Ах, как мы любим тьму

Гоголь, видя до боли знакомый силуэт, подошёл ближе к нему, шутливо откланялся, снимая шляпу, улыбаясь и тут же чувствуя на своей щеке приятные поглаживания, ластясь к ним, словно кот, выпрашивающий ласки после долгой разлуки с своим хозяином, который невесть куда уехал, оставив его. –Все закончилось, Федь.. Ты смог. –Мы смогли. Достоевский кивнул ему, притягивая к себе, приобнимая, расслабленно уложил голову на плечо и прикрыл глаза, ощущая на своей спине горячие руки, сжимающие его так крепко, будто желая стать с ним единым целым. Да, они это сделали. Больше никто их не потревожит. Они могут вернуться домой. Фёдор немного отстранился от него, убирая в сторону повязку и вовсе снимая её, отбрасывая куда-то в сторону, заглянул в разноцветные радужки любимых глаз и расплылся в мягкой улыбке, заправляя прядь белоснежных волос тому за ухо. Оказывается, он так скучал по этому. Так привык быть один, что совсем замотался в своих делах и теперь, вновь встретившись, вселенская нежность накатила на него необычно легко. –Помнишь наш уговор? Николай подался вперед, оставляя на кончике носа нежный поцелуй, и опустил ладони тому на талию, укрывая своим плащом, словно желая защитить, укрыть от холодного ветра, которого и в помине здесь не было. –Помню. Достоевский хмурится, но кивает, позволяет себе обнимать дорогого человека несколько дольше обычного, знает, что оттягивать момент просто не имеет смысла, что ничего не исправить, что они не могут взять свои слова назад, просто потому что так многое поменялось, что они не успели за этим уследить, что всё пошло наперекосяк, что теперь вдвоём, вместе, им не спастись. Гоголь качает головой, первый делает шаг назад, не убирает рук и так смотрит-смотрит-смотрит, что у Фёдора всё внутри переворачивается от тревоги, к которой он банально не подготовился. Нет-нет-нет, всё не должно было кончиться именно так! Должен быть другой способ! Почему они не подумали об этом раньше?! Николай отводит взгляд, дабы не видеть чужого замешательства, не хочет отступить, они так давно всё решили, что отказаться было бы позорной ошибкой; он молча достаёт из рукава кинжал, снимает перчатки до жути медленно, бросает их на землю и обнажает клинок, несколько секунд вглядываясь в собственное отражение в холодной стали, чувствуя, как отчаяние стремительно подступает к горлу. До чего же они дошли? Гоголь насилу поднимает взгляд, встречаясь с аметистами родных глаз, так и замирая, как зачарованный смотрит, тонет в их глубине и не может пошевелиться, он ещё ничего не сделал, но в сердце уже так больно-больно-больно, что он хочет бросить всё, оставить это где-то там, позади, и уйти вместе в новую жизнь, но просто не смеет. Достоевский почти ласково берёт его за руку, подносит к своему лицу, целуя костяшки так, что на бледных щеках на секунду промелькает смущение, и подносит нож к своей груди, уперевшись остриём прямо напротив сердца, разжимая пальцы на запястье, позволяя сделать всё самому, всё же не стоит никого принуждать. Рука почти дрожит, Николай собирается с мыслями, до побеления костяшек сжимает в пальцах рукоять, он просто не может взять и сделать то, о чем столько времени мечтал, не может представить сейчас, когда цель так близко, когда он вот-вот познает то, к чему долгие годы стремился, сделать один-единственный шаг оказывается так трудно, что он отмирает только тогда, когда его ласково начинают гладить по щеке. –Давай же.. Чего стоишь? Фёдор любовно чуть ли не шепчет, словно рассказывал свою самую сокровенную тайну, и хрипло закашливается, когда острый кинжал входит в него по самую рукоять, он хватается за чужие плечи, сплевывая кровь, хмурится, царапает кожу через одежду неровными ноготками, и мычит, чувствуя на губах до боли нежный поцелуй, почти кричит, когда Гоголь случайно задевает рукой нож, уже отпустив его, и зацеловывает его лицо, пачкаясь в чужой крови, опускает на свои колени, садясь на землю, пытается всё исправить, быстро шепчет, кажется, сам не разбирая, что говорит, гладит по щекам, зарывается пальцами в тёмные волосы, когда его хватают за запястья и не дают достать из груди кинжал, неподдельно плачет и снова целует, чувствуя на языке слишком много крови, но жмётся ближе и отстранется, давая натужно прокашляться, упираясь своим лбом в чужой. –Федь.. Федя.. Федя-Федя, умирать больно?.. Николай нервно улыбается, гладит его по рукам, внимательно смотрит размытым взглядом, словно может что-то увидеть сквозь пелену слëз, и так нежно-нежно касается его щеки, стирая с лица кровь, что Достоевский лишь улыбается ему в ответ и слабо мотает головой, прикрывая глаза. –Как комарик укусит.. Гоголь знает, что ему безбожно врут, но кивает и расслабляется, словно слепо верит, целует его ещё раз, уже не чувствуя никакого ответа, и сжимает вместе чужие холодные ладони, оставляет прикосновения губ на его костяшках и тонких музыкальных пальцах, прижимает к груди, что-то неразборчиво лепечет и сам же кричит, сжимая в руках собственную одежду, его почти буквально разрывает изнутри, выворачивает наизнанку и вдруг становится так легко, так приятно свободно, что он снова начинает улыбаться. Он подставляет лицо под мягкие лучи света, тянется к нему, не чувствуя ничего, кроме облегчения, будто забывает о том, что его в эту минуту тяготило, и закрывает глаза, позволяя себе исчезнуть. Фёдор пустым взглядом смотрит на собственное сморщившееся тело и прикладывает ладонь к груди, закрывает глаза, чувствуя, как начинает кружиться голова, перед ним мелькают сотни, нет, тысячи воспоминаний, их так много, что они вихрем проносятся мимо него, не давая ухватиться ни за одно из них, появляются на долю секунды и пропадают, оставляя после себе лишь терпкое послевкусие, заставляя почти болезненно впиваться пальцами в свои плечи, судорожно обнимая, Достоевский наклоняется вперёд, упираясь лбом в холодную землю и так неистово кричит, будто его режут изнутри, чувств слишком много, их так сложно удержать, когда понимаешь, что именно чувствовал к тебе человек, которого ты полюбил, как он мучился, как он боролся с самим собой, что всё это кажется простой ошибкой, что нужно было сделать вид, что ничего не было, что никакого уговора между ними никогда не существовало, что, когда Гоголю приснился кошмар, нужно было остаться с ним, а не прогнать, услышав в его словах ложь, что стоило на кухне не отвернуться от него, а позволить поцеловать перед отъездом, Фёдор, оказывается, столько всего упустил, что вина душила его, оседала на стенках подсознания, заставляла снова кашлять, сглатывая собственные слезы, до крови царапать кожу, оставляя синяки, и закутываться в плащ, словно это могло хоть немного спасти его, укрыть от этого мира, вернуться на несколько минут назад, уговорить, помешать, обнять ещё раз, увести куда-то далеко-далеко, домой, туда, где их никто не потревожит. Но ход уже сделан. Эта партия обошлась ему слишком дорого.