Ужастики Повседневного Бытия

      Однажды Лололошка проснулся и понял, что у Джона Дейви Харриса поехала крыша. Причем совсем поехала, с концами, не как обычно – временное перевозбуждение и гиперфиксация на какой-нибудь научной, не поддающейся пониманию простых смертных, ерунде вроде квантовой физики, релятивистской механики или теории струн. О подобных вещах Джон мог говорить часами, если конечно, в этом четырехмерном расширенном пространстве его гениального сознания есть время. Хотя в этом мире, наверное, правильнее будет сказать карасами, однако измерять вселенскую материю горшками – это как воду черпать зубочисткой. Свою гениальность Джон предпочитает измерять в световых годах, ибо с самого сотворения мира прошел ровно один Джон Дейви Харрис. Можно измерять Вселенную в Джонах, а если так подумать, то и в Лололошках.       А в начале действительно было Слово. Вернее, восемь слов. Перед Большим Взрывом: «Ну че ты делаешь, кретин, щас как рванет!»       Вот так Джон и создал Вселенную. Совершенно случайно. Вселенная не то чтобы очень хотела создаваться, но ей пришлось. И наблюдать за всем этим коллективным схождением с ума – тоже. Вселенная не то чтобы хотела расширяться, ибо стала ныть о том, что слишком толстая.       – Ну дура! – Джон кричит во сне, активно жестикулируя и попадая уже пятнадцатый раз по носу Лололошке, который пытается определить наличие жара по температуре его лба. – Ты же должна сжиматься по закону всемирного тяготения? Так сжимайся!       Но Вселенная этого не хочет, ибо после сжатия схлопнется. И тогда весь привычный жизни, существующей в ней, мир рухнет. В том числе и для Джона. Но он не хотел ее создавать, и теперь хочет схлопнуться вместе с ней.       – Сожми меня!       Лололошке удается наконец перехватить руки Джона так, чтобы он перестал ими размахивать. Стоящий рядом Беренгарий комментирует:       – Какие же у него сны… интересные…       Лололошка – обеспокоенно:       – Отчего это?       Беренгарий – задумчиво:       – А у него есть девушка?       Но во Вселенной рано или поздно прекратятся все процессы, и это – второй вероятный исход. Тепловая смерть. Будут пройдены все этапы эволюции, дальше просто некуда будет стремиться, и… Вселенная впадет в депрессию.       – Думаешь, у него фетиш на физику? – мрачно спрашивает Лололошка, так и не отнимая руки от разгоряченного лба Джона. На нем уже можно воду вскипятить и сварить грибной супчик, пока сам Джон благополучно грибом не стал.       Беренгарий ничего не отвечает и продолжает смотреть с жалостью, будто на десяток маленьких котят с грустными глазами. Этот мир вообще любит выжимать из людей слезы маленькими котятами, бедными сиротками и беззащитными бабушками. Беренгарий определенно из тех людей, кому жалко абсолютно всех и всегда. Он даже на червяков не наступает.       А Вселенная тем временем переживает пубертат. Она утверждает, что не жирная! Она говорит, что Джон ни черта в этой жизни не понимает, и вообще, шел бы картошку копать! Она говорит, что взорвется, когда достигнет края! И это третий возможный исход.       Джон сдавленно стонет, мысленно проклиная свою в этом плане беспомощность, и невозможность повлиять на смерть Вселенной его знатно напрягает. В конце концов он открывает глаза и резко встает со словами:       – Она взорвется!       Лололошка, отпрянув назад, сдвигает очки на лоб и глядит на Джона ошалевшим взглядом. А потом спрашивает:       – Кто?..       – Вселенная! Очевидно же!       – Это ты с ней разговаривал?       Но Джон не отвечает, а только с койки подскакивает, чуть макушкой в потолок не влетев. Он кричит «Эврика!» как тогда, когда пару тысяч лет назад упал в ванну с водой. Именно тогда он изобрел знаменитый закон Джона Дейви Харриса.       Теперь он кричит «Эврика!» в любой подходящий момент.       Сейчас он кричит «Эврика!» потому, что его сознание расширилось до масштабов Вселенной, и теперь в любом уголке своей памяти он может откопать истину бытия. Это прекрасное чувство! Джон почти вышел на новый уровень эволюции. Почти стал Сверхчеловеком, учение о котором, конечно, придумал сам примерно в девятнадцатом столетии от Рождества Харрисова.       Какой-то очень умелый шутник в одном из переулков его мозгового лабиринта декламирует:       – Что имеет сорок ножек, но не умеет ходить? Двадцать парализованных детей!       Джон идет дальше, но голос не смолкает:       – Почему мальчик уронил мороженое? Потому что его сбил камаз!       Джон думает, что его гениальный разум просто не может сгенерировать это. Но шутник продолжает:       – Что получил в подарок человек без мозгов? Электроэнцефалограф!       Джон ударяет себя по лбу. Точно! Как он мог забыть, зачем вообще изначально лез сюда? Не то чтобы эта штука еще была им нужна, но раз уж вспомнилось…       Джон, конечно, помнит, как изобрел его. Его и еще парочку полезных штук. Например, телефон. Или лампочку. Или радио. Или колесо. Это он еще скромничает.       Из лабиринтов разума он выныривает, когда его трясут за плечи и суют в рот что-то скользкое, длинное и бежевого цвета. Джон сначала пугается, а потом спешит возмутиться:       – Сам свой гриб жуй!       Беренгарий глядит на него вылупленными глазами и медленно откусывает боровик.       Ошарашенный Лололошка стоит поодаль с видом грустного динозавра, на которого падает метеорит. Аж слезы на глаза наворачиваются!       – Джон? – спрашивает он. – С тобой что происходит?       Джон думает, что это крайне глупый вопрос. Но все же объясняет как для детсадовца:       – Я постигаю смысл бытия, Лололошечка! Смысл Вселенной, смысл пространственно-временного континуума, смыл всего сущего! Я, конечно, давно его постиг, но сейчас… понимаешь, когда меня еще называли Лололошкой, я был страшно тупым неучем. А потом – раз! – создал Вселенную, преисполнился в познании и стал JDH. Теперь, кажется, я на пороге становления своей Новой Личности…       Лололошка глядит на него обескураженно, и видно – не понимает. Тогда Джон закатывает глаза и тяжело и устало вздыхает.       – Тебе, Лололошечка, – говорит он. – чтобы хоть на ступеньку приблизиться к моему уровню интеллекта, нужно совсем чуть-чуть сойти с ума.       – Чуть-чуть?! – восклицает Лололошка. – Да у тебя конкретно фляга свистит!       Очухавшийся и уже доевший гриб Беренгарий вдруг встревает в разговор:       – Да-да! Сядь, успокойся, супчику поешь, – сразу все на место встанет!       Джон крутит пальцем у виска и думает, что все вокруг дураки. Потому что он – Д’Артаньян, ибо при написании этой весьма занимательной книженции тоже где-то в девятнадцатом столетии между изобретением электричества и экспедицией в Антарктиду, списывал главного героя с себя.       Ах да, еще пустотная магия – тоже его рук дело. Да и вообще магия. А из очевидного: сангвимантия.       Возможно, он был бы рад изобрести Вспышку, но даже Джон не настолько сумасшедший, чтобы добровольно засовывать в себя эту заразу. Впрочем, это не мешает всем вокруг быть дураками.       Однако Лололошка, может, и дурак, но с хорошими рефлексами. Он хватает Джона раньше, чем тот успевает сбежать, и валит на кровать, нависая сверху с очень грозным видом. Джон смотрит на него как на злодея, а Лололошка говорит, но не ему – Беренгарию:       – Давай сюда.       И Беренгарий дает. Бутылек с мутной жижей, отвратительно пахнущей грибами. Джон морщится и воюет:       – Сами свои грибы пейте!       Однако у Лололошки рефлексы хорошие. И он эти грибы – Джону в рот. Да так, что тот захлебывается. И страшно негодует. И воюет:       – Буль-буль!       А потом Сатану из себя извергает, успокаиваясь и распластавшись на койке уставшим блинчиком. Тогда Лололошка с него слезает.       Вселенная вдруг перестает возмущаться своей не модельной внешности. Крыша крутит педали велосипеда и летит по наклонной. Джон очухивается, крутит башкой и в конце концов изумленно спрашивает:       – Ты че мне всю малину обломал?       Лололошка отвечает:       – Это чтобы ты с ума не сошел.       Джон протестует:       – Я не сошел!       Лололошка говорит:       – Благодаря мне.       Тогда Джон совсем сдается. И чувствует, что крыша возвращается на законное место.       И в Антарктиде Джон, кстати, не был.