Ужастики Повседневного Бытия

      – Если у тебя есть свое сонное измерение, почему бы тебе не жить там? – Лололошка глядит исподлобья так, что из-под очков становятся видны его пышущие электричеством молний глаза. Когда Невер жаловался ему на «всякий сброд» раньше, он не спешил выгонять ни багрянника, ни дворфа… зато вот как на него, на самого Джона Дейви Харриса, наехать – так это всегда пожалуйста!       – Вот ты как со мной, значит… – с такой грустью, которую только может выдать его организм, изрекает Джон. Он бы даже всплакнул, если бы момент требовал еще большего драматизма.       На Лололошку это, кажется, действует, и он даже виновато опускает глаза, разглядывая теперь свои кроссовки.       – Ты просто… – начинает он. – Твое присутствие… Из-за твоей прямолинейности, они думают, что ты это специально.       – Я просто говорю правду, – отмахивается Джон, складывая руки на груди. – Обидчивые какие нашлись, тоже мне!       – Они не хотят тебя видеть, – опять говорит Лололошка. – Может, посидишь где-нибудь у себя пару… дней? Э… карасов?       Теперь Джон готов взорваться от негодования. Это с какого-такого перепуга вечно недовольная курица и ее хотелки находятся в приоритете? Особенно, если выбор стоит между этими хотелками и Джоном. Непостижимо!       – Да что б ты знал!.. – Джон замирает на мгновение, подбирая подходящее обзывательство, но тут вдруг внезапная и очень уж интересная мысль ударяет ему в голову. – Впрочем… Не хочешь в гости?       Брови Лололошки взлетают за границу очков, и прежде чем он успевает возразить, зеленые вспышки магии разрезают пространство.

***

      Что-то слишком отчетливо стучит по мозгам, чтобы являться обыкновенной головной болью. Это – физическое ощущение скребущих кору головного мозга гвоздей. Они впиваются в его ткани своими ржавыми колючими ножками, вызывая судороги. Лололошка не врубается, что происходит.       В воздухе витает запах сырых кирпичей и металла. Кандалы бьются о каменный пол, о черные стены, о бледные кости, заменившие собой мышцы. Тонкие руки-ветки не выдерживают тяжести цепей, тянущих к полу все тело, и норовят сломаться. Позвоночник изгибается дугой, становясь похожим на согнувшееся под порывами ветра дерево.       В какой-то мере цепи избавляют его от тягостных раздумий о том, куда деть руки, за что хвататься, куда бежать и зачем. Он может расслабиться, опереться на кандалы, как на плечо товарища, и продолжать покорно принимать свою боль. Он не может сопротивляться, потому что, чтобы сопротивляться, нужно иметь возможность двигаться, а таковой у него нет. Он здесь, закованный, в четырех стенах черной и тесной комнаты (предположительно камеры), и какой-то неясный, метафорический молот забивает в его голову подозрительно реальные гвозди. Хотя, может, гвозди тоже метафорические. Зато боль вполне реальна. Даже слишком.       И Лололошка не знает, где Джон.       И Лололошка не знает, почему он сейчас в этой темноте совершенно один. Но пространство вокруг кажется ему подозрительно знакомым.       Будто бы стены высасывают из него душу. Или не душу. Или…       «Скинт мне в рожу, это ж Видомния!» – проносится вдруг шальная мысль, но осознать положение в полной мере Лололошка не успевает, потому что вновь получает гвоздь в черепушку. На этот раз особенно глубоко, ибо в глазах темнеет пуще прежнего. Клин клином, а темноту темнотой, – снова думает Лололошка, и ему кажется, будто темнота сейчас станет настолько темной, что вспыхнет ярким пламенем. Лололошка даже чувствует его тепло.       Кандалы больше не сковывают его руки и позволяют упасть на мягкую жаркую поверхность чего-то – не пойми чего. Он оглядывается, но вокруг ни зги не видно. А штаны намокают от влаги, окружающей его сейчас со всех сторон.       Из недр черноты медленно выплывает яркий желтый огонек и освещает пространство. Чем ближе огонек становится, тем отчетливее Лололошка может видеть красные стены и выпирающие из них ребра какого-то огромного монстра.       Ребра, раскрытые «орлом», и выпотрошенные внутренности – вот что ему доводилось видеть за долгую жизнь мироходца.       Еще ему доводилось видеть столько смертей, что теперь кровавые картинки мелькают перед глазами с пугающей точностью. Он снова оказывается в мире, полном песка, и снова Нахвамдисткие чудища разрывают плоть бравых вояк когтищами и зубищами впиваются в кожу, превращают их в подобных себе монстров. Лололошка смотрит на это, и воспоминания бьют по мозгам приступами осознания всего того ужаса, который предотвратить он не смог.       Взрываются автоматонские процессоры. Горят огнем улицы, и в огне этом плавятся их железные тела. И Дженна в огне – как спасительница их бренной роботической сущности, этого жалкого подобия людей.       Как мессия, как избавитель этого мира от гнета лживой веры в несуществующих Богинь.       Теперь Лололошка оказывается среди гранитных колонн, уходящих в лиловое небо, поникших ив и тусклых свечей. И в котле кипят литры бурой крови, и красный дождь окропляет плащи культистов.       И живая человеческая кровь растворяется в алой ткани церковной рясы, когда нож вонзается в сердце праведника. Лололошка делает это во второй раз. Убивает человека. Конкретно этого человека – во второй. Но теперь он помнит каждого. В первый раз ему требовалось переступить через себя, чтобы сделать это, ведь он никогда не убивал намеренно. Теперь он делает это с воинственным хладнокровием.       И во все следующие разы он делает точно так же – быстро, резко. Лезвием – в упругую плоть. И не знает ради чего.       И как вообще он способен спасти кого-то, спасти мир, если убивать так легко?       Белым шумом в голове сменяются кровавые картинки. Белым светом застилает взгляд. Долгой-долгой вечностью растягивается время, ведь здесь оно застывает, замораживая вместе с собой и события, и мысли. Мысли об убийствах крутятся в голове Лололошки уже бесконечное количество лет, одни и те же эмоции, одно и то же отчаяние – вечность. Белый свет режет глаза.       Что-то вспыхивает, и…

***

      – Доброе утро! – восклицает радостный Джон и даже протягивает руку, чтобы помочь подняться. (Что вообще для него несвойственно, поэтому Лололошка предполагает, что Джон сейчас находится в крайне веселом расположении духа.)       Лололошка чувствует, как сердце все еще бьется с бешеной скоростью, и приподнимается на локтях, осматривается. Видит вокруг черную землю и черное небо. Тут же спешит осведомиться:       – Что случилось?       Джон довольно ухмыляется.       – Понимаешь, – начинает он. – в мой сон просто так не попасть. Хотя бы потому, что это не просто сон. Врубаешься?       Лололошка не врубается. Тогда Джон закатывает глаза (хотя из-за очков не видно) и тяжело-тяжело вздыхает.       – Давай попробуем включить мозг и сложим два плюс два. Если твое измерение – это сладкий радужно-принцессно-единорожный сон, то мое, соответственно…       До Лололошки вдруг доходит:       – Кошмар.       – В точку! Кошмар. Самый настоящий. Прежде чем попасть в свой уютный домик, надо пройти семь кругов ада. Именно поэтому я не горю желанием здесь торчать.       – Разве нельзя это как-то контролировать? – снова спрашивает Лололошка, таки принимая протянутую руку и поднимаясь на ноги. – Это же в конце концов твой сон.       На это Джон лишь загадочно улыбается и не менее загадочно молчит.       Не отвечает он и на вопрос: «А что тогда видел ты? Какой твой кошмар?» Да только уже не улыбается.