Сквозь дождь и тьму

С утра Беллатрикс кружила по дому, словно пойманная птица: то поправит скатерть на маленьком столике у окна, то переставит вазу на полку, то остановится посреди комнаты, будто забыла, зачем встала. На подушке у камина валялся шерстяной плед, Исаура оставила его накануне, небрежно, с каким-то почти домашним жестом. Беллатрикс подняла плед, машинально прижала к лицу, будто в нём можно было спрятаться, и тут же уронила обратно. Сегодня прятаться было нельзя. Сегодня она собиралась туда, откуда бегала десять лет. Руки предательски дрожали, когда она заколдовала локоны, легко, без лишних усилий, как когда-то. Лицо вернула себе только наполовину: взгляд свой, резкий, упрямый; остальное, мягче, чем прежде, словно время пригладило острые углы. На плечи легло простое платье цвета мокрого шифера, поверх плащ, в карман короткое письмо для себя самой: «Не беги». Записка согрела ладонь, хотя пальцы были холодные, как ночь. Малфой-Мэнор встретил её так, будто и не прошло десятилетия. Те же кипарисы вдоль дорожки, тот же ровный свет в узких окнах, то же тяжёлое молчание камня. Она остановилась у ворот, вдохнула. Воздух пах влажной землёй, лилиями и чем-то ещё, старой горечью, которую нельзя выветрить. Кикимер появился первым, беззвучно. Глаза у него расширились, как у домового, который увидел призрак, впрочем, так оно и было. Он поклонился, едва не касаясь лбом пола, отступил и ушёл, не сказав ни слова: верный, как и всегда. На пороге стояла Нарцисса. Прямая, светлая, безупречная. Под глазами — тонкая тень недосыпа, на пальцах кольца, как обереги. Некоторое время они просто смотрели друг на друга, будто общались молчанием: жива, вернулась, виновата, зла, рада, боюсь. — Ты действительно пришла, — сказала Нарцисса и первой отступила в сторону. — Заходи. Вестибюль пах полированным деревом и лавандой; Беллатрикс почти физически почувствовала, как воспоминания поднимаются из щелей пола, как пыль: чужие шаги, чужие крики, своё собственное безумие, приторное и липкое. Она не споткнулась, удивилась этому простому факту и почти улыбнулась. Почти. Они прошли в гостиную. Камин горел достаточно ярко, чтобы согреть, достаточно тихо, чтобы не мешать говорить. Нарцисса налила вино. Пауза растянулась, как струна. — Я думала, ты умерла, — произнесла она наконец. — А потом перестала думать. Просто жила. — Я тоже пыталась, — ответила Беллатрикс. Голос шершаво ударил по тишине. — Не вышло. Или вышло… так себе. — Десять лет, Белла, — Нарцисса поставила бокал, не делая глотка. — Десять лет, в которые ты могла хотя бы написать. Или прислать любого ворона с пустой открыткой. Любую весть, кроме этой тянущей тишины. Я бы нашла способ помочь. Я бы несла этот груз вместе с тобой. — А если я не хотела, чтобы ты несла? — Беллатрикс сказала это слишком резко, и фраза ударила обратно. — Ты заслужила покой. После всего, ты заслужила жить без меня. Нарцисса вскинула бровь. В её глазах мелькнул тот самый семейный огонь, что всегда появлялся в моменты, когда сестёр Малфой-Блэк заносило. — Не смей решать за меня, — тихо сказала она. — Ты исчезла, оставив мне догадки. Ты отрезала меня от права быть твоей семьёй. Думаешь, это благородно? Нет. Это трусость. Ты пряталась не от мира, скорее от моего взгляда. Беллатрикс отступила на шаг, упёрлась лопатками в прохладный мрамор каминной полки. Слова Нарциссы оказались точнее чего либо. В висках ударило. Хотелось огрызнуться, ударить в ответ, давняя привычка подставить когти, если слишком больно. Но она не стала. — Я училась заново дышать, — сказала она глухо. — Вставать по утрам и не проверять, закрыта ли дверь. Говорить с людьми и не считать расстояние до выхода. Есть. Спать. Не вспоминать каждую ночь, как кто-то смотрит на меня так, будто во мне есть человек, а не только лом. Я не хотела брать тебя в это. Я боялась, что ты увидишь меня такой сломанной. Нарцисса села в кресло, уронив плечи, редкая, почти интимная усталость. Бокал всё ещё стоял нетронутым. — Я восемь лет ходила в сад в одно и то же время, — сказала она, глядя на огонь. — Оставляла на столике два бокала, хотя вино выпивала одна. Два, Белла. Потому что думала: вдруг ты вернёшься именно сегодня и именно в это время. Потом перестала. Потому что это было похоже на идиотизм. И всё равно каждый раз, когда в калитке звенела цепочка, сердце начинало биться, как в юности. Ты не дала мне права проститься. Не дала права помочь. Не дала права злиться, потому что злиться можно на живых, а ты… ты сделала из себя тень. Беллатрикс закрыла глаза. Нарцисса всегда била туда, где правда. В груди раздвинулось что-то плотное, схрипело, как старый шкаф, и выпустило наружу голос. — Прости. — Это слово ничего не меняет, — Нарцисса посмотрела прямо. — Но без него хуже. Скажи ещё раз. — Прости, — снова. Тише. Честнее. Пауза стала мягче. Камин выдохнул искру, она погасла в воздухе. — Хорошо, — сказала Нарцисса и впервые поднесла бокал к губам. — Зачем ты пришла? Беллатрикс медлила. Перебирала в памяти сотни возможных заходов, но ни один не подходил. В конце концов выбрала самый простой. — Я видела её. Слова упали между ними глухим камнем. Нарцисса едва заметно кивнула, будто ожидала именно этого. — Знаю. Беллатрикс вскинула взгляд. — Откуда? — Вчера у Гермионы было новоселье, — Нарцисса едва заметно улыбнулась, теплее обычного. — Мы сидели у неё, пили вино. В конце вечера она вышла на балкон, а потом позвала меня. Сказала: «Я видела Беллу. В ресторане. Она… смеялась». И ещё сказала, что впервые за много лет ей стало спокойно от того, что ты живая. Беллатрикс слушала и чувствовала, как в груди разливается тепло и тут же превращается в лезвие. Счастье и боль вошли в одну дверь. — Я думала, что отпустила, — сказала она шёпотом. — Что выжгла, вымыла. И всё же, стоило услышать её имя… меня снова не стало. — Не делай ничего, — спокойно произнесла Нарцисса. — Не пиши, не ищи. Гермиона и так искала тебя много лет. Я видела, как это её ломало. Видела письма в той хижине. Да, — Нарцисса подняла ладонь, остановив Беллатрикс, — я знаю, что ты не ходила туда. А письма она оставляла, когда почти перестала надеяться. Там остались горсть чернил и всё её сердце. В каждом конверте. Она выучилась жить дальше. Пожалуйста, не дергай эту нить вновь. Не сейчас. Тишина в комнате стала плотнее. Беллатрикс подняла взгляд на сестру. В серых глазах Нарциссы не было ни укора, ни приказа, только усталое, большое, материнское чувство: сберечь всех, кого ещё можно. Беллатрикс кивнула. Слишком быстро. Слишком послушно. — Хорошо. Слово вышло легче, чем ожидала. Но где-то глубоко, между рёбрами, уже зашевелилось другое решение, тайное, упрямое, как детская привычка прятать сладости под подушкой. Она знала, куда пойдёт, когда отсюда уйдёт. И знала, какую боль возьмёт с собой, если там действительно найдёт то, о чём сказала Нарцисса. — Расскажи мне про себя, — попросила Нарцисса внезапно. — Не про неё. Про тебя. Беллатрикс впервые улыбнулась по-настоящему. — Я училась пить чай без дрожи в руках. Делать вид, что понимаю современную живопись. Работала в книжной лавке, пока не поняла, что книги больнее всего пахнут в дождь. Пыталась не разговаривать с тем, кого нет. Иногда получалось. Иногда нет. Нашла женщину, рядом с которой тишина перестала казаться тюрьмой. Я старалась не лгать ей и в итоге солгала. А потом снова училась говорить. Дышать. И вот пришла. Это всё. — Ты всё ещё моя сестра, — сказала Нарцисса тихо. — Со всем твоим грузом, со всеми ошибками, со всей этой… невыносимой силой, которая у тебя внутри. Если хочешь исчезнуть снова — я не удержу. Но знай: исчезать больше не от кого. Я здесь. И буду. Глаза Беллатрикс блеснули. Она выдохнула так, будто ныряла слишком долго. — Спасибо. Они посидели ещё немного. Пили вино. Говорили о простых вещах: как растёт виноград в саду, как Драко умудряется находить общий язык с упрямыми студентами, как в гостиной до сих пор не получается повесить картину ровно, дом упорно возвращает её в прежнее, кривое положение. И от простых слов становилось легче, почти светло. Когда часы пробили полночь, Беллатрикс поднялась. Нарцисса тоже встала, провела её до дверей. На пороге они остановились, как люди, которые уже всё сказали, но не хотят отпускать взгляд. — Ты уверена, что… — начала Нарцисса. — Я просто пройдусь, — мягко перебила её Беллатрикс. — Подышу. Успокою голову. Нарцисса кивнула. В серых глазах на миг вспыхнуло узнавание: слишком уж знаком был этот тон упрямой мягкости. — Береги себя. — И ты, — ответила Беллатрикс и шагнула в ночной сад.

***

Лес встретил её без радости. Влажные ветви тянулись за плащом, кусты цеплялись за подол, будто упрашивали повернуть назад. Беллатрикс шла быстро, но каждый шаг отдавался в коленях привычной тугой болью: тело помнило эту тропу лучше головы. Где-то за спиной хлопнула ночная птица, и тишина сомкнулась снова. Когда в темноте проступил прямоугольник стены и крыши, сердце дрогнуло, однако рука на ручке не дрогнула вовсе. Она открыла дверь без заклинаний замок не сопротивлялся; словно и он устал ждать. Внутри пахло, как пахнет заколдованное одиночество: пыль, затхлый чай, холодный пепел, давно выветрившийся полынный шлейф. На столе круглый отпечаток чашки, на подоконнике тонкая полоска сажи, где однажды пламя свечи дотронулось до занавески. Окно подрагивало от сквозняка, и углу слышалось едва уловимое шуршание. сухой лист гонялся за собственной тенью. Ничто не было тронуто. Как будто дом законсервировали в ту минуту, когда здесь ещё дышала жизнь, а потом заперли время. Она прошла в комнату с креслом, диваном и стеллажом. Плед на подлокотнике шершаво скользнул под пальцами; в кресле хрустнула пружина, словно узнала вес старой привычки. Здесь было так тихо, что любое движение казалось лишним. Беллатрикс остановилась у стеллажа. Верхняя полка всегда собирала пыль и то, что не хотят видеть. Рука поднялась, нащупала ребро, поискала дальше. Пальцы встретили шершавый край бумаги; сразу несколько кончиков, как крылья. Она потянула, и на ладонях легли три конверта, бледные, с плотно запечатанными краями. На каждом было её имя, выведенное твёрдой рукой. Чернила немного впитались в волокна, но не потеряли уверенности: Беллатрикс. И рядом небольшая римская цифра. I. II. III. Пальцы непослушно сжались, бумага тихо пожаловалась. Она села прямо на пол, прижалась спиной к дивану, чтобы дерево держало. Некоторое время просто смотрела на конверты, будто пыталась угадать, где боль сильнее. Потом взяла первый. Воск поддался. Бумага пахла чаем, воском и тем особым, неизъяснимым запахом письма, написанного слишком быстро, чтобы не расплескать правду. Почерк был знаком до остроты в зубах. Гермиона писала так, будто спорила даже с собственными строками: прямые линии, иногда резкий нажим, где сердце опережает руку. Первые фразы ударили прямо, без попыток смягчить. Она читала, и в груди будто развязали тугой узел, который десять лет тянулся незаметной жилкой. Слова были простые, ясные, как холодная вода: я ищу тебя; я не нашла; я всё равно вернусь; если ты живёшь, значит, это не конец. Где-то дальше текст дёрнулся, едва заметно, и шёл уже иначе ровно и упрямо, и от этого становился тяжелее. Строки тянулись из прошлого, а рядом, прямо здесь, в этой комнате, звякнула невидимая ложка о чашку: память сработала так естественно, что Беллатрикс оглянулась. Пусто. Она вернулась к письму, дочитала, закрыла глаза и некоторое время слушала собственное дыхание. Второй конверт. Бумага была чуть толще, углы помяты от того, что его много раз держали в руках перед тем, как оставить. Здесь голос Гермионы был другим. Усталость чувствовалась в паузах, а не в словах. Она писала, как живут после долгой болезни: экономно и честно. Здесь не было угроз ни себе, ни миру. Здесь было: я устану, но не опущу рук; я вернусь ещё раз; я надеюсь, хоть и не умею. И вдруг короткая строка, будто выдох: мне тебя не хватает. Это простое признание разбило в Беллатрикс ту тёмную, привычную корку и добралось до того, что она десять лет не называла вслух. Третье письмо дрожало в пальцах чуть заметно. Её имя на конверте выглядело жёстче, словно Гермиона дописывала его уже тогда, когда решение внутри окончательно застыло. Вскрывать не хотелось. Но оставлять было хуже. Она развела края, развернула лист. Это было прощание. Тихое, упрямое, как походка человека, который идёт по снегу один и знает, что поворачивать некуда. Здесь не было просьб. Здесь были факты: я не могу больше жить в поиске; я сделала всё, что могла; я хочу быть живой; ты останешься частью меня, как шрам; я отпускаю тебя. И в самом конце короткое «будь», в котором было больше любви, чем в любых признаниях. Она перечитала последнюю строчку трижды, словно пытаясь поймать дыхание автора между буквами. Потом опустила лист на колени и долго сидела неподвижно. Ничего не рушилось и всё уже рухнуло. Тишина в доме перестала быть пустотой и стала полем боя после отступления: все звуки ушли, но каждый след говорит, что здесь было ожесточённо. Она подняла взгляд и увидела, как на журнальном столике у дивана тускло блеснуло тонкое слово, выцарапанное ножом когда-то давно. Запомни. Тогда это была злость, упрямство, заклятье самой себе. Сейчас напоминание. Запомнить не значит вечно кровоточить. Она поднялась. Колени отозвались неприятными иголками не от старости, от долгого сидения на холодном полу. Письма сложила аккуратно и вернула на верхнюю полку, туда, где пыль и тайны растут медленно. Пусть лежат там, где дом их принял. Прежде чем уйти, обошла комнату молча, как обходят палубу, убедившись, что корабль держится. Остановилась у кресла и потрогала плед, шерсть хрустнула сухо. На кровати нашла комиссаровскую пуговицу, когда-то Гермиона, смеясь, говорила, что у этой одежды пуговицы разбегаются быстрее мыслей. Беллатрикс поймала себя на том, что улыбается краем рта. Странное, чуть щемящее движение, в котором не было ни веселья, ни злорадства, только признание: вот это всё было. На кухне взяла чашку, в которой застыл чай десятилетней давности. Дотронулась до края пальцем; фарфор остался таким же холодным. Ни одной попытки зажечь огонь, ни одного заклинания для согрева, она не хотела менять воздух. Хижина сегодня должна остаться прежней, как свидетелем, а не как участником. На пороге задержалась и всё-таки посмотрела в тущую щёлку зеркала в прихожей. Лицо чужое и своё сразу. Та самая женщина, которую миру проще назвать мёртвой. Лёгкие морщины у глаз, волосы светлее, чем когда-то, и взгляд, в котором огонь поменялся на жар. Она коснулась пальцами собственного отражения но ничего не сказала. На мгновение показалось, что в соседней комнате кто-то прошёл, просто скрип пола, но шаг был узнаваемым. Она не повернула головы. Пусть прошлое выйдет из тени само, если захочет. Снаружи лес принял её так, будто она выходила отсюда каждый день. Листва шептала низко, сосны пахли смолой, земля отдавала сыростью в подошвы. Беллатрикс шла обратно тем же шагом, но внутри всё уже лежало иначе. Как после слишком долгой бури: мачты целы, но парус порван, и в этом есть даже странное облегчение потому что наконец можно перестать делать вид, что всё в порядке. Дорога до города заняла меньше времени, чем обычно. Возможно, потому что думать было нечего. Не в смысле отсутствия мыслей, в смысле их простоты. Она не придёт к Гермионе. Не сейчас. Не так. Встреча в ресторане показала: любая случайность способна сорвать кожу с того, что с таким трудом зарубцовывалось. Нарцисса права была в одном: чужие решения — это чужие решения. Но и её собственное решение может наконец принадлежать ей. Дом встретил её запахом ночных духов и чистых простыней; Исаура спала в соседней комнате, она не ушла, слышалось ровное дыхание. Беллатрикс остановилась у её двери, прислушалась так долго, что стук собственного сердца начал обгонять этот ритм. Она подумала о том, сколько лет отказывала себе в праве на простые жесты: говорить, что больно; признавать, что любит; оставлять то, что разрушает. Это детские истины, которые чужды тем, кого учили спасаться только огнём. Она прошла на кухню, налила воды. Стакан звякнул о раковину тихо, как колокол в тумане. Сидела за столом, глядя в темноту окна, где отражалась её фигура и крошечная лампа над плитой Внутри не исчезло ничего. Но кое-что наконец заняло своё место. Утром она скажет Нарциссе, что зашла туда. Ничего больше. Без подробностей, без чужих слов. Исауре позже; по частям, не требуя от себя невозможного. Она не обещала себе быть правильной. Только не убегать. В спальне окно оставили приоткрытым, и прохладный воздух расправил занавес. Беллатрикс легла, но сон не шёл. Она закрыла глаза и увидела не то, чего боялась: не кровь, не заклятья, не каменные коридоры Министерства. Увидела Гермиону, сидящую на краю кровати в старой хижине, с распущенными волосами, с упрямой складкой у губ. Девушка подняла взгляд и сказала просто: я здесь. И в этом не было ни претензии, ни просьбы, только факт. Она открыла глаза. Сердце стукнуло один раз громко, потом вернулось в обычный ход. За стеной Исаура тихо перевернулась на другой бок. Беллатрикс потянулась за пледом, укрылась по плечи и позволила телу стать тяжелее. Жить придётся осторожно, как несут в ладонях тёплую воду. Любовь не перестала быть опасной территорией, но теперь там хотя бы горит фонарь. Утром она сварит кофе, а потом отправится к Нарциссе ещё раз. После работать. Держать дом. Держать слово. Письма останутся на верхней полке. Они не враги и не спасение. Они доказательство, что любовь бывает не только проклятием. Этого достаточно, чтобы перестать рвать на себе кожу. И недостаточно, чтобы не болеть вовсе. Но впервые за долгие годы эта боль не хотела есть её целиком. В окне почернел лесной горизонт. Она закрыла глаза и позволила себе роскошь простого человеческого решения: дышать. И если однажды ей снова доведётся услышать, как в переполненном ресторане произносят фамилию Грейнджер, она не побежит к бармену с фотографией. Просто встанет и выйдет на улицу. Чтобы на этот раз не опоздать на свою жизнь.

***

Через неделю после новоселья дом Гермионы снова жил тишиной. Такой, которая не давила, а дышала рядом. Она работала много, сосредоточенно, как всегда. Распределяла письма, вела переговоры с управляющими академий, проверяла новые программы, просматривала бюджет. А потом, ближе к вечеру, вдруг поймала себя на том, что сидит за столом уже третий час, зажав переносицу пальцами и глядя в пустоту. Она устала. Устала быть собранной, устала быть сильной, устала быть той самой Гермионой, у которой всегда есть план. В глубине души свербело ощущение, что она стоит на пороге чего-то нового большого. И да, это радовало. Она снова хотела двигаться дальше. Но почему-то внутри появлялась странная тишина. Слишком тихая. Она внезапно поняла: если сейчас не выйдет из дома, то снова начнёт думать. А думать значит возвращаться туда, откуда она так долго выбиралась. Нет уж. Сегодня без прошлого. Сегодня просто вечер. Она надела куртку, заколола волосы, посмотрела на себя в зеркало и тихо усмехнулась. Просто женщина, которая хочет немного вина и живой музыки, ничего больше. Только сначала в её планы входило навестить Нарциссу. И недолго думая она воспользовалась трансгрессией. Гермиона появилась за каменными колоннами с мягким хлопком, поправила воротник пальто и на мгновение задержала взгляд на старинной эмблеме Малфоев. Когда-то этот символ вызывал у неё настороженность, почти страх. Теперь только странную, сложную теплоту. Малфой-Менор стоял среди холодных полей Уилтшира, как всегда молчаливый, непробиваемый временем. Ветер тянул по длинной дорожке от ворот сухие листья, которые шуршали под сапогами Гермионы. Двери открылись прежде, чем она успела постучать. Эльф в аккуратной жилетке кивнул ей со сдержанным почтением и молча указал в сторону гостиной. Гермиона прошла по длинному коридору, где паркет мерцал от тщательно наведённого блеска, а на стенах висели картины с движущимися пейзажами, суровые скалы, штормовые моря, серебристый карп в лунной воде. Нарцисса ждала её у камина. Она сидела в высоком кресле у окна, в руках, фарфоровая чашка с чаем. С годами Нарцисса почти не изменилась: та же идеальная осанка, тот же холодный профиль древней аристократки. Но в её лице появилось то, чего раньше не было, мягкость, которая не бросалась в глаза, но ощущалась сразу, как дыхание тепла в зимней комнате. — Гермиона, — сказала она, поднимаясь. — Я рада, что ты пришла. Ты выглядишь усталой. — Последние дни были насыщенными, — улыбнулась Гермиона и обняла её, легко, ненавязчиво. Но Нарцисса ответила на объятие чуть крепче, чем ожидалось. — Садись. Чай? Или ты предпочитаешь что-то крепче после новоселья? — Чай подойдёт, — ответила Гермиона, опускаясь на диван у огня. — Твой дом… — заговорила наконец Нарцисса. — Он получился именно таким, каким я его тебе и представляла. Он похож на тебя. — Немного хаоса, немного порядка? — усмехнулась Гермиона. — Мудрость, спрятанная под скромностью, — поправила Нарцисса. — И столько света, что в нём можно сгореть, если не прижмуриться. Гермиона не сразу нашла, что ответить. Она опустила взгляд в чашку и негромко сказала: — Спасибо тебе. За всё. За то, что была рядом, когда никто не мог быть рядом. Даже когда я сама не знала, куда иду. — Дорогая, — мягко сказала Нарцисса, — ты не должна мне благодарностей. Не между нами. Она произнесла эти слова беспощадно честно. И в них было то, что Гермиона однажды назвала в своём уме новым откровением, Нарцисса не просто стала союзницей. Она стала домом, когда никакого дома не было. — Я приняла решение, — после паузы сказала Гермиона. — Хочу открыть ещё одну академию. В этот раз в Португалии. Но… без моего постоянного участия. Хочу наконец научиться жить медленнее. Дышать. Позволить себе просто быть. Хотя бы немного. Нарцисса смотрела внимательно, словно пытаясь измерить не слова, смысл за ними. — Ты заслужила это, — сказала она. — Ты создала не просто школы, Гермиона. Ты создала места, где люди могут становиться собой. Но теперь тебе пора сделать то же самое для себя. Гермиона улыбнулась, но в её глазах блеснуло что-то тёплое, уязвимое. — Иногда я не понимаю, как ты выдерживаешь меня. — Скажем так, — Нарцисса позволила себе тонкую, ироничную улыбку. — После того, как я вырастила Драко и пыталась держать в узде Люциуса, ты — облегчение. — Ужасно быть в одном предложении с этими двумя, — усмехнулась Гермиона. — Я не сравниваю. Но, кажется, одна упрямая голова меня настигает всю жизнь. — Какая именно? — прищурилась Гермиона. — Та, которую я люблю, — просто ответила Нарцисса. Тишина накрыла их вновь. Но на этот раз теплом. — Когда-нибудь ты должна позволить себе счастье, Гермиона, — сказала Нарцисса. — Даже если оно придёт не так, как ты ожидала. Даже если оно испугает тебя. Или покажется неправильным. — Возможно, — тихо ответила Гермиона. — Но сегодня я просто хотела увидеть тебя. И услышать, что всё будет хорошо. — Всё будет так, как должно быть, — сказала Нарцисса. — А это, как правило, куда лучше, чем «хорошо». Гермиона подняла чашку. — Тогда за то, что мы всё ещё держимся. — За то, что научились, — согласилась Нарцисса и легко коснулась чашкой её чашки. Гермиона подняла взгляд от чашки и посмотрела на Нарциссу чуть мягче, чем прежде. — Знаешь… Я думала сегодня пройтись куда-то в город. Просто сменить обстановку. Может, посидеть в каком-нибудь баре. Выпить бокал вина. Или два, — она усмехнулась. — Хочешь со мной? Нарцисса чуть удивлённо подняла бровь. — Бар? — она произнесла это слово так, будто пробовала его на вкус. — Гермиона Грейнджер зовёт меня в бар. Что дальше, игры в покер на деньги? — Почему нет? — Гермиона пожала плечами. — Иногда нужно мозгам дать выдохнуть. Нарцисса поставила чашку на стол и мягко покачала головой. — Сегодня нет. Я собиралась закончить книгу, которую откладывала уже три недели. И, откровенно, я не в настроении изображать светскую лёгкость. Но… — она задумалась и продолжила: — Есть одно место, не слишком шумное. Полумрак, хорошая музыка, никакой подростковой вакханалии. Находится у тебя в Гранаде, по-моему где старый квартал, если не ошибаюсь то он называется «El Toro Azul». Там наливают не для того чтобы напоить, а чтобы успокоить. Гермиона улыбнулась чуть криво. — Ты говоришь так, будто много раз пыталась заглушить мысли. — Каждый, кто пережил слишком многое, вынужден этому научиться, — ответила Нарцисса спокойно. — В этом нет слабости. В этом выживание. Гермиона кивнула с благодарностью. — Значит, место как раз для моих мыслей. — Чтобы их заглушить, — поправила Нарцисса, и в её голосе прозвучало что-то понимающее. — Ты всё ещё пытаешься жить слишком честно, Гермиона. Иногда нужно позволить себе просто… выключиться. Они ещё немного посидели в тепле камина, будто не желая нарушать эту тихую связь между ними. И всё-таки момент настал: Гермиона поднялась, взяла шарф и шагнула к двери. — Спасибо, Нарцисса. За дом. За разговор. За то, что ты есть. — Иди, — мягко сказала Нарцисса. — Только не забывай: куда бы тебя ни несла судьба — у тебя есть место, куда ты можешь вернуться. Гермиона кивнула, и через секунду её силуэт растворился в воздухе с щелчком трансгрессии. Тишина вернулась в зал. Но ненадолго. Из глубины коридора, из тени, отделившейся от стены так незаметно, будто была частью дома, вышла Беллатрикс. Нарцисса не вздрогнула и даже не удивилась. Она лишь посмотрела на сестру так, будто ждала этого уже давно. — Ты слушала, — сказала она просто. — Я пришла не для того, чтобы прятаться, но не знала, готова ли она… — Беллатрикс сжала челюсть. — Теперь я знаю, куда она направилась. Нарцисса всмотрелась в её лицо. — Не иди за ней, — тихо сказала Нарцисса. Беллатрикс покачала головой. — Нет. Слишком много лет я убегала. Сегодня — нет. Она сделала шаг к двери, и вдруг голос Нарциссы стал совсем другим. Не холодным, не надменным, не удерживающим, человеческим. — Белла. Та остановилась. — Не делай ей больно, — сказала Нарцисса. — Если ты всё же войдёшь обратно в её жизнь… сделай это не ради себя. Ради неё. Медленная пауза. Долгая. Тяжёлая. — Я не знаю, как это сделать, — тихо ответила Беллатрикс. — Научи себя, — сказала Нарцисса. — Или уйди навсегда. Но не ломай её снова. В глазах Беллатрикс блеснуло что-то опасно похожее на боль. Или сожаление. Или страх. — Я постараюсь, — сказала она глухо, и на этот раз в её голосе не было ни капли бравады. И исчезла в воздухе следом за Гермионой.

***

Бар «El Toro Azul» находился на узкой улице внизу старого квартала Гранады. Маггловский, шумный, с тёплым светом и запахом корицы, цитрусов и дешёвого виски. Из колонок лилась медленная испанская баллада, поверх которой все всё равно орали друг другу в ухо, чтобы перекричать музыку. Гермиона прошла между столами, села у стойки и заказала вермут со льдом. Бармен кивнул с понимающей улыбкой. Так улыбаются тем, кто пришёл сюда не впервые не за пьянством, а за анонимностью. Она пила маленькими глотками, слушала гул голосов, тёрла пальцем стекло бокала. И впервые за долгое время она просто была. Без ожиданий. Без вопросов. Без боли. Пока не услышала голос. Глухой смех где-то внизу, чуть левее. Сначала не обратила внимания. Но смех повторился. Хрипловатый. Тёплый. Знакомый до мурашек. Такой, который знала кожа, дыхание, память. Её пальцы замерли на бокале. Сердце ударило лишний раз. Нет. Этого не может быть. Снова? Она не обернулась сразу. Сначала она просто закрыла глаза. Вдох. Выдох. Нет. Это невозможно. Но внутренний голос уже знал правду. Она повернула голову. — Блять. — Резко выдохнула Гермиона. Беллатрикс сидела у столика в углу зала, освещённая тёплым светом лампы. Волосы чуть взъерошенные. На ней была тёмная рубашка, рукава закатаны до локтей, тонкие кольца на пальцах. Она смеялась так легко, будто не помнила, что такое война. Напротив неё снова та женщина что и в прошлый раз. Они сидели близко. Очень близко. Беллатрикс не видела её. Гермиона отвернулась резко, будто обожглась. Сердце билось слишком громко. Она допила вермут одним глотком и поставила стакан обратно. Так. Всё хорошо. Просто выйти. Это не её место, не её вечер, не её жизнь. Она встала, собираясь уйти, но голос за спиной был уже ближе. — Грейнджер? Она резко обернулась. Беллатрикс стояла перед ней. Никогда ещё два простых слова не звучали так тихо. Без злости. Без презрения. Без игры. Только удивление. И что-то ещё, как эхо далёкой боли. — Беллатрикс, — сказала Гермиона. И услышала, как её голос предательски дрогнул. Несколько секунд они просто смотрели друг на друга. Мир вокруг не замолчал, наоборот, оглушительно продолжал шуметь. Но между ними вдруг образовался пузырь тишины. Как будто всё остальное перестало иметь значение. — Я не думала, что когда-то увижу тебя, — сказала Гермиона и почти сразу пожалела о словах. Прозвучало слишком честно. — Я тоже. — Беллатрикс опустила взгляд на её бокал. — Можно сесть? — Свободная страна, — ответила Гермиона, и это прозвучало грубее, чем она хотела. Но Беллатрикс не обиделась. Просто села рядом. На секунду повисло неловкое молчание. И тогда Гермиона посмотрела в сторону столика у стены. — Это твоя девушка? Беллатрикс моргнула, словно не ожидала удара в лоб. — Кто? — Женщина, с которой ты пришла. Улыбка Беллатрикс была едва заметной. Немного грустной. — Она… важна для меня. Но, — она замолчала, подбирая слова, — не так, как ты думаешь. — Тогда как? — спросила Гермиона слишком быстро. — Как человек, который протянул руку в тот момент, когда я почти перестала быть человеком. Гермиона опустила глаза. Ей вдруг стало очень сложно дышать. — Я рада, — сказала она тихо. — Правда? — Да. — И это тоже была правда. — А ты? — спросила Беллатрикс. — Ты счастлива? Гермиона подумала. Впервые за долгое время подумала, прежде чем ответить: — Я, да, я счастлива. Беллатрикс кивнула, и в её взгляде мелькнуло что-то тёплое. Очень тёплое. Очень опасное. Их взгляды встретились. И впервые за много лет в этом не было войны. Только история, которую невозможно вычеркнуть. Гермиона первой отвела взгляд, будто боялась, что в этом тепле можно сгореть. — Значит, ты здесь живёшь, — тихо сказала она, крутя бокал в руках. — Не совсем. Я… бываю здесь, — ответила Беллатрикс. — Долго на одном месте не задерживаюсь. — Старая привычка? — сухо спросила Гермиона. — Инстинкт выживания, — поправила Беллатрикс. Её голос был спокойным, но слова легли между ними тяжёлой плитой. Слишком многое оставалось недосказанным. — Я думала, ты умерла, — призналась Гермиона после короткой паузы. — Я тоже, — без тени иронии ответила Беллатрикс. — Несколько раз. — Но ты выбралась, — Гермиона подняла глаза. — И… решила начать сначала. — Не совсем, — в уголке губ мелькнула почти невидимая, уставшая усмешка. — Скорее научилась не умирать от собственных мыслей. Эта фраза задела Гермиону глубже, чем она ожидала. Что-то дрогнуло внутри, и было странно больно и успокаивающе одновременно, слышать её снова. — Почему ты ушла тогда? После… всего этого? — голос Гермионы был ровным, но за ним слышалось напряжение. — Потому что ты попросила, — тихо ответила Беллатрикс, не отводя взгляда. — Ты сама сказала мне стереть всё. — Я… — Гермиона сжала бокал. — Я тогда не соображала. Я была разрушена. — Я тоже, — спокойно сказала Беллатрикс. — И всё равно сделала, как ты просила. Гермиона опустила глаза: — Ты даже не попыталась остаться. — Потому что знала, если останусь, ты простишь меня. — В голосе Беллатрикс была не гордость и не жалоба, только измождённая голая правда. — Ты слишком… ты такая, Гермиона. Ты всегда спасала даже тех, кто тебя рвал на куски. Я не могла позволить тебе сделать это снова. Гермиона смотрела на неё долго. Потом сказала: — Ты всё равно сделала мне больно. — Я знаю. — И себе тоже. — Я знаю. Снова пауза. Но теперь она была другой, не колючей и не враждебной. Скорее осторожной. Как шаги в темноте, когда не уверен, выдержит ли пол под ногами. Беллатрикс пальцем дотронулась до ободка её бокала, жест случайный, но слишком интимный в своей простоте. — Я не подошла всё рушить, Грейнджер, — сказала она, и впервые за разговор её голос дрогнул. — Если хочешь, я могу встать и уйти прямо сейчас. Гермиона какое-то время не отвечала. Внутри боролось слишком многое: здравый смысл, память, обида, тихая злость, осторожный покой, который она так долго строила… и какое-то упрямое, упорное чувство, которое не умирало, даже если его закопать под горами времени. — Нет. Останься, — сказала она наконец. — Если уйдёшь сейчас, я не уверена, что мы когда-нибудь снова сможем поговорить. Беллатрикс кивнула. И впервые за весь вечер её глаза смягчились. — Тогда… просто поговорим? — Просто поговорим, — согласилась Гермиона, и это звучало как перемирие. Возможно первое честное. И в этот момент к ним подошла Исаура, держа три бокала вина. — Я подумала, вам нужно пополнение, — с теплом сказала она и поставила два перед ними, третий оставив себе. На мгновение её взгляд коснулся Гермионы, внимательный, спокойный. Потом Беллатрикс, и в нём было что-то вроде невысказанного вопроса: ты уверена? — Гермиона, — сказала Беллатрикс, поднимаясь, — познакомься. Это Исаура. Исаура протянула руку: — Я слышала о вас больше, чем можно услышать за одну жизнь. Гермиона пожала её руку. — А я — ничего. Но почему-то меня это не удивляет. И впервые за весь вечер они обе слабо улыбнулись. Пусть и очень по-разному. — Ну что ж, — сказала Исаура, поднимая бокал, — за честные разговоры. Даже если они приходят на десять лет позже, чем должны были. Беллатрикс коротко кивнула Исауре, соглашаясь с тостом. Гермиона сделала глоток вина и едва заметно улыбнулась, всё было странно. Неправильно. И в то же время пугающе естественно, будто её жизнь просто не могла не привести к этому моменту. — Здесь шумно, — заметила Исаура и посмотрела на Беллатрикс. — Может, переместимся за столик? Они выбрали стол в углу, под лампой из матового стекла, подальше от музыки, в которой слишком много было меди и дешёвого саксофона. Беллатрикс села напротив Гермионы, Исаура рядом с ней, словно невидимой линией разделяя пространство, но не создавая стены между ними. Официантка принесла ещё вермута. Гермиона постучала пальцами по стакану и вдруг заговорила, будто между делом: — Я открыла академию в Лондоне, Недавно — в Гранаде. Обучаю магов контролю над силой. Особенно тех… кого боятся. — Значит, ты теперь занимаешься спасением мира системно, — усмехнулась Беллатрикс, и уголок её губ дрогнул. — Официально. — Стараюсь не терять форму, — подыграла Гермиона. Исаура слушала внимательно, не перебивая. Её было сложно назвать лишней в этом разговоре, скорее, она выглядела человеком, который умеет быть там, где нужен, и исчезать, когда не время. Но сейчас она оставалась. — Почему именно такая академия? — спросила она. Гермиона опустила взгляд в бокал. — Потому что я знаю, что значит, когда мир смотрит на тебя и видит только угрозу. Беллатрикс не отвела взгляда. Она понимала. Слишком хорошо. Разговор вышел на удивление лёгким. Они говорили о магическом образовании в Европе, о том, как Министерство Британии до сих пор застряло в бюрократии, о том, что раньше обучение было дисциплиной, а теперь политикой. Исаура вставляла короткие комментарии, и Гермиона ловила себя на том, что ей нравится эта женщина. Она спокойная. Умная. Не вторгается туда, где не просят. — А ты чем занимаешься? — спросила Гермиона у неё. — Я пишу, — ответила Исаура спокойно. — Книги? — Иногда статьи. Иногда исследования. Иногда то, что никто не должен читать. Беллатрикс кашлянула, хмыльнувшись. — Это не так таинственно, как звучит, — лениво сказала она. — Она просто пишет слишком честно. Люди такое не любят. — Честность никому не идёт, — заметила Гермиона и посмотрела на Беллатрикс. — Особенно тем, кто этого заслуживает. Их взгляды снова встретились. На секунду. И было ощущение, как будто воздух между ними искрится. Тонко. Опасно. Исаура уловила это, но не вмешалась. Только подлила себе и Белле вина. И разговор продолжился. Они вспомнили Хогвартс, каждый со своей стороны войны, со своей стороны правды. Было странно пить вместе и не спорить. Нелепо. И в то же время необходимо. — Если бы пятнадцать лет назад кто-то сказал мне, что я буду сидеть в баре и обсуждать политику образования с Гермионой Грейнджер, я бы рассмеялась в лицо, — сказала Беллатрикс. — А если бы мне сказали, что ты научишься слушать и не перебивать, — ответила Гермиона, — я бы решила, что ты умерла во второй раз. Исаура тихо усмехнулась. Беллатрикс посмотрела на Гермиону и покачала головой. — Ты не изменилась. — А ты — да. — Это… — Беллатрикс не договорила. Не нашла слов. Или нашла, но не сказала. Гермиона посмотрела на неё долго, слишком долго. И вдруг в этом взгляде не было ни обвинений, ни вопросов. Только признание факта: да, ты изменилась. Но я всё ещё вижу тебя. И она подняла бокал: — За выживших, — сказала она. — И за тех, кто всё ещё учится жить. Потом разговор снова стал пульсировать, то мягко, то колко, то снова тепло. Они сместились от политики к книгам, от книг к путешествиям, затем к привычкам, странным вещам, к мелочам, которые почему-то держат людей на плаву. — Когда я переехала сюда, — сказала Гермиона, поправляя локон, выбившийся из-под заколки, — никто не верил, что я смогу открыть академию в Испании. Три года назад магическое сообщество в Гранаде фактически не существовало. А теперь… — она чуть пожала плечами. — Её аудитория растёт быстрее, чем я ожидала. — Ты сумасшедшая, — ответила Беллатрикс без насмешки. — В хорошем смысле. — Это вообще возможно сказать в хорошем смысле? — хмыкнула Гермиона. — Когда-то я бы сказала «нет». Сейчас… да. Исаура смотрела на них обеих как зритель, случайно попавший на спектакль, от которого невозможно оторваться. — Ты устроила революцию в системе образования, — сказала она. — Притворяться скромной уже поздно. — Я не притворяюсь, — возразила Гермиона. — Я просто делаю то, что должна. — Вот именно. — Беллатрикс наклонила голову. — Всегда делаешь то, что должна. Даже когда никто не просил тебя. Гермиона усмехнулась, но без веселья: — Ты говоришь так, будто это что-то плохое. — Нет, — ответила Беллатрикс медленно. — Это просто то, из-за чего ты всегда несёшь больше, чем остальные. Она не сказала «ты тащила на себе всю войну», хотя это тоже было правдой. Не сказала «ты спасла людей, которые тебя ненавидели» — правда. И не сказала «я одна из них» — хотя это звучало в каждом её взгляде. Они выпили ещё. — Всё-таки испанская кухня лучше британской, — заметила Гермиона, откусывая кусочек тостады. — Это даже обсуждать не нужно, — отозвалась Исаура. — Британская кухня — это кулинарное преступление. — Эй, — возмутилась Гермиона. — Не всё так плохо. Рыба с картошкой, пастуший пирог — классика. — Классика чего? — спросила Беллатрикс. — Пищевых страданий? Гермиона закатила глаза: — Простите, что у нас еда хотя бы честная. — Она честно ужасна, — уточнила Беллатрикс. Исаура засмеялась. Гермиона тоже. А затем, неожиданно, Беллатрикс. Смех сорвался с её губ коротко, хрипло, как будто отвык звучать. Гермиона застыла на секунду, просто вслушиваясь. Это был не тот дикий смех из прошлого, который резал воздух как ножом, а новый. Живой. Настоящий. И от этого стало очень больно и очень тепло одновременно. — Ладно, — Гермиона опёрлась локтями на стол. — Но торт вы едите, да? — Торт — это международный язык мира, — заключила Беллатрикс. — Наконец-то хоть в чём-то согласны. Они говорили, пили, смеялись. Чужие взгляды изредка останавливались на их столике: троица выглядела слишком разной, чтобы быть компанией, но слишком связанной, чтобы быть случайным набором людей. Потом Исаура встала. — Я схожу за ещё одной бутылкой, — сказала она. — Вы не разбежитесь за это время? — Не обещаю, — ответила Гермиона. — Я тебя найду, — добавила Беллатрикс тихо. Гермиона посмотрела на неё. Очень долго. И слова перестали иметь значение. Когда Исаура ушла, между ними остался стол, две пустые чашки и годы, которые невозможно выкинуть. — Я не думала, что мы когда-то сможем вот так… сидеть, — сказала Гермиона. — Я тоже, — ответила Беллатрикс. — Но знаешь что странно? — Что? — Сейчас это кажется правильным. И Гермиона не нашла, что ответить. Впервые за весь вечер слова оказались слишком маленькими. Исаура задерживалась у стойки, то ли бармен оказался болтливым, то ли очередь внезапно стала длиннее, чем минуту назад. Но время сейчас не имело значения. Между Гермионой и Беллатрикс будто возникла тонкая нить, невидимая, ощутимая, опасная. Из тех, что не рвутся даже после десяти лет тишины. Они сидели напротив, но каждый взгляд был слишком близко. Гермиона нервно крутила бокал, Беллатрикс держала руки на столе — спокойно, почти лениво, но в напряжении угадывалась сталь. — Знаешь, что ещё самое странное? — сказала Гермиона, не глядя на неё. — Я не злюсь на тебя. — Уже начинаешь врать, — мягко отозвалась Беллатрикс. — Нет, — Гермиона подняла взгляд. — Я злилась раньше. Долго. Потом устала. Потом… отпустила. Беллатрикс смотрела на неё, как человек, который не привык слышать прощение. Как тот, кто не верит в него, ни в чужое, ни в своё собственное. — Я думала, — продолжила Гермиона, — что если когда-нибудь снова тебя увижу, мне будет больно. Но… — она выдохнула и качнула головой. — Но ничего не болит. Я просто рада, что ты жива. Беллатрикс моргнула медленно, словно пыталась понять вкус этих слов. Они были слишком непривычными. — Я не думала, что ты сможешь так быстро… — она замолчала, подбирая слово. — Измениться? — подсказала Гермиона. — Выжить, — тихо сказала Беллатрикс. На этот раз Гермиона смолчала. Она подняла бокал, сделала глоток, не чувствуя вкуса. — А ты? — спросила она после паузы. — Ты ведь тоже выжила, да? Беллатрикс чуть улыбнулась краем губ. Улыбкой человека, который знает, что за этим словом может стоять слишком много боли. — Я осталась живой, — сказала она. — Но выжить… я учусь до сих пор. — Я видела Исауру, — сказала Гермиона. — Видела, как она на тебя смотрит. Она тебя любит. — Она не обязана любить мою тень, — отрезала Беллатрикс. — Она заслуживает кого-то цельного. — Может, ты просто не даёшь ей шанса? Беллатрикс чуть усмехнулась: — Иногда шанс — это всё, что у тебя есть. И всё, чего ты боишься. Гермиона внимательно посмотрела на неё. Как будто впервые за весь вечер увидела то, что пряталось под новой рубашкой, спокойной мимикой, испанским вермутом и долгой привычкой держаться вежливо и на расстоянии. — Ты всё ещё любишь меня? — спросила она слишком прямо. Беллатрикс не отводила глаз. Она не вздохнула, не отвела разговор, не попыталась спрятаться за сарказмом или отступить в молчание. Просто сидела, открытая, уязвимая, страшно настоящая. — Да, — сказала она. Только одно слово. И от него стало глухо в груди. У Гермионы дрогнули пальцы. Но она не убрала руку. Наоборот, медленно положила её на стол, ближе. Не касаясь. Просто ближе. — Но я не пришла за тобой, — добавила Беллатрикс. — Я не собираюсь рушить твою жизнь снова. — Смешно, — прошептала Гермиона. — Ты думаешь, ты всё ещё способна её разрушить. И прежде чем Беллатрикс успела ответить, к столу вернулась Исаура. С двумя бутылками, вина, вермута и улыбкой, которая чуть дрогнула, когда она увидела, как они сидят. Слишком близко. Слишком честно. — Кажется, я что-то пропустила, — сказала она, ставя бутылки на стол. — Немного, — ответила Гермиона, не отводя взгляда от Беллатрикс. — Но ты всё ещё вовремя. Исаура хмыкнула, открывая бутылку: — Я никогда не опаздываю на главные моменты. — Это не главный момент, — сказала Беллатрикс. — Ты удивишься, — ответила Исаура, наполняя их бокалы. — Некоторые моменты становятся главными только потом. Она села рядом, будто ни о чём не догадывалась, но Гермиона видела, Исаура всё чувствовала. Она не была слепа. И всё же не вмешивалась. Вермут был крепче предыдущего. Зажигал кровь. Гермиона чувствовала, как вокруг столика будто образовался свой собственный мир, отдельно от всего остального бара. Музыка стала громче, где-то засмеялись слишком звонко, кто-то поставил бокал слишком резко, но всё это отдалялось, пока в этой вселенной были только трое. — Выпьем за честность, — вдруг предложила Исаура. — Опасно, — заметила Гермиона. — Зато честно, — откликнулась Беллатрикс, и между ними снова пробежало электричество. Они выпили. Слишком легко на этот раз. Разговор стал свободнее, скользил по воспоминаниям, но не задевал самое острое, пока что обходил борьбу и прошлое, но всё равно оставался на опасной глубине. Они смеялись чаще, смех был неожиданным, трезвящим и пьянящим одновременно. Беллатрикс иногда смотрела на Гермиону так, будто забыла дышать, и вовремя смещала взгляд. Исаура тоже замечала, и тоже молчала. Заиграла музыка, уже не ленивый джаз, а что-то живое, ритмичное, с испанскими нотами. Несколько пар поднялись танцевать. Исаура с любопытством перевела взгляд на Беллатрикс. — Иди, — сказала она, почти ласково. — А то ты опять начнёшь думать. Беллатрикс усмехнулась. — Я не танцую. — Это ложь, — вмешалась Гермиона. — Я видела, что ты умеешь. Беллатрикс резко посмотрела на неё. Их взгляды сцепились. — Наверное, ты много чего видела, — тихо сказала она. — Достаточно, чтобы знать, ты врёшь, когда прячешься за словами. Исаура поднялась. — Ладно, я первая. Не переживайте, я постараюсь не позориться. Она ушла на танцпол одна, легко, с тем внутренним спокойствием, которое иногда бывает у людей, не зависящих от чужого мнения. Музыка подхватила её, и она стала частью ритма. Беллатрикс перевела взгляд на Гермиону. — Она смелая, — сказала Гермиона. — Она честная, — поправила Беллатрикс. — С самой собой в первую очередь. Глаза Беллатрикс мерцали мягче, чем раньше, но глубже. — Иди, — сказала Гермиона. — Хоть раз… просто отпусти всё. — А ты? Гермиона сделала глоток и поставила бокал на стол. — Я уже давно всё отпустила. Беллатрикс поднялась: — Только один танец. — Я не просила два. Они вышли на танцпол. Музыка сменилась на более медленную, тягучую, жадную к прикосновениям. Беллатрикс оказалась ближе, чем Гермиона ожидала. Чужое тепло снова стало опасным. Их руки встретились, сначала нерешительно, потом плотнее. Они двигались медленно, как люди, которые помнят, как танцевать вместе. И мир снова исчез.

***

— Хватит, — выдохнула Гермиона, когда музыка сменилась и мир попытался вернуться. — Если я выпью ещё, я домой не дойду. — А если не выпьешь, всё равно не уйдёшь, — сказала Беллатрикс. — Проверим, — усмехнулась Гермиона и пошла за стол, за сумкой. Беллатрикс догнала её у выхода: — Я проведу тебя. — Это не обязательно. — Я настаиваю. Гермиона посмотрела на неё. Долго: — А если я скажу нет? Беллатрикс ответила честно: — Тогда я всё равно пойду, просто на расстоянии. И впервые за вечер Гермиона не возразила. Ночной город будто вымер. Тишина дышала между узкими улицами, фонари бросали длинные тени на каменные стены, а воздух был прохладным и свежим, Гранада спала. Они шли рядом и молчали. Ни попытки начать разговор, ни неловкого смеха, просто шаги, ровные и тихие, будто они уже когда-то ходили так раньше. Время отрезало их от всего остального мира. Только в такие ночи прошлое может догнать молча, без шума, без предупреждений. Было около трёх ночи, когда они вышли на длинную улицу, ведущую к дому Гермионы. Каменные стены старого квартала хранили холод, но от Беллатрикс исходило тихое, устойчивое тепло. Она не пыталась приблизиться, не задавала вопросов, просто шла рядом, будто охраняла границы, которых сама боялась нарушить. — Спасибо, что проводила, — наконец сказала Гермиона. — Но я справилась бы и сама. — Знаю, — ответила Беллатрикс. — Ты всегда справлялась сама. Гермиона скривилась, будто слова задели её, хотя она не хотела показывать, что это так. — Это звучит как обвинение. — Это констатация факта. Снова тишина. Ещё несколько шагов. — Я не знала, что ты живёшь так близко, — сказала Гермиона. Они остановились на перекрёстке, где улица расходилась к жилым домам. Гермиона скрестила руки, чтобы хоть немного защититься от того, что чувствовала внутри. — Послушай… — сказала она тихо. — Я правда рада, что ты жива. Что у тебя… всё как-то складывается. Пусть и сложно. Но если ты хочешь услышать честно, двигайся дальше, Беллатрикс. Без меня. Это то, что нам обеим стоило сделать давно. — И ты это сделала? — спросила Беллатрикс. Гермиона задержала дыхание, но не отвела взгляд. — Да. Мягкий кивок. Ни драмы, ни боли в ответ — только принятие. — Хорошо, — сказала Беллатрикс. — Тогда не бойся. Я не пришла за тем, чтобы что-то вернуть или выпросить. Любовь не повод ломать чужую жизнь второй раз. Слова ударили точно. Гермиона отвела взгляд. — Тогда зачем ты вообще подошла сегодня? — Потому что я знала: если не подойду, снова буду жалеть десять лет. Думать, что могла хотя бы поздороваться. Хотя бы узнать, как ты. Хотя бы убедиться, что твоё сердце больше не болит. Гермиона тихо выдохнула: — И убедилась? — Нет, — честно ответила Беллатрикс. — Но это уже не моя война. Она сказала это просто, не как капитуляцию, не как обвинение. Как факт. Гермиона долго молчала. Потом тихо сказала: — Я не хочу войны. Я просто хочу жить дальше. — Тогда живи, — сказала Беллатрикс. — Я не против. Мне не надо быть в твоей истории, чтобы быть за тебя. Гермиона подняла глаза: — Тогда что тебе нужно? Беллатрикс посмотрела прямо, не моргая, но мягко: — Честный вариант, Гермиона. Просто… иногда знать, что ты существуешь. Пару писем. Редкий разговор. Кофе спустя полгода без обязательств. И без ожиданий. Ты — ты. Я — я. И без взаимных ран. Гермиона долго смотрела на неё, и на лице её впервые за весь разговор появилось что-то похожее на удивление. Не обиду. Не страх. А растерянность. — Ты хочешь дружбы? — спросила она. — Я хочу мира, — ответила Беллатрикс. — С тобой. Хотя бы маленький кусочек того, чего у нас никогда не было. Гермиона опустила голову и усмехнулась, чуть грустно. — Ты уверена, что знаешь, во что ввязываешься? — Нет, — честно сказала Беллатрикс. — Но я всё ещё не боюсь тебя, Гермиона. Они замолчали. — Завтра, — тихо сказала Гермиона. — Я не знаю, хочу ли я завтра разговаривать. Или через неделю. Или через месяц. — Я умею ждать. — Да, — сказала Гермиона. — Похоже, умеешь. Она сделала шаг назад, уже на свою улицу. Беллатрикс осталась на перекрёстке. — Доброй ночи, Беллатрикс. — Доброй ночи, Гермиона. И впервые за десять лет никто из них не уходил от правды. Они просто разошлись и это было началом.