Сквозь дождь и тьму

Позже в ту же ночь, сидя одна в кабинете с кружкой давно остывшего чая, Гермиона вдруг нахмурилась, глядя в записи студентов. Неизвестно почему, но в голове всплыла старая папка с отчётами Министерства. Та самая, где говорилось о Лестрейнджах и об артефакте — использующем кровь родственников, чтобы связывать души. Магия редкая, древняя и крайне опасная. Но… она не могла вспомнить — пошла ли тогда до конца? Посетила ли дом? Или нет? Мысль не давала покоя. Уже утром Гермиона перенеслась к тому самому месту — особняку Лестрейнджей в Уэльсе. Теперь это были лишь руины, обившиеся травой, с обвалившимися стенами и щербатыми арками. Ветер стонал между колонн, как будто напоминал о призраках прошлого. Она стояла на пороге, словно перед воспоминанием, которого у неё никогда не было. Дождь моросил, цеплялся за волосы, стекал за ворот. Гермиона медленно вошла, ступая осторожно, чувствуя, как от камня под ногами веет старой, тяжёлой магией. Подвал. Именно туда вели чертежи. Где-то среди обрушенных ступеней, полузасыпанных кирпичами и илом, она нашла старую нишу в стене. Заклинание обнаружения сработало почти сразу — древние защитные руны вспыхнули на миг и тут же погасли. И там, под слоем пыли и грязи, лежал амулет. Каменная спираль. Холодный, гладкий. В воздухе задрожал привкус меди, как от крови. Гермиона медленно выдохнула. Всё внутри как будто застыло. — Значит, всё-таки… — прошептала она, не договаривая. Только смотрела на артефакт и чувствовала, как грудь медленно отпускает. Потому что если он здесь — значит, его не использовали, а значит… Значит, Беллатрикс… Но мысль не успела оформиться. Стоило ей произнести про себя это имя, как внутри что-то дрогнуло. Еле заметно. Как будто её имя отзывалось. Не зовом. Не звуком. Как будто это имя всё ещё принадлежало кому-то живому. Гермиона покачала головой и закрыла артефакт в зачарованный контейнер. Может, просто привычка. Может, память тела. А может — что-то другое. Но в тот момент она убедила себя, что всё закончено. Беллатрикс Лестрейндж мертва. Она сделала шаг к выходу. Дождь всё ещё падал, но теперь воздух был тише. Почти спокойно. Почти. На следующий день она проснулась рано, как обычно, и отправилась на лекцию по защите от разрушительных ритуалов. Урок прошёл как всегда — студенты спорили, тренировались, поднимали щиты, спорили о тактике. Но где-то в середине занятия Гермиона на мгновение потеряла мысль. В толпе студентов — рывок. Взгляд. Кто-то с тёмными волосами, кто-то, кто двигался с той же хищной точностью, как она помнила… Она моргнула — и ничего. Обычная девушка. По-видимому, дочь итальянского мага, изучающая боевую магию. Никакого сходства. Но сердце на миг сделало лишний удар. Вечером, перебирая старые материалы по магии крови, она вдруг наткнулась на лист с гравировкой. Спираль. Та самая. Амулет, что теперь хранился в глубинах архива Академии, лежал рядом, и Гермиона провела по нему пальцами, ощущая ледяную гладкость камня. И тогда, без предупреждения, вспышкой обрушилось воспоминание — не резкое, скорее, как отблеск огня в темноте. Мгновение. Тишина. Зелёное пламя, шаги по камню, голос, такой знакомый, низкий и хищный… Она резко выпрямилась, будто только что отдернула руку от горячего. — Что это было?.. — прошептала она вслух. Но память тут же ушла, как вода сквозь пальцы. Остался только пульс в висках, слишком быстрый. И тревога — как слабый звон, который невозможно определить, но сложно игнорировать. Она убрала амулет обратно в контейнер. Но теперь, закрывая его, чувствовала, будто не она смотрит на него — а он на неё. Несколько дней спустя, в аудитории зелий Академии Грейнджер, царило оживление. Профессор Мерис, строгая, но справедливая ведьма из Ирландии, проводила практику по варке Амортенции — самого известного любовного зелья. В помещении витали тонкие, разношёрстные ароматы: кто-то уловил запах горячего шоколада, кто-то — свежескошенной травы, а кто-то и вовсе признался, что почувствовал запах чернил и яблочного пирога. Гермиона зашла в класс случайно — шла проверить расписание, но притормозила у приоткрытой двери. Внутри — студенты склонились над котлами, пар медленно клубился по воздуху, закручиваясь спиралью. — О, профессор Грейнджер, — заметила Мерис с улыбкой. — Хотите присоединиться? У нас сегодня особый урок: зелье, что раскрывает сердце. Гермиона только махнула рукой и хотела было уйти, но вдруг из глубины зала дунул лёгкий ветерок — и с ним к ней донёсся аромат. Она замерла. Запах старой кожи и табачного дыма, смешанный с лёгкой горечью полыни и пряной нотой гвоздики. Сердце сделало удар. Потом второй. Потом затрещало в ушах, как гром в летнюю грозу. Она знала этот запах. Точнее — чувствовала, как будто знала. Но не могла вспомнить откуда. — Профессор? — тихо спросила Мерис, подходя ближе. — Всё в порядке, — быстро ответила Гермиона и выпрямилась. — Просто… мимо проходила. Но когда она вышла из класса и прикрыла за собой дверь, то остановилась в коридоре. Сделала глубокий вдох. Запаха уже не было. Но внутри что-то продолжало отдаваться эхом. Как будто где-то, в какой-то другой жизни, она когда-то стояла вот так же. Среди запахов. И среди них — был именно этот. Живой. Глубокий. Необъяснимо родной. Позже, уже вечером, Гермиона сидела у себя в кабинете, пытаясь сосредоточиться на составлении расписания. Перо не слушалось. В мыслях снова и снова возвращался тот запах. Он не был просто сочетанием аромата — он был ощущением. Воспоминанием без образа. Пульсом под кожей. Она взяла пергамент, отложила в сторону. И не выдержала — открыла ящик, достала старый флакон с остатками Амортенции, запечатанный после занятия. Приложила к нему нос, осторожно, будто боялась вдохнуть слишком много. Запах был тот же. Старая кожа. Табачный дым. Полынь и гвоздика. Он окутал её, пробрался под ребра, запульсировал в висках. — Кто ты? — выдохнула она в темноту комнаты. — Почему ты осталась? И в этот момент где-то в глубине сердца, в самом его основании, словно дрогнула едва заметная струна. Её тело знало ответ. Но разум по-прежнему молчал.

***

Через несколько дней в Академии состоялся закрытый вечер — встреча с потенциальными спонсорами. Большой зал, украшенный парящими огнями и тихой арфовой музыкой, напоминал скорее научный форум, чем бал. На стенах — живые гобелены, демонстрирующие сцены из жизни студентов, исследовательских экспедиций и лабораторий. На столах — миниатюрные проекции планов нового крыла кампуса, зала зелий, астрономической обсерватории и маггловско-магического Центра сотрудничества. Гермиона стояла в центре, в строгой тёмной мантии, но без лишнего формализма — только старая заколка в волосах выдавала в ней ту, кто не привык отдыхать. Она держала в руках витую палочку, которой вела проекции на стенах, и говорила не спеша, с расстановкой, глядя каждому в глаза: — Академия — это не просто школа. Это место, где мы впервые соединяем магическое образование с этикой, исследованием, научной точностью. Мы учим студентов не просто колдовать, а понимать, почему магия работает. И — как сделать так, чтобы она больше не разрушала. Она провела рукой в воздухе, и перед гостями вспыхнула голография — ученица, накладывающая заклинание регенерации на вымершее растение. Пожилая ведьма в красной мантии с интересом наклонилась ближе. — Мы хотим построить Лабораторию живой материи. Объединить зельеваров, целителей и травников, чтобы они создавали не просто лекарства, а системы устойчивого взаимодействия с природой. Чтобы магия больше не брала — а возвращала. Аплодисменты прозвучали сдержанно, но искренне. Гермиона продолжила: — У нас уже есть программа ментального восстановления для пострадавших в дуэлях и заклятиях. Но нужно расширение — отдельный корпус для нейромагических практик. И — — она сделала паузу — новая библиотека. Не просто хранилище книг, а архив открытых знаний. Без замков. Без крови на обложках. Кто-то усмехнулся. Но в её взгляде не было ни злости, ни насмешки — только вера. И сила. — И наконец, — она чуть приглушила голос, но сделала шаг ближе к центру, — нам нужно пространство для будущего. Место, где маггловские и магические дети будут учиться вместе. Не через сто лет. А сейчас. Она закончила, и в зале повисла тишина. А потом — медленные, вдумчивые аплодисменты. И именно в этот момент Гермиона заметила женщину у задней колонны. Её пальцы держали бокал, взгляд был пристальный, но спокойный. Волосы светлые, идеально уложены. Мантия цвета чёрного жемчуга. Нарцисса Малфой. Они встретились взглядами. И в этот миг Гермиона будто бы снова увидела ту самую подпись. И снова — то ощущение. Что-то близкое. Забытое. Нарцисса чуть наклонила голову — знак признания. И Гермиона, не зная почему, ответила таким же лёгким кивком. Без слов. Но с чем-то в груди, что не было просто благодарностью. Через несколько минут, когда гости начали расходиться по залу, Нарцисса подошла ближе. Медленно, будто давая Гермионе время заметить её шаги. — Мисс Грейнджер, — произнесла она с лёгкой, почти светской улыбкой. — Это было… вдохновляюще. Даже для тех, кто считал, что уже ничто не может удивить. Гермиона чуть растерянно улыбнулась: — Спасибо. Это… неожиданно слышать от вас, миссис Малфой. Нарцисса кивнула, останавливаясь рядом. В её лице не было холодности, которая когда-то отличала её. Наоборот — странное, почти тёплое выражение, с ноткой мягкой иронии. — Возможно. Хотя, думаю, мы обе давно вышли за пределы прежних ролей, не так ли? Гермиона кивнула. Но внутри было смешение чувств. Эта женщина была частью тех времён, которые она вспоминала с горечью. И всё же сейчас — в этом зале, среди света и молодых голосов — Нарцисса казалась совсем другой. — Мне всё ещё сложно… примирить ваше прошлое с этим настоящим, — осторожно сказала Гермиона. — Мне тоже, — спокойно ответила Нарцисса. — Но мы ведь не обязаны быть теми, кем нас запомнили. Мы имеем право быть теми, кем стали. Пауза. Они обе смотрят на гобелен, где юный студент выводит на траве магический символ, и его заклинание превращается в орнамент из света. — Я знала, что вы однажды откроете нечто подобное, — добавила Нарцисса тихо. — Но вы превзошли даже мои ожидания. Гермиона почувствовала странное тепло от этих слов. Не фальшивое. Почти родственное. И снова — неясный укол в памяти. Как будто уже слышала нечто подобное. Когда-то. Где-то. — Вы вложились в Академию? — спросила она. Нарцисса лишь улыбнулась: — Я лишь поддержала то, во что верю. А иногда… сердце подсказывает правильнее, чем разум. — Даже если разум говорит, что не стоит доверять? — спросила Гермиона. Нарцисса посмотрела на неё чуть пристальнее. — Особенно тогда, — ответила она. И на мгновение в их взглядах было что-то молчаливое. Общее. Без объяснений. Только осадок в душе, как пепел после огня. И тепло — неожиданное, но странно уместное.

***

— Я до сих пор думаю, что ты сошла с ума, — сказала Джинни, лёжа поперёк кресла в комнате Гермионы, у которой пол был усыпан наспех выброшенными мантиями. Гермиона, стоя перед зеркалом, критически прищурилась на своё отражение — чёрная мантия с серебряной вышивкой казалась слишком «деловой», бордовая — «слишком вечерней», а зелёная — просто вызывающей. — Ты представляешь, что скажет Гарри, когда узнает, с кем ты идёшь на ужин? — продолжала Джинни, вертя в пальцах хрустальную пуговицу. — Нарцисса Малфой. Женщина, которая во время войны смотрела на нас с таким лицом, будто мы грязь на подмётках. — Возможно, потому что тогда я действительно была грязью на чьих-то подмётках, — мрачно заметила Гермиона, стаскивая мантии с плеч. — А сейчас, знаешь, всё как будто… иначе. Она изменилась. — Или очень хорошо играет, — парировала Джинни, поднимаясь и подходя ближе. — Ты ей веришь? Гермиона замерла. Посмотрела на своё отражение. Потом на Джинни. — Я не знаю. Но я чувствую. И это чувство не пугает. Это хуже. Оно интересно. — О, нет. Ты заинтригована, — фыркнула Джинни. — Вот где настоящая магия: Нарцисса Малфой сумела стать интересной Гермионе Грейнджер. Обе хихикнули, и напряжение на миг рассеялось. Гермиона снова вернулась к гардеробу, пробегая пальцами по тканям. — Я хочу что-то нейтральное. Но не скучное. Элегантное, но… даже не знаю. — Ага, и чтобы сама себя не выдала, но выглядела, как будто точно знаешь, с кем ужинаешь. — Джинни вытащила из груды серо-синюю тунику из лёгкого шёлка с высоким воротом и едва заметной вышивкой вдоль манжет. — Вот. Это. Под пояс и с этими сапогами. Гермиона примерила, посмотрела на себя в зеркало. Цвет подчеркивал её глаза, ткань ложилась свободно, но благородно. Взрослая. Сдержанная. Мягкая — но не уязвимая. — Да, — сказала она. — Подходит. — Знаешь, может, ты и правда умеешь видеть в людях что-то, что они прячут. Даже если они зовут тебя на ужин в изысканной гостиной и когда-то были на другой стороне баррикад. Гермиона посмотрела на себя в зеркало ещё раз. И тихо сказала: — Иногда прошлое не исчезает. Но, может, ужин — это способ услышать, кем человек стал, а не кем был. Джинни улыбнулась, откидываясь в кресло. — Ладно. Только пообещай, что если вдруг начнётся дуэль, ты хотя бы не испортишь тунику. — Обещаю, — усмехнулась Гермиона. — Если только она не начнёт первой.

***

Гермиона стояла у чёрных ворот Малфой-Мэнора. Она сделала глубокий вдох. Скрип кованых створок будто прозвучал в ней — напоминание. Но не страх, нет. Что-то другое. Волнение? Или — неуютное узнавание. Кикимер встретил её у дверей. — Добро пожаловать, мисс Гермиона, — сказал он с лёгким поклоном. — Рад снова вас видеть. Гермиона едва заметно моргнула. Снова? Она не спросила. Но мысль застряла где-то на границе сознания, свербя. — Спасибо, Кикимер, — произнесла она спокойно. Голос звучал увереннее, чем чувствовалось внутри. Она вошла — и удивилась тому, как легко ориентировалась. Как будто не в первый раз ступала по этим коридорам, не впервые скользила пальцами по холодным перилам лестницы. Всё здесь казалось… знакомым. Слишком. Нарцисса ждала её в гостиной — комната была тёплой, без излишеств, с книгами и мягким светом от парящих светильников. — Ты пришла, — сказала она просто. Без пафоса. — Я же обещала, — ответила Гермиона, снимая плащ. — Хотя всё это… немного странно. Нарцисса улыбнулась. — Странность — это почти традиция в этом доме. Они сели. Стол был уже накрыт: лёгкие блюда, свечи, бокалы с вином, пар от ароматного супа поднимался в такт дыханию. Атмосфера была удивительно… домашней. — Ты ведь не ожидала уюта, правда? — тихо спросила Нарцисса, наливая вино. — Честно? Нет. Я ожидала больше золота. И больше холодного. — Это было раньше. Теперь здесь живёт… просто семья. Хотелось бы верить. Стук шагов по полу. Драко появился в дверях. Его взгляд сразу упал на Гермиону. Выдержанный, ровный. — Грейнджер, — коротко кивнул он. — Малфой, — так же ровно отозвалась она. Он подошёл к столику и налил себе воды. Некоторое молчание повисло между ними, но Нарцисса прервала его мягким: — Садись, Драко. Мы только начали. Он сел, не выказывая ни раздражения, ни особой радости. Но что-то в его плечах, в расслабленности рук на столе, выдавало: он не так уж напряжён. — Ты изменилась, — сказал он неожиданно, глядя в бокал. — Ты тоже, — ответила Гермиона. — У тебя раньше не было чувства меры. Сейчас — слишком много меры. Нарцисса хмыкнула. Напряжение будто рассосалось, как пар над супом. Они говорили — о погоде, о политике, даже о студентах Академии. Постепенно разговор становился живым, тёплым, почти домашним. — Я слышала, что у тебя теперь в библиотеке книги сами по себе перелистываются? — спросила Нарцисса, подливая Гермионе вина. — Не совсем, — усмехнулась та. — Они просто настраиваются на читателя. Иногда даже ворчат, если их читают невнимательно. — То есть в них больше интеллекта, чем в некоторых моих бывших однокурсниках, — бросил Драко, откинувшись на спинку стула. Гермиона фыркнула, не удержавшись: — Теперь понятно, откуда пошли слухи про говорящие учебники в Министерстве. — Это ты ещё не слышала, как один из них назвал меня «устаревшей формой преподавателя», — вставила Гермиона, и все рассмеялись. Нарцисса смотрела на них с лёгкой улыбкой. Этот вечер был не про воспоминания. Он был про настоящее — неожиданное, но настоящее. — Ты действительно многого добилась, — мягко сказала она. — И я рада, что могу это видеть. Рада, что ты пришла. — А я рада, что всё это… не ловушка, — ответила Гермиона. — Признаюсь, часть меня ожидала, что кто-то выскочит из-за ширмы и начнёт декламировать старые обвинения. — Прости, но я не тот, кто носит ширмы, — сухо заметил Драко. — Слишком мнущийся материал. — Да, а ты ведь всегда был за стиль, — усмехнулась Гермиона. — Я — за достоинство, — с надменной улыбкой сказал он, потом добавил тише: — Но рад, что ты пришла. Правда. И снова — не было тяжести. Только лёгкость. Удивительная, странная. Как будто что-то начиналось заново — но уже на новой земле. Так началась новая глава — не громкая, не оформленная официально, а тихая, как утренний чай. Ужин, начавшийся как одолжение вежливости, стал повторяться. Сначала — раз в месяц. Потом — дважды. Потом — без повода. Гермиона удивлялась, как быстро Мэнор перестал быть для неё местом из прошлого. В нём появилось что-то иное: тепло. Каменные залы стали менее гулкими. Кикимер — почти фамильярным. А Нарцисса… Нарцисса стала не просто собеседницей, а той, с кем можно было говорить долго. О книгах. О воспитании. О людях. И даже — о боли. Драко держался поначалу отстранённо. Но однажды, в одной из долгих бесед у камина, он вдруг сказал: — Знаешь, мне казалось, что я тебя помню совсем другой. — Это потому, что мы оба выросли, — ответила Гермиона, улыбаясь. После этого он стал оставаться дольше. Иногда приносил вино, иногда — старые вырезки из газет, над которыми они вместе хохотали. Иногда даже спорили — жарко, как в Хогвартсе, но теперь без яда. Они обсуждали политику. Реформы. Науку. Магию. Как-то обсуждение зелий плавно перетекло в спор о винах, и Нарцисса вытащила старую бутылку, которую хранила «на случай, если всё-таки наступит мир». Наступил. Смеялись. Пили. Разговаривали о пустяках. О серьёзном. О том, что казалось невозможным. Гермиона всё чаще ловила себя на том, что не хочет, чтобы эти вечера заканчивались. Что в этих стенах, среди свечей и старых кресел, есть нечто, что трудно назвать. Но это было. И однажды, уходя, она поняла: у неё снова есть место, куда хочется возвращаться. Люди, которых хочется видеть. И чувство, что даже самые невозможные вещи — могут стать частью жизни, если дать им шанс. Так ужины стали традицией. Однажды, после особенно долгого и весёлого ужина, когда Гермиона собиралась уходить, Драко догнал её в коридоре и вдруг сказал: — Грейнджер… Есть кое-что, о чём я давно думаю. Она остановилась, повернулась к нему. Он, как обычно, стоял прямо, но в глазах — нетипичная нерешительность. — Я хочу преподавать. У тебя. В Академии. Она удивлённо моргнула: — Преподавать? Что именно? — Защиту от тёмных искусств, — ответил он. — Или, точнее, как ты её называешь — защиту от разрушительной магии. Я многое изучал. Многое… переосмыслил. Я мог бы быть полезен. Гермиона смотрела на него долго, в поисках подвоха. Но подвоха не было. Только искренность. И чуть-чуть — гордости, за то, что он наконец решился. — Ты серьёзно? — Абсолютно. Я не просто «бывший Малфой». Я — тот, кто понял, как опасно не знать, как защищаться. И как важно — уметь различать магию разрушения и магию отчаяния. Я хочу делиться этим. Без морализаторства. Просто — чтобы кто-то не повторил мои ошибки. Гермиона кивнула. И, спустя короткую паузу, протянула руку: — Тогда добро пожаловать в Академию, профессор Малфой. Он пожал её руку. Коротко. И в тот самый момент, когда их руки соприкоснулись, Гермиона вдруг спросила, слегка прищурив глаза: — Слушай, а Джинни тут недавно вспоминала… Ты помнишь, как мы оказались в Косом переулке вместе? Она говорит, мы выглядели как старые друзья. А я этого вообще не помню. Драко замер. Не резко, но достаточно, чтобы это заметить. Его пальцы на мгновение сильнее сжали её ладонь, потом тут же ослабли. — Косой переулок? — переспросил он, глядя в сторону. — Это… давно было. Возможно, просто пересеклись. Гермиона нахмурилась: — Пересеклись — и ты нес мою сумку, как будто мы вместе живём? Он издал лёгкий смешок, будто хотел отшутиться, но в голосе звучала неловкость. — Знаешь, я… как-то вылетело из головы, что тогда была Джинни. Честно. Я думал, ты просто… не хочешь это вспоминать. Гермиона посмотрела на него внимательно. В её взгляде не было обвинения — только нарастающее чувство, что в её жизни были целые куски, прожитые, но забытые. — Может быть… — сказала она тихо.

***

Ночью ей приснился странный сон. Узкие улочки старого приморского города, залитые светом фонарей. И Беллатрикс рядом — не устрашающая, не безумная, а спокойная. В лёгком платье, босиком, волосы спутаны ветром, а в руках — корзина с персиками и сыром. Они смеялись. Неспешно шли вдоль лавок, спорили о сортах вин, пробовали хрустящий хлеб и цедили терпкое красное вино из стеклянной кружки. — Ты снова переплатила, — шептала Беллатрикс, качая головой. — У тебя всегда лицо «я-не-умею-торговаться». — А у тебя — лицо «я-сожгу-лавку-если-мне-не-скинут», — парировала Гермиона, смеясь. И Беллатрикс тоже смеялась. Такой её Гермиона почти не знала. Или… знала? Они остановились у набережной, и Беллатрикс вдруг взяла её за руку. Пальцы были тёплыми. И в том прикосновении было столько… дома. — Здесь тихо, — сказала она. Гермиона смотрела на волны. Слушала дыхание рядом. И чувствовала, как в груди расцветает нечто хрупкое и невозможное. Но в следующую секунду всё исчезло. Проснулась. Комната темна. Одеяло сбилось. Подушка влажная от пота. Сердце колотится, как будто она бежала. Или падала. — Что за фигня… — выдохнула она, приподнимаясь и уставившись в потолок. Сон исчез. Осталось только тепло в ладонях. И ощущение — будто это не выдумка. А что-то забытое. Реальное. Слишком реальное.

***

— Ты уверена, что не ела ничего подозрительного перед сном? — Джинни, сидящая на кухонном столе Академии, скептически приподняла бровь и сделала большой глоток кофе. Гермиона сидела напротив, обхватив ладонями чашку с чаем. Под глазами тень, волосы немного взъерошены. — Это был не просто сон, Джин. Он… был как воспоминание. Только я не помню этого. — Беллатрикс, лавки, босиком, персики? — Джинни подняла бровь. — Ну, не знаю. Это звучит как фантазия по версии кого-то, кто слишком долго не отпускал свою стрессовую сторону. Гермиона фыркнула: — Очень смешно. Но я говорю серьёзно. Это было… тепло. По настоящему. И у меня было ощущение, будто я там уже была. — Может, ты читала что-то похожее? Или видела картину, фильм? Иногда мозг лепит из кусочков. Гермиона покачала головой: — Нет. И дело даже не в образах. А в ощущении. Я чувствовала, как она сжала мою руку. Как будто… я знала эти пальцы. Джинни замолчала, немного сбитая с толку. — И ты правда думаешь, что это… было? — Не знаю. Но есть ещё кое-что. Гермиона встала, начала медленно ходить по кухне, как будто слова требовали движения. — Когда я была на уроке по зелье варению, когда они делали Амортенцию я почувствовала запах. Старой кожи, табачного дыма, полыни и гвоздики. Он был настолько отчётливым, что я до сих пор его помню. — Она остановилась, глядя на Джинни. — Я не знаю никого, кто пахнет так. Но сердце… сердце среагировало, будто это… важно. Джинни выпрямилась. — Ты думаешь, это может быть связано? — Я не знаю. — Гермиона вздохнула. — Но я не чувствовала ничего похожего с тех пор, как… как будто забыла, кого люблю. Понимаешь, как в сказке с проклятием памяти. Молчание. Потом Джинни, щурясь: — Подожди. А ты когда будешь снова у Нарциссы? Может… возьмёшь какую-нибудь вещь Беллатрикс. Шарф, книгу, не знаю. И понюхаешь. Посмотришь, почувствуешь ли что-то. Гермиона резко обернулась: — Ты сошла с ума? — А ты только что описала романтический сон с женщиной, которую ты помнишь только как психопатку. У нас уже база для тревоги. Гермиона покраснела: — Это не было… романтически. Это было… просто. Спокойно. Как если бы она… была другой. — Или ты была другой, — добавила Джинни. Молчание зависло над кухней. Потом Гермиона устало опустилась обратно на стул. — Нет. Это всё глупость. Я вряд ли бы влюбилась в Беллатрикс Лестрейндж. Даже в альтернативной вселенной. Джинни смотрела на неё внимательно. — Знаешь, Гермиона. Ты однажды уже сказала, что не веришь в невозможное. А потом основала школу на месте магических руин. Может… и тут не всё так просто. Гермиона закрыла глаза и приложила ладонь к лбу: — А может, я просто схожу с ума. — С твоей биографией — удивительно, что не раньше. Но ночи становились всё длиннее. И с ними — сны. Сначала редкие, потом — почти каждую ночь. Беллатрикс появлялась в них не как враг, не как кошмар. А как будто как тень кого-то родного. Они гуляли по рынкам, спорили у книжных лавок, смеялись у старых маяков, иногда просто сидели на склоне холма, глядя на море. Сцены менялись, но ощущение оставалось: тепло, нежность, тонкая, почти болезненная привязанность. Гермиона каждое утро просыпалась с дрожью, с пульсом в висках, и не могла объяснить, почему чувствует утрату, как будто что-то дорогое выскользнуло из рук. Сны были слишком реальны, слишком чётки. Она пробовала не придавать значения — но Джинни замечала. И Гермиона рассказывала. Сначала — сбивчиво. Потом — почти как исповедь. — Ты видела её? Опять? — спрашивала Джинни за завтраком. — Да, — хрипло отвечала Гермиона. — Мы читали вместе. В каком-то старом доме. Я… чувствовала, что это дом. Наш дом. Но он был будто из дымки. — И ты опять проснулась резко? — Как от толчка. Как будто кто-то вытолкнул меня обратно. Джинни только качала головой: — Гермиона, ты не хочешь всё же взять какую-то вещь Беллатрикс у Нарциссы? Хотя бы попытаться выяснить, что за запах ты почувствовала на Амортенции. Это уже не просто совпадение. — И что? — устало вздыхала Гермиона. — Если запах совпадёт — что это даст? Я же не поверю, что… могла… — Влюбиться? — прямо спрашивала Джинни. — Джинни! — вскидывалась Гермиона, но тут же опускала плечи. — Я не знаю. Я просто не знаю. Иногда мне кажется, что это я сама себе внушаю. Но потом… я чувствую её голос в ушах. Слышу, как она говорит «останься». Как будто это было. Когда-то. И я осталась. Или… почти осталась. Джинни подходила, обнимала её за плечи. — Может, ты не сходишь с ума. Может, ты просто начинаешь вспоминать. А Гермиона только шептала: — Но если я вспомню — что это изменит? — прошептала она, опуская взгляд на чашку. — Это ведь ничего не меняет. Она была Пожирателем смерти, Джинни. Опасной. И, даже если… даже если каким-то образом я действительно была… влюблена — это не отменяет того, что, будь она жива, она бы не бросилась ко мне с объятиями. Она бы, скорее всего, попыталась убить меня. Голос Гермионы дрогнул. Не от страха — от непонимания. От раздора между логикой и тем, что ночами подсказывало сердце. — Я не романтизирую, Джинни, — продолжила она. — Я помню, кем она была. И всё равно… не могу объяснить, почему мне кажется, что за тем всем было что-то ещё. Джинни смотрела на неё внимательно, но не спорила. Она знала: иногда страшнее всего — это не воспоминания. А моменты, которые в них не вписались. И всё же, однажды вечером, сидя в тёплой гостиной Малфой-Мэнора с чашкой травяного настоя в руках, Гермиона вдруг решила попробовать. Она прокручивала в голове, как бы ненавязчиво попросить вещь Беллатрикс. И — главное — зачем. — Знаешь, — начала она, поигрывая ложечкой, — я сейчас работаю над новым курсом в Академии. Хотела бы ввести практический модуль по магическим следам, оставленным вещами — эмоциональная магия, эмпатические связи, вот это всё. Нарцисса приподняла бровь. Она сидела в кресле напротив, укутанная в мягкий плед, словно не вела сегодня деловые переговоры, а отдыхала в собственном мире. — И тебе… нужно что-то из личных вещей моей сестры? Гермиона почувствовала, как покраснели уши. Она быстро кивнула: — Только для эксперимента. Нечто, что было с ней долгое время — предмет одежды, книга, украшение. Ничего серьёзного. Нарцисса чуть откинулась на спинку кресла и смотрела на Гермиону дольше, чем та ожидала. Тишина в комнате стала вязкой. — Ты нервничаешь, — тихо сказала она. — А ты не из тех, кто врёт без причины. — Я не… — начала Гермиона, но осеклась. — Я правда работаю над курсом. Просто… мне кажется, некоторые магические связи сильнее, чем мы думаем. Нарцисса не улыбалась. Но и не хмурилась. В её взгляде было что-то… почти сочувственное. — Я дам тебе то, что сохранилось, — сказала она спустя паузу. — Но будь осторожна, Гермиона. Гермиона кивнула. И, почему-то, не смогла посмотреть ей в глаза. Через несколько минут Нарцисса поднялась и вышла из гостиной. Когда она вернулась, в руках у неё была небольшая шкатулка, обтянутая тёмным бархатом. Она молча протянула её Гермионе. — Это… её гребень. Один из немногих предметов, что остались нетронутыми. Она часто носила его в волосах. Иногда, — Нарцисса едва заметно улыбнулась, — даже во время дуэлей. Гермиона аккуратно взяла шкатулку. И стоило её пальцам коснуться поверхности, как ударила волна — тонкий, почти незаметный аромат. Старой кожи. Табачного дыма. Полыни. Гвоздики. Запах окутал её, как плотное одеяло, пронизал кожу, хлынул в грудную клетку. Сердце дрогнуло, дыхание сбилось. Руки задрожали. — Вот, блять, — сорвалось у неё, прежде чем она успела сдержаться. Нарцисса лишь чуть вскинула бровь. Но ничего не сказала. Только смотрела, как Гермиона вцепилась в край шкатулки, будто от неё зависело дыхание. — Всё в порядке? — наконец спросила она. — Да… просто… гребень действительно… очень насыщенный, — пробормотала Гермиона, отводя взгляд и стискивая зубы. Но в её голове звучало только одно: это он. Тот самый запах.