Звëзда.

Прошло четыре месяца. Это смешной срок. С одной стороны — ничего не меняется. С другой — меняется всё. Такемичи больше не вздрагивал, когда находил свои носки на стуле или под подушкой. Ну, почти не вздрагивал. Он привык, что его вещи живут своей жизнью: футболки перекочевывают в шкаф Кэмико, зарядка для телефона исчезает в неизвестном направлении, а единственная кружка с нормальным объемом вечно стоит на подоконнике с засохшим чаем. Он привык иногда просыпаться ночью от бормотания из соседней комнаты. Кэмико говорила во сне странные вещи. Иногда разборчиво — «манго... не то, кислое, а мороженое...», иногда просто набор звуков, будто она пыталась объяснить что-то важное на несуществующем языке. Он привык и к этому. А ещё он привык к её готовке. — Такемичи! — голос из кухни звучал требовательно, но без злости. Скорее как объяление победы. — Тарелки! Он вздохнул и пошел мыть посуду. Потому что если не он — не помоет никто. Кэмико умела готовить. Вернее, она умела делать что-то с продуктами, в результате чего появлялась еда. Вкус этой еды был непредсказуем, как русская рулетка. Вчерашнее карри оказалось обжигающе острым, хотя перца она не добавляла в таких количествах. Позавчерашний суп пах базиликом — откуда у неё базилик, он так и не узнал. — Ты проверяешь наши желудки на прочность? — спросил он как-то, доедая очередной кулинарный эксперимент. Было вкусно, пряно, но кисло, от чего щёки приятно потеплело. — Ага, — серьёзно кивнула Кэмико, ставя себе вторую порцию. — Выживают сильнейшие. Но готовила она каждый день. И каждый день он ел. Потому что это было её. И потому что, кажется, ей самой нравилось. Даже когда рис поджарился, а овощи превращались в кашу, которую она превращала в пюре. она смотрела на результат с гордостью человека, который победил стихию. За четыре месяца они всё ещё привыкали друг к другу, но перестали быть чужими, случайными встречными.

***

В тот день они проснулись в обед. Такемичи лежал на раскладушке в гостиной и смотрел в потолок. За окном было серо, но тепло — середина дня, солнце пробивается сквозь облака. Он уже почти задремал снова, когда дверь скрипнула. Кэмико стояла на пороге. Волосы торчали во все стороны — золотые кудри, нечесаные после сна, создавали вокруг головы эффект одуванчика. На ней была уже домашняя, а не пижамная, одежда. Туника, скрывающая кисти рук, темные лосины и носки. Она щурилась от дневного света, покачиваясь, ещё на ваттных ногах, подошла к брату.. — Таке, — сказала она хрипло спросонья. — Приготовь поесть. — Доброе утро, — он сел на раскладушке. — Я прослушал или не понял: ты сказала «пожалуйста»? Или поздоровалась? Кэмико моргнула. Соображала она после сна долго — это он уже выучил. Минимум две минуты она существовала в режиме «включение системы». Такемичи сам чувствовал как глаза слипаются и горят, а горло пересохло — Пожалуйста, — повторила она механически. — Приготовь. Есть хочу, ту яичницу , которую ты готовил на прошлой недели. Она развернулась и ушла обратно в свою комнату — досыпать, умываться или просто постоять столбом, Такемичи не знал. Он вздохнул, натянул носки (те самые, жёлтые, греющие душу и пятки) и поплёлся на кухню. Яичница с зеленью. Рис, клейкий, как им обоим нравилось. Чай. Проще некуда. Кэмико выползла через двадцать минут, уже более-менее живая, с мокрым после умывания лицом и всё теми же пушистыми, но менее торчащими волосами — расчёска явно сыграла в ничью в битве с её волосами. Она молча села за стол и начала есть. — Спасибо, — буркнула в тарелку. — О, чудо, — протянул Такемичи, наливая себе стакан воды. — Вежливость. Она показала ему язык и продолжила жевать. Ели они молча. Такемичи чувствовал, как глаза слипаются вновь — просидел весь вчерашний вечер, да и ночь, над комиксами. На них в прошлых жизнях времени не было совсем, а теперь и желание есть, и чувство того, что он кому-то что-то должен, пропало. — Пошли гулять, — сказала Кэмико, когда тарелки опустели. Она встала, начиная собирать со стола ложки и палочки. Такемичи лишь откинулся на стуле. Негласное правило: собирает со стола и вытирает она, посуду моет он. — Зачем? — Потому что ты лежишь целыми днями. — Я не целыми днями, — поправил Такемичи, но уже встал, направляясь в сторону шкафа в коридоре. Там уже понемногу располагались его вещи. Свою комнату Кэмико берегла как птица своё гнездо. — Я только утром. — Сейчас обед. Такемичи вздохнул и полез искать свою ветровку. Кэмико собрала всё, закинула напоследок кусочек яичницы в рот и пошла за курткой. Закутывалась она дольше Такемичи — всю зиму ходила одетая в три слоя. Видно, к холодам она не так приспособлена, как он, или болеет часто. Да, у неё до сих пор немного заложен нос. И вот наконец они вышли, прошли по тихим, но светлым от работающих фонарей переулкам, которыми пользовались только местные жители, и вышли на основную улицу спального района. Они шли по улице, и Кэмико, как всегда, крутила головой во все стороны. Рассматривала здания, вывески, прохожих. Такемичи шёл рядом, засунув руки в карманы, и думал о том, что мог бы сейчас досматривать сон. Хороший сон, без кошмаров. Последнее время они снились реже. Может, потому что он спал не один в квартире. Может, потому что знал: если закричит — кто-то придёт. Потрясёт за плечо, придушит подушкой за то, что разбудил своими вскриками, и подаст стакан воды. — Смотри, — Кэмико тронула его за локоть. Они проходили мимо небольшого скверика. У забора, прямо на асфальте, сидела кучка детей — трое, младшеклассники. Они склонились над чем-то, и их лица выражали смесь восторга и растерянности. Такемичи подошел, присмотрелся и увидел Комочек. Маленький, грязно-рыжий, пушистый комочек на асфальте. Котёнок. Совсем крошечный, месяца два от силы, и худой до прозрачности. Дети тянули к нему руки, но боялись трогать — просто рассматривали, переглядывались, перешёптывались. Такемичи смотрел секунду. Потом развернулся и пошёл в сторону круглосуточного магазина через дорогу, поймав понимающий взгляд сестры. Кэмико даже не удивилась. Она просто шагнула к детям. — Приветик! Дети дёрнулись одновременно. Трое пар маленьких глаз уставились на неё с одинаковым испугом. Воспитание говорило: незнакомый взрослый, к которому надо обращаться почтительно. А тут какая-то немного растрёпанная от ветра девушка со светлыми волосами и дружелюбной улыбкой. — З-здравствуйте, — выдавил самый смелый, мальчик лет семи. За его спиной спряталась девочка, второй мальчик неуклюже качнулся и отодвинулся от комочка на пару шагов. — Красивый котик, — Кэмико присела на корточки рядом. — Он ваш? — Н-нет, мы просто увидели... — Он худой, — девочка за спиной у брата, судя по внешности, шмыгнула носом. — Мы хотели покормить, но у нас ничего нет. Кэмико кивнула, будто это был самый важный разговор в её жизни. Она протянула руку к котёнку, тот зашипел, но даже не сдвинулся с места — сил не было. Она не стала настаивать, просто убрала руку и осталась сидеть рядом, рассматривая его так же внимательно, как дети. Такемичи вернулся через пять минут. В пакете было две пачки мягкого корма для котят, маленькая бутылка воды и одноразовая миска. Он протянул это Кэмико, даже не спрашивая. Девушка открыла корм, стараясь не запачкать пальцы. Она поставила еду, дети рядом затаили дыхание. Кэмико же принюхалась к пальцам, надеясь, что запах курицы с корма не останется на руках. Не остался, чисто. Котёнок сначала не реагировал. Потом запах, видимо, дошёл до его крошечного мозга. Он дёрнул ухом, приподнял голову и... пополз. Именно пополз, потому что на лапах держался плохо. Дети замерли, боясь дышать. Котёнок ткнулся носом в миску, лизнул, и через секунду уже ел так жадно, что казалось, сейчас захлебнётся. Кэмико стояла рядом и молча смотрела. Дети с другой стороны хоть и были рады, не подходили ближе. А Такемичи стоял чуть поодаль, наблюдая за ними обоими. — Он без мамы, — сказала девочка тихо. — Мы давно тут играем, мамы не видели. Дети проводили с ними ещё минут десять, наблюдая, как котёнок ест, потом пьёт воду, потом просто сидит, умываясь маленькой лапкой. Когда пришло время расходиться, они попрощались серьёзно, по-взрослому, и убежали. На прощание девочка помахала ручкой, бросила последний взгляд на комочек, который теперь любопытно рассматривал людей, и убежала. Кэмико посмотрела на Такемичи. — Идём? — Идём. Котёнок остался сидеть на асфальте.

***

А Ханагаки прошли ещё пару кварталов, купили мороженое, посидели в парке. Кэмико что-то говорила о своём классе, о каком-то странном мальчике, который вечно сидит и хмурится, и что у того прическа стрёмная. Такемичи слушал вполуха и думал о своём. О том, что вот она, жизнь. Простая. Обычная. Без прыжков во времени, без банд, без смертей. Просто мороженое и сестра, которая видит в прическах одноклассников что-то важное и смешное. Когда они возвращались тем же маршрутом, котёнок сидел на том же месте. — Он не ушёл, — сказала Кэмико. — Вижу. Котёнок поднял голову и посмотрел на них. Взгляд был странный — не просящий, не испуганный. Просто смотрящий. Будто он ждал. Такемичи вздохнул и пошёл дальше, девушка пошла за ним. Котёнок встал и поплёлся следом. Они прошли метров двадцать. Котёнок плёлся, спотыкаясь на ровном месте, но не отставал. Кэмико то и дело разворачивалась, смотрела на малыша, потом на спину брата. — Таке, — Кэмико остановилась. — Я знаю. — Он идёт за нами. — Я вижу. — Таке. — Что? — У нас есть балкон. Такемичи закрыл глаза. Посчитал до пяти. Открыл. — Ты понимаешь, что это ответственность? — он развел руками, будто демонстрируя объемы работы. — Кормить, убирать, к врачу возить... — Ты уже купил корм, — резонно заметила Кэмико. — Два пакета. — Это не значит... — И миску. — Миска одноразовая! Кэмико смотрела на него своими прямыми глазами, прямо в душу. Выглядело жутко — будто она готова прорыть в нем туннель до его согласия. В них не было мольбы. В них было спокойное знание: ты уже согласился, просто ещё не понял. А я помогу тебе понять. Такемичи снова посмотрел на котёнка. Тот сидел на асфальте в трёх метрах от них и вылизывал лапу. Худой, грязный, бесконечно маленький и совершенно беззащитный. Он вспомнил, как сам лежал на асфальте сотни раз. Каково это — когда все вокруг большие, страшные и кровожадные. Когда каждый день дается с трудом. Котенок исхудал телом, а Такемичи каждый раз худел душой. — Чёрт, — выдохнул он. — Ладно. Но убирать за ним будешь ты. — Договорились. И не выражайся.

***

Вечером на балконе стояла картонная коробка с подстилкой из старой футболки Такемичи. В коробке лежал рыжий отмытый комок и урчал так громко, будто внутри работал маленький моторчик. Кэмико сидела рядом на полу балкона, поджав ноги, и смотрела на городские огни. — Как назовём? — спросила она. — Микан, — буркнул Такемичи из комнаты. — Почему? — Ты говорила во сне про мандарины. В первую неделю. Кричала, что их украли. И он рыжый. Кэмико засмеялась. Тихо, почти беззвучно. — Значит, Микан... мандарин? — повторила она, пробуя новое слово на вкус. — Идёт. Такемичи вышел на балкон, встал рядом. В руках у него были две кружки с чаем. Одну он протянул сестре. — Держи. — Спасибо. Они пили чай, слушали урчание Микана и смотрели, как в городе зажигаются огни. Холодный воздух щипал щёки, но внутри было тепло. Такемичи промолчал, когда Кэмико потянулась в коробку, проводя пальцем по шейке малыша. Он просто стоял рядом и смотрел на огни. Микан во сне перевернулся на другой бок и заурчал громче.