Какие планы на следующую жизнь?

— Я засужу вас, слышите! Вас — за халатность! Вас — за антисанитарию! А вас — за непрофессионализм! И по статье пойдете все, еще как пойдете! Побежите! — Раздавался громкий, взвинченный голос, эхом отражаясь от стен, заполняя лестницы и коридоры старого стационара. Снаружи здание выглядело современно — фасад, облицованный новыми панелями, придавал ему почти что лоск. Но внутри оно напоминало музей отечественной медицины: крашеные стены, бетонные полы, дикая акустика и главное – жуткий больничный запах.   Дежурная в мотеле безо всяких справок и поисковиков подсказала, что с шести утра в больнице начинаются процедуры (у каждого пациента своё время — кому-то раньше, кому-то позже), в восемь — завтрак, а затем — обход: врач обходит палаты, чекинит больных и, если Алена твердо намерена навестить Диану Романову, едва не сбитую ею вчера, то раньше десяти утра в больнице ей делать нечего. Заодно дежурная провела короткую и яркую рекламную кампанию местной столовой: мол, у нас как дома — свои для своих, а в остальных кафе работники руки через раз моют. «Но я вам ничего не говорила», — добавила она с ухмылкой.   Алена решила не испытывать судьбу и не раздражать местный персонал, тем более что из столовой действительно доносился аппетитный аромат какой-то очень знакомой выпечки. По факту, выпечка оказалась самыми обычными блинами, но с необычным выбором начинок: хочешь — солёные с рыбой, грибами или капустой, а хочешь — сладкие, без рыбы. У Алены даже мелькнула мысль попробовать блины с винегретом, из любопытства, но ее она оставила на следующий раз, а пока, взяв два разных и заказав к ним кофе, устроилась за одиночным столиком у окна.   Прежде чем приступить к завтраку, Алена еще раз пролистала экраны девайса. Вызывать голограмму в полный объем не стала — всё-таки место людное, и не все готовы лицезреть передовые технологии. Многие люди не то что передовые — даже библейская сцена кормящей матери их оскорбила бы. А уж здесь и вовсе могли бы впасть в ступор или устроить истерику в духе «звоните Малдеру и Скалли, они здесь!».  Мысленно усмехаясь, что еще немного и вместо Скалли будут требовать святую инквизицию и экзорцистов, вслух Алена только вздохнула. За время сна девайс так и не обрел свою «царицу» в электронной голове. Работал он исправно, но оставался совершенно бездушным.   «Мы ведь никогда не висели друг на друге, — рассуждала она мысленно, не замечая за этими мыслями вкуса еды. — Могли месяцами не видеться, особенно в безинтернетные времена, но такой пустоты, как сейчас, я никогда не чувствовала. Я понимаю, что ты не исчезнешь бесследно, и где-то, в каком-то состоянии, всё же присутствуешь. Но это такое себе утешение»   И вот — больница, вопли-крики, кислая девушка на ресепшене.    — Слышите сами, что творится, — развела руками дежурная медсестра, — никто не позволит вам навестить Романову. Тем более, что она не встает, почти не реагирует… просто никого не узнает. Вот и бесится он.   Алена, да и все, кто слышал сейчас праведную истерику Темочки прекрасно понимали, что обвинения в адрес больницы — это вовсе не крик о несправедливости, а выражение его собственной вины и попытка оправдаться перед самим собой за то, что не смог наладить с матерью теплых отношений, пока она была здорова.   — Но она в сознании? — уточнила Алена и доверительно чуть понизила голос: — что врачи говорят? Я же не от праздного любопытства — меня ведь этот ваш кадавр съест, — добавила она, указав пальцем в сторону источника крика.   Молодая медсестра, еще вчерашняя студентка, вздохнула и кивнула:   — И даже не подавится. Да, в сознании, показатели в норме. В карте записано — только что сама заносила в электронку. В остальном ничего неясно: то ли действительно никого не узнает, то ли просто видеть не хочет. Хотя... сегодня она какая-то странная, девчонки что-то говорили, но сама не видела.   — Спасибо, — поблагодарила Алена. — А этот правда засудит? Сил-то сколько орать! Почему вы его терпите?   Медсестра быстро огляделась по сторонам, убедилась, что рядом никого нет, и перешла на полушепот:   — У нас тут главврач — его родная тетка. Она всю жизнь его… ну, холит и лелеет, сиротинушку. Сейчас в Москве, вернется только к обеду. А Вячеслав Олегович мог бы, но он был на ночном дежурстве. Как ушел — так и началось.   — Понятно… — Алена тоже обвела взглядом холл, затем наклонилась к девушке и шепнула, — а если я избавлю вас от этого «кадавра», вы мне поможете увидеть Романову? Возможно, не вы лично, а тот, кто уполномочен.   Медсестра заморгала, застигнутая врасплох. Алена удерживала взгляд, уверенно показывая, что отвечает за свои слова.   — Ну… я не знаю, — пробормотала девушка, почти соглашаясь.   Тогда Алена выпрямилась и громко закончила:   — Значит я пошла спасать, хотя бы ради остальных ваших пациентов. Здесь ведь невозможно находиться. А вы пока уточните:  да - да, нет – нет.   

***

  Знакомство с Темочкой значилось в утреннем плане под пунктом третьим — после завтрака и визита к Романовой. Его имя всплывало всякий раз при упоминании Дианы, что указывало на значимость этой фигуры. «Фактор влияния, — отметила Алена, — значит, придется его изучить».   «Теперь он переместится на второе место, ведь, как ни крути, этим все равно придется заниматься, — с досадой размышляла она. — Без этого вопящего хвоста Диану не вывезти ни в цитадель, ни даже в бункер. Помешает в любом случае, значит, надо рубить».   Поднявшись по широкой лестнице из холла на второй этаж, Алена огляделась. Стационар имел три этажа, и кардиология располагалась как раз посредине. Именно там Темочка устроил свой несанкционированный одиночный пикет. Можно сказать, сердечно радовал пациентов, посетителей и весь медперсонал своими обвинениями и криками. Судя по выражениям лиц у некоторых проходящих медсестер, их энтузиазм от этого представления был неописуем.   Приближаясь к источнику шума, Алена внимательно рассматривала свою «мишень». Темочка оказался высоким и несколько рыхлым молодым человеком. Он не был полным, но явно производил впечатление человека, склонного к распущенности, что только подчеркивали мелкие прыщи на лице. Зато стрижка была свежей, одежда — дорогой и подобранной со вкусом.   Из общедоступной информации Алена знала, что Темочка родился и вырос в этом тихом городке, после чего уехал на учебу в столицу. Вернувшись, привез с собой чувство особого права и ответственности, которые, как ему казалось, давали хорошее образование и местные корни. Под тридцать, но с легкой подачи мамочки его по-прежнему звали детским прозвищем — Темочкой, что лишь подчеркивало его репутацию местной занозы, человека, склонного докапываться до каждой мелочи и искать проблему там, где ее могло и не быть. Сейчас, уверенный, что тетя — главврач больницы — поддержит его в любом конфликте, он решил дать волю претензиям. В его душе бушевала смесь гнева, обиды и чувства долга перед мамой, и сам он, кажется, даже не осознавал всей силы этих противоречивых эмоций.   — Артем? — громко произнесла Алена, и все присутствующие так или иначе обратили на них внимание: кто-то стал тише беседовать, кто-то лишь вскользь глянул и отвернулся. — Доброе утро, — её голос звучал сухо и официально. — Мне нужно с вами поговорить. Сегодня ночью я спасла вашу мать.   Теперь всеобщее внимание мощным потоком устремилось к Алене и местной «занозе».   Артем медленно повернулся, смерил Алену взглядом, а потом, предвкушая настоящее наслаждение, ядовито отметил:   — Точно!   Обронив строгое и не терпящее возражений: «Идите за мной», — Алена развернулась и направилась обратно.   Она не оглянулась даже когда за спиной раздалось громкое: «Что-о?!»   Спускаясь по лестнице, она слышала: «Нет, подождите! Вы считаете… кем вы себя считаете?!»   Проходя мимо регистратуры, Алена кивнула девушке за стойкой, мечтающей спрятаться за посетителями, и вышла на улицу.   Темочка догнал её только у детского городка в больничном сквере. Людей здесь не было видно — для больничных прогулок еще рано, а просто так сюда никто не приходил. Пустые аллеи, пустая площадка с горкой, песочницей и качелями, из разных эпох.   — Вы думаете, я бегать за вами буду? — крикнул Артем. Алена остановилась, медленно обернулась и спокойно встретила его взгляд, кипящий негодованием. Это был взгляд ребенка, которому кто-то, когда-то сказал, что его бросили, дал за это конфетку, похвалил — и с тех пор Темочке нравилось быть несчастным, обиженным брошенкой. Этот статус давал ему право кричать, когда хотелось, топать ножками и требовать. Скорее всего, этим «кто-то» были тетка-главврач, дедушки-бабушки, отец, а может, и сама Диана, мать, которой все те же люди внушили, что она бросает ребенка. Вот она и извинялась до сих пор.   В одном из прошлых воплощений, устав от мирской суеты, Алена почти полвека провела настоятелем мужского монастыря — отцом Давидом. Давидом-неистовым, громогласным, смиренным только перед Спасителем. До того он был безымянным бродягой, которого послушники подобрали и принесли в обитель — вылечить или похоронить. Сейчас на Артема из глаз Алены смотрел Давид. Даже голос её изменился: не стал мужским, но приобрел силу, подавлявшую сознание неокрепших отроков, наполнявшую их страхом и благоговением.   — Смертный… — голос отца Давида приковал внимание бедного Темочки с первой же секунды. — Ты думаешь, что знаешь гнев? — Давид, неистовый и беспощадный, указал на него пальцем, будто заставляя пасть на колени. — Ты думаешь, что твоя боль особенная? — «Передача образов — это несложно, особенно если человек жаждет этих образов», — вспомнила она урок индийского дервиша. — Но знаешь ли ты боль?   Забыв себя от страха, Артем рухнул на колени, и одна часть его сознания понимала нелепость происходящего, а другая замирала от священного ужаса и тайного, преступного наслаждения.   — Смотри на меня, — требовал отец Давид, прожигая взглядом, словно каленым железом. — Ты видишь не человека перед собой, а дух, знающий, что значит истинная тьма и что значит подняться из неё. Твоя боль и твой гнев пожрут друг друга лишь тогда, когда ты не позволишь им сожрать тебя заживо. Молись!   В сознании Артема промелькнули изломанные образы, рожденные его собственными страхами и вытесненными желаниями. Он увидел темные коридоры, в которых беспрестанно металась его душа, словно загнанное в угол животное. Стены, похожие на живую плоть, пульсировали, будто жадно поглощая свет, и из их недр прорастали черные корни, тянущиеся к нему с намерением схватить, подчинить. В этих видениях отец Давид был не просто наставником — он становился символом чего-то первобытного, запретного, беспощадного. Артем чувствовал, как внутри него пробуждается странная смесь ужаса и... влечения. Необычная сила, исходящая от Давида, казалась ему олицетворением подавленных импульсов, стремившихся выбраться наружу, как бы он ни прятал их под маской обыденности. Перед ним предстала истина, что его гнев — это не слабость, а скрытый огонь, готовый разжечься и превратить его в того, кто, как и Давид, знал, как войти в тьму и не погибнуть.   Артем потер лицо, протер глаза и открыл их снова. Теперь он знал себя, но оставалось кое-что еще и наваждение продолжилось - он сидел на деревянном низком бортике детской песочницы. Его колени, как лапы паука, были подняты выше плеч, а напротив, на лавочке, восседал сам Чарльз Дарвин с сачком в руках.   — Выживает не самый сильный, и даже не самый умный, — равнодушно и немного гнусаво произнес Чарльз, — а тот, кто лучше всего умеет приспосабливаться к переменам. Те же, кто цепляется за гнев и страх, неизбежно станут жертвами естественного отбора, чушпан. Природа не терпит слабости духа. Не пытайся стать лучше матери, потому что она уже оставила потомство, и довольно сильное. А ты его портишь.   Артем замер, впитывая каждое слово этого видения — слишком живого, чтобы его игнорировать, и слишком личного, чтобы просто посмеяться над ним. Дарвин продолжал смотреть на него с ленивым, но жутким прищуром, и сачок в его руке казался символом, как будто Артем сам был тем мотыльком, которого ученый поймал, придавил и теперь изучал.   — Вы думаете, что ваши страхи, ваша обида — это защитный щит? — продолжал Дарвин, будто читая его мысли. — Но приспособление — это не уход в гнев, а отказ от него, как от ненужного балласта. Перестань прятаться в тени тех, кого ты боишься превзойти. Природа, мальчик мой, слишком сурова к тем, кто думает о себе только как о жертве. Твой путь — это не бегство и не борьба с призраками прошлого. Это эволюция.   Держа Темочку за руку, Алена перенеслась с ним в его недалекое детство, где его любимая-ненавистная мама оказалась просто растерянной двадцатилетней девчонкой, на которую свалилась гора ответственности, и которой самой нужна была мать, которой у неё не было. Они погружались в глубины его подсознания, где мать предстала перед ним искажённой смесью страха и любви. Её юное лицо, испуганное и полное бессонных ночей, смотрело на него не с той заботой, которую он так жаждал вспомнить, а с какой-то бесконечной усталостью, граничащей с ненавистью, столь глубокой и стыдливой, что она прятала её даже от себя.Она любила своего малыша и уже сама путала страх за него со страхом перед ним. Казалось, она шла по тонкому льду, проверяя крепость перед каждым шагом сына, и готовая утонуть вместо него в любую минуту.    О, эта жертвенная материнская любовь! В этой тишине, будто подвешенной между прошлым и настоящим, Артем понял: его мать, как когда-то отец Давид в монастыре, пожертвовала собой, своей свободой и покоем. Но её жертва не принесла ей искупления, а только поглощала всё живое внутри. Он увидел, как её шаги становились всё осторожнее, но страх сковывал её настолько, что она не могла ни шагнуть вперёд, ни повернуться к нему. Артем ощутил странное, болезненное прощение, расползающееся внутри — не оправдывающее её, но принимающее её страх как часть её самой.   — Жизнь — это путешествие, — говорил просветленный. Каждый шаг на пути должен быть шагом в осознании. Люди называли его Буддой. Он учил, что истинная любовь — это не привязанность, а сострадание, когда мы желаем счастья всем живым существам, не ожидая награды. Вам необходимо уехать, Артем, начать жизнь заново — прямо сейчас, подальше от родственников, которые с детства поливали вашу мать грязью. Осознать, что она — человек, а не святой образ, и найти свой собственный путь к любви, — закончила Алена.    Артем молчал, погруженный в какое-то мягкое, как облако, состояние — словно мир вокруг стал проще и яснее. Ему показалось, что все сложные слова о любви и сострадании, о пути и осознании, были лишь тихим эхом его собственных мыслей, давних и забытых.   — Вы… что-то сказали? — очнулся он и не был уверен, что все услышанное звучало на самом деле. В нем трепыхалась пугающая мысль о галлюцинациях, но её заглушала непривычная для Темочки уверенность — в себе, в мире и в матери.   Алена, до этого мечтательно глядевшая вверх на кусочек голубого неба сквозь зелень клёнов, повернулась, посмотрела на Артема и пожала плечами:   — Ты сказал, что просто хочешь помолчать. Что не каждый день люди получают второй шанс.   В её серых глазах светились честность и сострадание. Её голос совершенно точно не был ему знаком.   Когда Алена вернулась в больницу, у стойки регистратуры её ждала женщина-врач. Она поблагодарила за чудесное спасение, выслушала правдивую историю о сестре-алкоголичке, которую ей напомнила Диана, и всё же, несмотря на сочувствие, не разрешила посещение.   — Приходите вечером, возможно, к тому времени будут положительные изменения, — врач чуть склонила голову, как бы извиняясь. — Но сейчас… простите. Не могу. Нельзя.