Сквозь дождь и тьму

— Это невозможно, — говорила Гермиона, меряя шагами кабинет. — Просто невозможно. Джинни сидела на подоконнике, поджав ноги и наблюдая за подругой. — А если… — осторожно начала она. — Если кто-то действительно наложил на тебя Обливиэйт? Может, ты всё это забыла не сама. Гермиона остановилась, резко обернулась. — Джин, чтобы стереть воспоминания такого уровня… — она провела рукой по волосам, — это должна быть магия невероятной силы. Настраиваемое, направленное заклинание, а не стандартный Обливиэйт. Это не просто «забыла лицо», это целая часть жизни вырезана, как хирургически. — Но это объяснило бы запах. Сны. То, как ты реагируешь. — Джинни смотрела на неё серьёзно. — Это бы объяснило, почему ты чувствуешь что-то, чего вроде бы не было. — Или я схожу с ума, — мрачно бросила Гермиона и рухнула в кресло. — Или кто-то очень не хотел, чтобы ты что-то вспомнила, — тихо сказала Джинни. Впервые Гермиона не могла отбросить это как теорию. Это было слишком логично. — Есть же способы… — начала Джинни, наклонившись вперёд. — Ну, я слышала, что в некоторых случаях Обливиэйт можно обойти. Сложно, но можно. — В теории, да, — подтвердила Гермиона, подперев подбородок. — Если заклинание было не слишком глубоко встроено, и если есть точка эмоциональной опоры… Иногда можно использовать привязанный артефакт или сильную ментальную проекцию. В «Историях об экспериментальной легилименции» упоминались случаи восстановления памяти после Обливиэйта. — Что-то типа… отражённого воспоминания? Или когда видишь вещь, связанную с моментом? — Да, именно. Но чаще всего нужно внешнее вмешательство — маг, хорошо владеющий легилименцией, или зелье ясновидения, усиленное привязкой к объекту. — Объект… — задумалась Джинни. — Как, например, гребень. Гермиона резко посмотрела на неё. — Или артефакт с остаточной магией. Эхо чувств. Да. — Она выпрямилась, словно внезапно проснувшись. — Возможно… если использовать гребень как фокус, и усилить воспоминания — я смогу вызвать проекцию момента. Пусть даже фрагментарную. — Это безопасно? — Нет. — Гермиона усмехнулась. — Но я всё равно это сделаю. — Тогда я с тобой, — сказала Джинни твёрдо. — На случай, если воспоминание окажется… ну, болезненным. Они сразу направились в библиотеку Академии, как только обсуждение в кабинете закончилось. Гермиона сжимала в руках список старых источников и обрывки заметок, наспех собранных за годы чтения. Джинни, молча шагая рядом, прихлёбывала остатки холодного кофе из чашки, которую схватила по дороге. Среди высоких полок, в глубине архива, воздух был плотный, с запахом старой бумаги и пыли. Они не говорили почти ничего — только изредка перекидывались короткими фразами: — Смотри в раздел экспериментальных зелий. — Нашла формулу ментальной стабилизации. Книги громоздились вокруг них на столах, переливались на заколдованных стойках, которые поднимались выше головы. Гермиона поглощённо листала древние тома, её пальцы двигались быстро, взгляд выхватывал нужные символы среди выцветших страниц. — Вот, — пробормотала она, выдёргивая фолиант с полки. — Трёхдневная варка, фокус-объект, магический контур, усиливающий ментальный резонанс. Всё подходит. Джинни хмыкнула и вытащила из-под стопки ещё одну книгу: — Здесь указано, что проекция усиливается, если рядом находится человек, связанный эмоционально с субъектом. Думаешь, это ты? Гермиона ненадолго замерла, потом кивнула, не отрываясь от текста. — Я — либо ключ, либо замок. Посмотрим, что сработает.

***

В нижнем зале Академии, куда редко заглядывали даже преподаватели, Гермиона подготовила лабораторию. Каменные стены, густо покрытые охранными чарами, изолировали помещение от внешней магии. Воздух был прохладен, и в нём витал запах сухих трав, алхимических масел и немного пыли. В центре зала стоял старинный кованый котёл, покрытый узорами рун. Рядом — длинный дубовый стол, на котором аккуратно разложились ингредиенты. Первым шёл лунный шалфей — собранный при убывающей луне, сушёный на серебряной сетке. За ним — лепестки фиолетового вербаскума, редкого цветка, известного способностью усиливать ментальные проекции. Третьим ингредиентом была настойка из корня тенебры, мутная и густая, как чернила. Её приносила Джинни, скривившись от запаха, который оставался на пальцах даже после трёх чистящих чар. — Это точно не яд? — бурчала она, наблюдая, как Гермиона отмеряет капли в мерный флакон. — Только если добавить пыльцу чёрного лотоса, — рассеянно отозвалась та. — Что, надеюсь, мы делать не будем. На второй день они добавили сердцевину кристалла прозрения, который Гермиона добыла из личной коллекции профессора Рейвеншоу. Камень светился тусклым синим, когда коснулся поверхности зелья, и жидкость в котле зашипела, как будто вдохнула холодный воздух. К вечеру того же дня консистенция стала вязкой, тянущейся, как мёд, с отблесками цвета ртути. Запах наполнил зал — пряный, волнующий, почти музыкальный. — У меня чувство, что мы варим воспоминание, а не зелье, — прошептала Джинни. Гермиона не ответила. Она сидела на корточках у котла, следя за пламенем. Её лицо было задумчивым, почти отрешённым. На третий день настал момент истины. Они добавили последний компонент — эссенцию бессонницы. Это было тёмно-серое зелье, полученное путём магической дистилляции снов. Оно стекало с ложки медленно, почти лениво, и при контакте с основным зельем дало вспышку. Мгновение зал озарился мягким голубым светом, будто внутри котла загорелась звезда. Гермиона встала. Всё было готово. Три дня без права на ошибку, без внешнего вмешательства, без сна. Она подошла к шкатулке и вынула гребень. Её пальцы дрожали, когда она вложила его в кристаллическую чашу, поставленную в центр защитного круга. Чары заколебались, словно распознав что-то, и замкнулись в идеально ровное свечение. Зелье в котле медленно бурлило. Оставалось одно: сделать шаг в круг и активировать ритуал. — Ты готова? — спросила Джинни, почти шёпотом. Гермиона молча кивнула. — Что бы ни было — я рядом, — добавила та и осталась за пределами круга, держа наготове палочку. Гермиона закрыла глаза, сделала глубокий вдох — и вошла внутрь. Магия вокруг кольцом сомкнулась, и гребень, лежащий в чаше, вспыхнул, будто отзеркалив свет памяти. Всё произошло не сразу. Сначала — лёгкий ветер. Поток магии, едва уловимый, но плотный, как густой туман. Затем — вспышка света. И мир разломился. Перед Гермионой выросла первая проекция: вечер, комната, залитая мягким золотым светом. Она — на диване. Беллатрикс рядом, смеётся, касается её руки. Звук смеха отзывается эхом — не в ушах, а внутри. — Ты невозможная, — слышит Гермиона свой собственный голос, — но я всё равно… Следом сцена меняется — тёплый рынок в южном городе, корзина с персиками, рука Беллатрикс в её ладони. Шёлковые платья, лёгкий ветер, безмятежность. И снова голос, шепчущий в ней: «Ты — мой дом». Их бесконечно много. Один за другим, воспоминания выплывают, материализуясь в пространстве круга: Беллатрикс гладит её волосы, осторожно касается лба губами. Они спорят, громко, почти яростно — потом целуются, срывая дыхание. — Я люблю тебя, — произносит Беллатрикс. Гермиона слышит это, как если бы слова касались кожи. Они отдаются в груди, как пульс. — Не уходи, — прошептана в отчаянии фраза. — Пожалуйста. Гермиона стоит посреди магической воронки, и всё пространство вокруг — это они. Она и Беллатрикс. Их смех — звонкий, почти детский, где-то в переулке Парижа, где они сбежали от дождя под общий зонт. Их прикосновения — осторожные, как будто каждая секунда между ними была вырвана у вселенной. Они обнимались в полумраке старого дома на склоне холма, когда Гермиона впервые сказала: «Я боюсь тебя… и это делает меня ещё ближе». Проекции множились. Гермиона видела, как Беллатрикс вытаскивает её из магического обвала, вся в пыли, с царапинами, и орёт на неё, дрожащая от страха: «Ты с ума сошла?! Ты могла погибнуть!». Видела, как они вместе заваривают чай в доме, где никогда не выключали свет на кухне, потому что Беллатрикс боялась темноты, хотя никогда в этом не признавалась. Гермиона слышит, как Беллатрикс шепчет ночью: «Я не знаю, как быть хорошей… но с тобой — я стараюсь». Слышит, как Нарцисса говорит: «Ты меняешь её, Гермиона. Только ты можешь». В проекциях мелькает даже Драко — сухой, сдержанный, бросающий: «Ты не поняла? Она бы умерла за тебя». И снова Беллатрикс, голос сломанный, как дыхание: «Пожалуйста… не уходи. Если ты уйдёшь — всё, что я построила, рухнет». Они смеются, спорят, целуются у окна, укрываются под одним пледом, когда гремит гроза. Беллатрикс читает ей вслух из «Сказок барда Бидля», и делает это нарочито серьёзным голосом, чтобы рассмешить. А потом Гермиона слышит, как она говорит: «Я думала, мне не дано любить. А потом ты вошла… и всё оказалось возможным». Она чувствует, как Беллатрикс касается её шеи, как сжимаются пальцы на запястье, когда они спорят, и как те же пальцы скользят по спине, когда наступает тишина. Чувствует объятия. Гнев. Усталость. И безграничную, недопустимую нежность. И даже когда приходит проекция последней ночи — та, что заканчивается просьбой стереть всё, — Гермиона не отводит взгляд. Слёзы бегут по щекам Гермионы, но она даже не замечает. Потому что сердце её наконец перестаёт бороться. Оно — помнит. И она стоит посреди воспоминаний, окутанная голосами, светом, тенями и болью, и знает: всё это было. Не иллюзия. Не сон. А настоящая, невозможная, разрушительная любовь. Та, которую не вычеркнешь ни одним заклинанием. Ни одной жизнью. Она дрожит. Потому что больше не остаётся сомнений. Она помнит. Каждой клеткой. Каждым вздохом. Каждой проекцией, возникающей перед ней. И с каждой новой сценой, с каждым новым фрагментом сердцу становится всё больнее и легче одновременно. Потому что правда — здесь. Потому что это было. И вдруг — всё сдвинулось. Проекции начали накладываться друг на друга, смазываться, рассыпаться в хаос. Комната превратилась в вихрь магической памяти, и каждая сцена отзывалась в теле Гермионы резью, будто её тянуло в десятки направлений сразу. Голоса Беллатрикс сливались воедино: то шептали ласково, то кричали в гневе, то рыдали в отчаянии. — Я ненавижу себя за то, что люблю тебя! — Уходи! Если осмелишься — забудь, как меня зовут! — Гермиона, я умоляю… — Всё было ложью, слышишь?! Ложью! — Прости меня… — Я не умею иначе! — Я не хочу больше жить без тебя! Эти слова срывались с воздуха. Гермиона не могла больше понять, где начало, где конец. Она видела, как Беллатрикс бьёт по столу в бешенстве. Как та же Беллатрикс держит её в объятиях, успокаивая. Видела, как Нарцисса укрывает их пледом. Видела, как Драко отворачивается, не в силах выносить сцену. Видела, как она сама смеётся и как рыдает, как целует и как кричит. Её тело трясло. Всё пульсировало — пространство, воздух, её сознание. В груди сжалось так, что стало трудно дышать. Эмоции хлынули бурей — любовь, боль, предательство, вина, страх, ненависть и отчаянная, бессильная тоска. Всё разом. — Довольно… — прохрипела Гермиона, но её никто не слышал. Ни одна из сотен версий Беллатрикс не останавливалась. — Довольно… Она пошатнулась, упала на колени в центр круга, вцепилась в голову, словно могла остановить бурю руками. Слёзы хлестали по щекам. Она почти вскрикнула, в отчаянии сжимая кулаки. — ЭТО НЕВОЗМОЖНО! Голос сорвался с губ, и в тот же миг кто-то выдернул её из круга. Магия оборвалась резко, как струна. Гермиона очутилась в чьих-то руках — тёплых, крепких, знакомых. Джинни. Та прижала её к себе, обняла, словно боялась, что подруга распадётся на куски. Гермиона уткнулась лицом в её плечо и зарыдала — навзрыд, с хрипами, слабо сжимая ткань её мантии. — Это… невозможно, — повторяла она, снова и снова, сквозь слёзы, словно заклинание, которому сама не могла поверить. — Это… всё было… я… всё… Гермиона бормотала несвязные слова, цепляясь за фразы, словно за спасательные обломки. В её голосе дрожала паника и странная, выжженная тоска. — Она… она спасла меня… и потом — сломала. Я… я любила её. Или люблю? Это… чёрт, это всё неправильно… Джинни прижала её крепче, не перебивая. Только гладила по спине, давая выплакаться, выговориться, дать волю всему, что копилось месяцами — годами. — Джинни… — прошептала Гермиона, срываясь на всхлипах. — Я… я влюблена в Пожирателя смерти. Фраза повисла в воздухе, как проклятие. Или как исповедь. Но Джинни не отстранилась. Она продолжала держать её, потому что именно в такие моменты — молчание важнее любых слов. Гермиона дрожала в её объятиях, пока наконец не набрала воздуха, будто пытаясь найти хоть какую-то опору в голосе. — Всё началось с артефакта, — выдохнула она. — Я пошла к руинам Лестрейнджей, хотела убедиться, что Беллатрикс мертва… Но она была там. Живая. Сильная. Словно призрак, что возвращается, когда ты меньше всего готов. Она замолчала на секунду, сжимая руки Джинни. — Она использовала артефакт крови… Андромеда… она погибла. Беллатрикс связала себя с ней, пыталась выжить за счёт этой магии. А потом… она взяла меня. Увела. Заперла в какой-то хижине в лесу. Я пыталась сбежать, но это была иллюзия. Всё — ложь. Созданная, чтобы я поверила, что выбралась. А потом — заставила меня проникнуть в Министерство. Украсть сферу предсказаний. Джинни не дышала. Только слушала. — Когда мы переходили между местами, что-то случилось. Вспышка… и память исчезла. Я забыла, кто она. Забыла всё. И она не сказала мне правду. А вместо этого… она создала новую историю. Помогала мне, ухаживала, рассказывала… и я верила. Голос дрогнул, стал тише. — Но с каждым днём я привязывалась к ней. Я не знала, кто она, но… чувствовала, будто знаю. Мы были в Испании, потом в Чехии, потом в Норвегии. Она смеялась, готовила завтрак, рассказывала мне сказки… Я влюблялась. Я… Она судорожно выдохнула, прикрывая глаза. — Она стала другой. Или… пыталась. Она была резкой, упрямой, но… тёплой. Она менялась. Ради меня. Ради нас. Это было ужасно. Это было прекрасно. Гермиона подняла взгляд, в нём плескались слёзы и что-то непоправимо искреннее. — А потом я всё вспомнила. Всё. От начала до конца. И не смогла её простить. Не смогла жить, зная, что люблю того, кто причинил мне столько боли. Я сама попросила её стереть из памяти. Потому что если бы осталась — простила бы её. А я не хотела прощать. Она вытерла щёку рукавом и горько усмехнулась. — А теперь… всё вернулось. Джинни слегка отстранилась, чтобы посмотреть Гермионе в глаза. — Тебе нужно рассказать. Всё. Что Беллатрикс жива, что произошло. Об этом должны знать. — Нет, — тут же покачала головой Гермиона. — Я не хочу. Я не могу. Это… это только разрушит то, что я пытаюсь сохранить в себе хоть в каком-то порядке. — Но что ты собираешься делать? — спросила Джинни, теперь уже тихо, с осторожностью. Гермиона слабо покачала головой. — Я не знаю. Правда. Я даже не знаю, как быть с тем, что я снова это чувствую… Я не знаю, как быть с собой. С этой любовью. С этим ужасом. Она прикрыла лицо ладонями и сжалась, словно защищаясь от собственных мыслей. — Прошло пять лет, Джин. Я не знаю, где она. Жива ли. Помнит ли она. Или… стерла себя тоже. А может… может, просто исчезла. И я не знаю, что делать с этим «может». Оно съедает меня. — Скажи, она была единственной, кто во всём этом участвовал? Гермиона замялась, взгляд её стал рассеянным: — Нет. Нарцисса… и Драко тоже. Они знали. Они помогали скрывать правду. Но… они не причинили мне зла. Они просто… молчали. Приняли ту реальность, которую создала Беллатрикс. И… они действительно стали для меня близкими. Особенно Нарцисса. А Драко… теперь я помню, почему мы были вместе в Косом переулке. Он пытался со мной подружиться. И, знаешь… у него получилось. Джинни вздохнула, проводя рукой по подлокотнику кресла: — Тогда, может, тебе стоит поговорить с Нарциссой. На следующем ужине. Если ты не хочешь рассказывать всё официально, ты хотя бы можешь получить ответы. Гермиона выдохнула с болью: — Я не знаю, как прийти туда… Теперь, когда всё помню. Как смотреть ей в глаза? Как сесть за стол и вести себя так, будто я — та прежняя Гермиона? — Потому что ты уже не прежняя, — спокойно ответила Джинни. — Но, может быть, именно в этом и смысл. Чтобы не быть той, кем тебя сделали. Гермиона прикусила губу. — Если я пойду… — Ты ничего не должна, — перебила Джинни. — Но если ты хочешь разобраться — начни с неё. Нарцисса всегда знала больше, чем говорила. И если ты дашь ей шанс — может, и себе его дашь. Они ещё долго сидели в кабинете, пока зелье в котле остывало. Воздух был насыщен остаточной магией, звуки казались глуше, а мысли — отчётливее. Гермиона наконец перестала дрожать. Слёзы высохли, и осталась только тяжёлая, вязкая тишина, в которой всё ещё пульсировала правда. Джинни молча встала первой, и, увидев, что Гермиона не шевелится, протянула руку. Та взяла её — уже крепко, осознанно. Вместе они начали убирать книги, флаконы, вытирать следы зелья с каменной поверхности. — У тебя руки всё ещё дрожат, — заметила Джинни, осторожно накрывая котёл. — У меня дрожит всё, — выдохнула Гермиона, но в голосе уже не было паники. Только усталость. Они работали медленно, почти без слов, будто любое лишнее движение могло разрушить хрупкий покой, который начал возвращаться. Когда всё было убрано, и лаборатория вновь обрела прежний, стерильный вид, Гермиона посмотрела на Джинни — долго, с благодарностью. — Спасибо, — сказала она тихо. — За то, что вытащила. И что осталась рядом. Джинни только кивнула.

***

С тех пор Гермиона перестала появляться на традиционных встречах в поместье Малфоев. Ни писем, ни объяснений. Только вежливые отговорки, сухие слова через помощников Академии. Она не поднимала глаз, когда встречала Нарциссу на заседаниях Совета попечителей. Отводила взгляд, если вдруг замечала знакомый силуэт в толпе. Нарцисса не настаивала. Она просто смотрела — долго, внимательно, с тем самым взглядом, в котором было больше понимания, чем Гермиона могла бы вынести. Во время очередного сбора для спонсоров Гермиона выступила ярко, отчётливо, с вдохновением, которое чувствовалось в каждом её жесте. Но едва аплодисменты стихли, и Нарцисса, как всегда, подошла с неторопливой грацией, Гермиона сделала шаг назад — и второй — и, сославшись на неотложные дела, исчезла, словно растворилась в воздухе. Она не была готова. Пока нет. Слишком свежо. Слишком громко всё внутри. И именно поэтому, в одну из ночей, она вернулась туда, откуда всё началось. Хижина. Лес. Заброшенное место, где Беллатрикс впервые лишила её свободы, а потом — по странной логике любви — начала её возвращать. Путь был трудным: заклинания защиты, следы, заросшие тропы. Но Гермиона знала, куда идти. Тело помнило, даже если разум сопротивлялся. И когда она наконец оказалась перед обветшалой дверью, сердце гулко ударило в груди. Хижина выглядела покинутой. Потемневшее дерево, выцветшие ставни, разбитое окно. Но внутри всё сохранилось почти нетронутым. Плед на кресле. Старый чайник. И… на подоконнике — фарфоровая чашка с засохшими остатками чая, а рядом — тонкая кожаная перчатка, сжимающаяся под её взглядом, как будто хранила тепло чьей-то руки ещё минуту назад. Гермиона провела пальцами по столу. Пыль. Но под ней — царапина. Слово, вырезанное ножом: «запомни». И всё внутри снова сжалось. Её взгляд упал на угол стола. Под пылью, почти незаметно, лежал конверт. Бумага пожелтела, уголки слегка загнулись, но на лицевой стороне чётко выведено пером: «Гермионе». Она застыла. Несколько секунд просто смотрела, не в силах пошевелиться. Сердце грохотало, как в дни юности перед экзаменами. Дыхание участилось. Пальцы дрогнули, когда она дотянулась до письма. Она подняла его медленно, осторожно, как будто прикосновение могло развеять иллюзию. Провела пальцем по своему имени. Ровные буквы. Знакомый наклон. Неподражаемая манера. — Нет, — прошептала она, почти беззвучно. — Это невозможно… Но в глубине уже знала: это её почерк. Это Беллатрикс. С трудом разорвав запечатанный край, Гермиона вытащила сложенный лист. Бумага хранила едва уловимый аромат: дым, мята и что-то острое, будто стальное перо чернильной тени. Она развернула письмо. И начала читать. Моя Гермиона. Если ты читаешь это письмо, значит ты… вспомнила. И, значит, ты ещё глупее, чем я думала. А я думала о тебе многое. Грейнджер, ты дурочка. Упрямая, несносная, до безумия храбрая дурочка. Ты действительно вернулась? Что ты надеялась найти здесь? Мою вину? Мою боль? Меня? Разве тебе было мало той боли, которую я тебе причинила? Разве не достаточно крови, не достаточно лжи, не достаточно предательства? Ты мазохистка, Грейнджер? Я… ненавижу писать. Это медленно. Это… уязвимо. Но мне больше некуда говорить. Я не могу крикнуть тебе всё это в лицо — ты далеко. А я устала держать это внутри. Ты когда-нибудь слышала, как ломается человек, который привык быть камнем? Не криком. Нет. Ломаются беззвучно. Трещат внутри. Так же, как и я — тогда, когда ты ушла. Я — чудовище. Я знаю. Я — Пожиратель смерти. Сломанная, грязная, испорченная до костей. И всё же — ты меня коснулась. Не пальцами, не заклинанием. А чем-то гораздо страшнее — ты прикоснулась к моей душе. А я… позволила. Я смотрела, как ты сидишь утром с книгой, как хмуришься, когда чай слишком крепкий, как улыбаешься, когда думаешь, что я не смотрю… И я — хотела быть рядом. Просто быть. Я говорила себе, что это иллюзия. Что это просто игра. Но я проиграла. Тебе. Себе. Всем. Ты научила меня готовить. Ты научила меня держать себя в руках. Ты… боги, ты даже научила меня смеяться. Не срываясь в хрип, не язвительно, а по-настоящему. Мне было страшно. Страшно понимать, что я могу стать кем-то другим — ради тебя. Но всё это было ложью, да? Ты бы так сказала. Потому что я не дала тебе выбора. Я лишила тебя правды. А потом — нагло вошла в твою жизнь, как будто имела на это право. Чёрт возьми. Я люблю тебя. Я люблю тебя настолько отчаянно, что каждый вдох без тебя — это пытка. Ты не должна меня прощать. Но я должна тебе сказать: всё, что между нами было, — было правдой. Даже если оно выросло на лжи. Даже если его корни — в крови. Даже если я — это зло, в которое ты когда-то смотрела с отвращением. Я не жалею. Ни одной минуты с тобой. Ни одного взгляда. Ни одного поцелуя. Ни одной ссоры. Ни одной ночи, в которой я дышала тобой и боялась, что это — последний раз. Я полюбила тебя. Не так как любят в книгах. Не как любят в твоих идеальных мечтах. Я полюбила тебя яростно, уродливо, беззвучно. Так, как любят те, кто всю жизнь жил в темноте. Я не умею быть светом. Но я отчаянно тянулась к тебе, как тень тянется к огню — зная, что будет больно. Ты была огнём, Грейнджер. И ты меня сожгла. А я… я сжигала тебя медленно, жестоко, с молитвой, чтобы ты осталась. Ты должна была меня ненавидеть. Но ты, идиотка, стала меня любить. И от этого было больнее всего. Ты помнишь, как мы завтракали молча, но с тишиной, в которой было больше смысла, чем в любом разговоре? Ты помнишь, как я гладко завязывала тебе шарф, потому что ты всегда забывала о холоде? Ты помнишь, как ты во сне прижималась ко мне, и я боялась пошевелиться, лишь бы не спугнуть этот миг? Ты не помнила, кто я. А я знала, кто ты. Я смотрела, как ты дышишь рядом, и знала, что предаю тебя каждым этим взглядом. Я знала, что это временно. Что однажды ты вспомнишь. Что однажды ты уйдёшь. Но я… я молила ночь за каждую лишнюю минуту. Когда ты попросила забыть — я сделала это. Я стерла себя. Ты сказала, что не хочешь прощать. А я знала, что, если останешься, ты бы это сделала. И поэтому я ушла. Знаешь, что самое страшное? Я не жалею. Ни одной секунды. Ни одного прикосновения. Ни одной лжи. Я лгала, но каждое моё «Я люблю тебя» было настоящим. Я пишу это письмо и ненавижу каждый его абзац. Потому что каждое слово — это я, голая, хрупкая, сломанная, твоя. Ты не должна его читать. Ты не должна меня прощать. Ты не должна меня искать. Но ты — должна быть счастлива. Если ты вспомнила — не терзай себя. Не вини себя за то, что влюбилась в монстра. Монстр полюбил тебя. Как умел. Плохо. Неправильно. Но до боли честно. Ты найдёшь кого-то. Ты уже, наверное, нашла. Кто-то будет держать тебя, когда ты плачешь. Кто-то будет понимать твои паузы. Кто-то будет любить тебя — легко. Не как я. Но ты заслуживаешь именно этого — лёгкости. А я… Я навсегда останусь тем, кто смотрел на тебя из тени. Кто знал, что потеряет. И всё равно остался. Я не оставила тебе прощания тогда, потому что не нашла в себе сил. Так что вот оно. Всё это письмо моё прощание. Моя глупая, сильная, любимая Грейнджер. Спасибо, что вошла в мою тьму. Спасибо, что осветила её. И извини, что я не смогла остаться с тобой в свете. Да и за всё прости. Помнишь я говорила что не прошу прощение? Так вот, сейчас хочу исправиться и... Я хочу попросить у тебя прощения. За всё. За шрам на твоей руке — он всё ещё там, да? Я помню, как ты смотрела на него, когда думала, что никто не видит. Прости за каждое моё касание, которое ты воспринимала как жестокость. Я уже и так отняла у тебя слишком много. Было бы проще, если бы ты так и не вспомнила. Быть может, ты и не дочитаешь это письмо. Быть может, я надеялась, что ты всё-таки вернёшься. Кто из нас теперь дурочка? Прости, что воспользовалась тобой, когда ты ничего не помнила. Я оставила это письмо не для того, чтобы ты искала меня. Не надо. Не пытайся. Я не хочу, чтобы ты снова шла сквозь мрак ради той, кто сама его породила. Ты останешься в моём сердце навсегда. Как невозможное. Как чудо. Как последняя искра в темноте. Ведь только благодаря тебе я нашла свет. Я шла сквозь дождь и тьму, и только ты была тем, кто не оттолкнул. Кто не испугался. Кто остался. Пусть даже ненадолго. Если можешь — не вспоминай меня как врага. Если в тебе осталось хоть крупица той доброты, что так бесила меня — оставь в своей памяти хотя бы один светлый момент. Наш смех. Мой взгляд, когда ты не видела. Как я тихо целовала твою руку ночью, думая, что ты спишь. Ты имеешь право злиться. Ненавидеть. Но, Гермиона, я прошу тебя — не позволяй этой ненависти убить всё, что было между нами. Оставь себе хотя бы одно «я тебя люблю», сказанное не вслух, а взглядом, пальцами, дыханием. Оно было. Оно — правда. Прости, за всё если сможешь. Прости, что не прощалась тогда. Я бы не смогла. Я бы не отпустила. А теперь вот — отпускаю. Прощай, моя Гермиона. Я хотела, чтобы у нас был дом, в котором не пахнет кровью, в котором на подоконнике стоят цветы, которые ты забыла полить, и я не кричу на тебя за это. Я хотела простых вещей — чтобы ты читала мне вслух, чтобы ты засыпала у меня на груди, чтобы я могла целовать тебя без страха, что завтра ты снова будешь смотреть на меня, как на врага. Навсегда твоя, Белла P.S. Если у тебя сейчас дрожат руки — пусть. Это значит, что ты тоже всё ещё помнишь. Хоть немного. Хоть каплю. Этого — мне хватит. Бумага в её руках дрожала — то ли от холодного сквозняка, то ли от того, что пальцы отказывались отпускать письмо. Чернила немного расплылись в самом углу, где упала слеза. Она смотрела в текст, но уже ничего не видела. Слова, только что горящие в голове, теперь были пустыми линиями, а голос Беллатрикс — тот самый, шершавый, тёмный, почти насмешливый — звучал в ушах так близко, будто Белла стояла прямо за её спиной и выдыхала каждую строчку в затылок. Гермиона не плакала сразу. Её дыхание сбилось, грудь начала подниматься всё быстрее, но слёзы не шли. Она просто сидела на полу, скрючившись, сжимая письмо так, как будто оно могло исчезнуть, если она отпустит. На коленях лежал кусок чужой души, и она чувствовала это физически — словно Беллатрикс, вместо чернил, написала это своей кровью. Потом — первая дрожь в губах. Резкий вдох, словно после удара. И наконец… она зажмурилась, уткнулась лбом в бумагу и зашлась в беззвучных рыданиях. — Ты… — прохрипела она, не зная, к кому говорит. К ней? К себе? — Ты не имела права… Она раскачивалась вперёд-назад, стиснув письмо, как ребёнок, потерявший что-то бесконечно важное. Не как взрослый, знающий границы. А как та самая девочка, которая когда-то верила, что всё можно исправить, если быть умной, правильной, честной. Но честность не спасла. Память не спасла. И даже любовь — не спасла. — Почему ты не осталась? — вырвалось почти шёпотом, с надрывом. — Почему ты впервые послушала меня и ушла? Она чувствовала злость. Слепую. Бессмысленную. Хотелось швырнуть письмо в угол, разорвать, уничтожить его. Кричать. Вернуться туда, в первый поцелуй, в первую тихую ночь, когда Белла читала вслух что-то о драконе, а Гермиона смеялась от усталости и вина. — Ты, чёртова идиотка… — выдохнула она, глядя в потолок, глаза мокрые, подбородок дрожит. — Ты думала, я не вспомню? Думала, я буду счастлива, не зная? А ты… ты просто сбежала. Она медленно опустила письмо на колени и обхватила голову руками. Внутри было ощущение, будто что-то выкрутили, выжали, выжгли. Память рвалась на части: руки в темноте, голос у уха, пальцы в волосах, «останься», «не бойся», «ты моя» — эхо разрывалось между стенами хижины. Минуты прошли — может, часы. Гермиона уже не считала. Она просто лежала, свернувшись на полу, и в голове крутилась одна мысль: "Она всё ещё любит меня?" И — вторая, ещё страшнее: "Я люблю её"

***

Гермиона стояла у массивной двери Малфой-Мэнора, в сжатом кулаке — письмо, свернутое, скомканное, как сердце, пережившее слишком много. Она не собиралась приходить. Не планировала. Даже не знала, как добралась сюда — ноги, как будто сами принесли. Здесь Беллатрикс смеялась. Здесь проходила мимо с книгой. Здесь когда-то Гермиона сидела с ней за одним столом, не зная, кем она была. — Мисс Грейнджер, — Кикимер поклонился, отступая в сторону. Голос его, как всегда, вкрадчив и уважителен, но в нём что-то дрогнуло — будто он тоже что-то вспомнил. — Где Нарцисса? — спросила Гермиона сдавленно. — В саду, мисс. Как обычно в это время. Она прошла через дом почти механически. Нарцисса сидела на скамье среди роз, в длинной тёмной мантии, спина прямая, движения — выверенные, как всегда. В её руках была книга, но она не читала. Просто держала её, как повод не встречаться с собой. — Я знала, что ты придёшь, — сказала Нарцисса, не оборачиваясь. — Я не знала, — тихо ответила Гермиона, сжимая письмо. Нарцисса подняла голову. — Это... из хижины? — спросила она, глядя на свёрток. Гермиона кивнула. Потом села рядом. Молчание между ними было долгим и тяжёлым, но в нём не было враждебности. Только боль. Общая. — Она оставила его для тебя, — сказала Нарцисса, наконец. — Я знала. Но не имела права передавать. Только ты могла найти. — Зачем? — спросила Гермиона. Голос её дрожал. — Почему вы… почему вы ничего не сказали? Нарцисса посмотрела на неё. В её глазах было столько лет, столько утрат, что Гермиона впервые увидела в ней не аристократку, не мать Драко, не союзницу, а женщину. Ту, кто потеряла всё. — Потому что ты выбрала забыть. А Белла… Белла выбрала не мешать тебе. И мы… просто не знали, как жить дальше. Мы думали, ты никогда не вспомнишь. Или что, если вспомнишь, то возненавидишь нас ещё больше. Гермиона опустила глаза. Пальцы сжали письмо до боли. — Я не знаю, что мне делать, — прошептала она. — Белла всегда была огнём, — сказала Нарцисса. — А ты… ты была той, кто вошёл в этот огонь. Я никогда не понимала, как вы могли… но теперь — понимаю. Вы обе были потеряны. Только ты нашла себя. А она… она нашла тебя. Гермиона вдруг почувствовала, как слёзы снова подступают. Она развернула письмо и положила его между собой и Нарциссой. — Я хочу… — она сглотнула. — Я хочу знать, где она. Жива ли она. — Я не знаю, где она, — произнесла младшая Блэк. — С тех пор как ты… как ты ушла, она не возвращалась. Не писала. Не присылала сов. Даже не нарушила охранные чары. Исчезла. Просто исчезла. Гермиона вздрогнула, не от холода — от этих слов. И всё же продолжала смотреть на Нарциссу, будто надеялась услышать другое. — Думаешь, она жива? — прошептала она. Нарцисса чуть скривила губы — не в усмешке, не в скорби. Это был тот особый жест, который появляется на лице только у тех, кто слишком хорошо знает, каково это — ждать без ответа. — Я не знаю, — честно сказала она. — Иногда я чувствую… будто бы да. Что она где-то идёт по миру, опять одна, опять в бегах от самой себя. А иногда — будто она уже давно ушла, и осталась только эта тень, что стучит в окна по ночам. Но правда в том, Гермиона… — Нарцисса посмотрела ей прямо в глаза. — …я действительно не знаю, где она и какая она теперь. И, возможно, это даже к лучшему. Гермиона едва заметно покачала головой, будто не могла принять этого. — Почему к лучшему? — Потому что если ты найдёшь её… это может разбить тебя сильнее, чем раньше. Она изменилась ради тебя — да. Но та боль, которую вы причинили друг другу — она никуда не делась. Ты думаешь, ты хочешь знать, где она. Но что, если та, которую ты найдёшь, уже не та Беллатрикс, которую ты полюбила? И ещё тише: — А если ты найдёшь её мёртвой — ты тоже перестанешь быть собой. Гермиона смотрела в сад, в алые цветы, которые не существовали, когда они жили здесь с Беллатрикс. Она молчала. Думала. Боролась. — А если я не могу не искать? Нарцисса слегка улыбнулась. Грустно. По-матерински. — Тогда ищи. Но не ради неё. Ради себя. Чтобы отпустить.