Каждому ученику положен свой учитель

      Утро следующего дня       Марьяна проснулась с чувством, что вот-вот откинется. Голова сильно раскалывалась. Волосы были растрепаны. Организм требовал чистку. Горло жаждало удалить сильную сухость. Вот что значит «хорошо посидели».       – Я сейчас просто сдохну, – пробурчала Романова, потирая глаза ладонями.       Повернув голову вправо, увидела стакан воды, блистер с таблетками от головной боли и небольшой листок бумаги. Ученица от непонимания приняла сидячее положение. Глаза бегали по помещению. Сама спальня сделана стильно и со вкусом. А в углу стоял рабочий стол с стационарным компьютером. С одной стороны рядом с монитором стояла небольшая фотография. А с другой – стопка тетрадей.       – И где я, черт возьми? – задала вопрос Романова, ещё не до конца оклемавшись. Головная боль всё ещё давала о себе знать. – Чёрт.       Взгляд вновь переметнулся на стакан и таблетки. Руки потянулись и взяли с поверхности блистер. Одна таблетка полетела в рот и была запита водой. Осушив полностью, девушка взяла и записку.              

Утра.

      

Жду тебя на кухне.

             Марьяна осматривала краткую записку с двух сторон, поджав губы. Очень многословно. Положив лист обратно, ученица, напрягая извилины, пыталась вспомнить события вчерашнего вечера. Потому что в упор не помнит, что вообще происходило и как оказалась здесь. Да и ещё в чужой квартире. Ладно. Будь, что будет. Встав с постели, Романова чуть было не упала обратно. Марьяна зажмурила, а потом вновь открыла глаза. Дожили. Ученица вышла из комнаты. Найти кухню было не сложно. По аромату кофе и звяканье вилки. Оказавшись у дверного проёма, Романова зевнула.       – О, доброе утро, Марьяна!       Ученица удивленно уставилась вперёд. За столом сидели Варя, что поедала завтрак, и Райдос, что молча попивала кофе. Женщина даже не посмотрела на неё.       – Доброе… утро, – хрипловато поприветствовала в ответ Романова.       Девчушка встала с место и подошла к столешнице, чтобы включить чайник, который и так был горячим.       – Ты чай или, то что мама пьёт? – спросила она у девушки.       – Чай.. Чёрный.. Без сахара, – Марьяна не сдвинулась и с места, пытаясь подавить чувство удивления и даже какого-то призрачного липкого страха.       Ученица скромно села напротив Виктории. Учитель математики сразу перевела взгляд на неё. Он был злым. Тому доказательства был уставший и невыспавшийся взгляд. Казалось, что она была растерзать готова. Романова слегка сглотнула. Долго ждать пришлось. Бойкова поставила перед ней кружку с горячим черным чаем.       – Варюш, будь добра, оставь нас наедине, – учитель математики решила нарушить своё молчание. – Нужно кое о чëм поговорить. Разрешаю слушать музыку в два уха.       – Хорошо, мам. Спасибо за завтрак, – поблагодарила Варвара и, убрав за собой пустую тарелку, покинула кухню.       После того, как послышался щелчок, означающий, что дочь уже в комнате. Взгляд Райдос ужесточился. Марьяна аж сжала кружку. И плевать даже стало, что горячо. Виктория скрестила руки на груди.       – Скажи мне на милость, Романова, какой извилиной головного мозга вы пятеро думали? – задала вопрос женщина.       Марьяна не знала, что и ответить.       – Я не слышу ответа.       Романова просто пожала плечами.       – Какой-то.       – То есть, по-твоему, нормально: напиваться чуть ли не до белого света, набрасываться на человека с лещами, посылать на три буквы. Взрослого. Который старше по возрасту и опыту? Нормально, да? – Виктория с трудом сдерживала свой гнев.       С каждым её словом ученица могла лишь тупо смотреть и переваривать услышанное на едва отрезвившую голову.       – Романова, я с тобой разговариваю, а не со стеной! – рявкнула учитель математики, заставляя ту слегка вздрогнуть.       – И-извините, – тихо извинилась Романова.       – Что извините? Что «извините»?! – Райдос повысила тон. – Вы вообще своим серым веществом соображаете, что творите? Или он настолько проспиртован к чертовой матери, что напрочь перестало работать?!       – Виктория Германовна, не кричите так, голова болит, – спокойно попросила ученица.       – Ах, голова болит? Бедная Романова. Может, не надо было так нажираться, чтобы крашенная головушка не болела?       – Всё сказали? Если да, то теперь я задам вопросы.       – Я только начала, Романова, – взгляд Райдос изменился. – Опустим остальных малолетних пьянчуг. В понедельник сухими из кабинета не выйдите. Это я вам обещаю. Мне сейчас интересна только ты.       Девушка непонимающе посмотрела на Викторию.       – Точнее, твоя выходка на пару с Константином Гецати. – Райдос сделала небольшую паузу. Момент вчерашнего вечера снова прокручивался в голове. Раздражал. – Объясни мне, как ты позволила ему, несмотря на свой дурной, но не непреступный характер, себя лапать? Алкоголь настолько повысил сексуальное влечение, что ли?       Романова спрятала за густыми волосами появившийся румянец, а на стуле слегка заерзала. Тело ещё помнит Костины руки.       – Вам какое дело, к кому у меня влечение? Не ваше дело. И вообще, как вы там оказались? Скажете, что следили – приму вас за сталкера.       На виске у учителя математики вздулась вена. Она старательно сдерживала новую волну злости. Но ответить надо.       – Один мой знакомый вас увидел и мне сообщил. Мне было бы плевать, будь вы не моим классом, – кратко ответила Виктория. Не говорить же девчонке, что тем знакомым был её бывший муж Василий, который узнал Романову и остальных, ведь как-то показывала фотографии её класса. Пускай они и разведенные, но дружеские отношения хорошо сохранили. – Довольна?       – Не совсем. На кой чёрт я тогда здесь? Вы же могли отвезти меня домой. Почему не сделали? – ученица не понимала Викторию и её действий.       – Слишком много вопросов задаёшь, Романова.       – Не увиливайте от ответа. Вы тоже тогда много вопросов задаëте. Наглеете, получается.       – Язык прикуси, Романова. Я не подружка, чтобы ты так со мной разговаривала, – грубо сказала Райдос.       – Тогда объясните, чего этим разговором вы пытаетесь добиться? Хотели меня поругать? Супер. Уже сделали. Только вот не пойму, причём здесь так называемая моя выходка с Костей? Да, признаю. У нас был момент уединения. А вам должно быть всё равно.       Ладони женщины сжались в кулаки.       – Он мог стать причиной твоей нежелательной беременности. Как ты этого не понимаешь, Романова? Костя, может и хороший парень, но.. не пара он тебе.       И тут Марьяна, не сдержав злости, вскочила с места.       – Да, как вы смеете нести подобную херь?!       – Подбирай выражения. Ты не одна дома, – предупредила Виктория.       – Нет, это вы подбирайте выражения, Виктория Германовна! Какое вам даёт право решать, кто мне пара, а кто нет?!       – Романова, уймись.       – Назовите хотя бы одну причину, что Костя не тот человек, который мне нужен? – спросила Марьяна, глядя в глаза женщины.       Виктория молча обдумывала и смотрела также как и Романова на неë. А что она может сказать? Что её иногда передергивает, когда видит Гецати рядом с Марьяной? Так не скажет.       – Так и знала. Гребанная ревность съедает, да?       – Заткнись.       – Что? Правда глаза колет? Да вас прям не понять. Вы то с Керро в кабинете сосëтесь, то меня ревнуете к Косте. Уж определитесь-то для начала. А то Мэри как-то жалко становится. А мне противно.       – Я сказала заткнись! – Райдос с силой ударила по поверхности стола и тоже встала с места. – Ты достаточно высказалась!       – Я только начала! Приятно было сосаться с Мэри в своём же кабинете? Думаю, приятно. Особенно как обнимали в ответ. Хотя, не вы ли так яро утверждали, что между учениками и учителями ничего не может быть. Не положено. Неприемлемо. – Марьяна не унималась.       Райдос застыла. А ведь похожее она говорила тогда Изосимовой и Петровой.       – Получается, противоречите собственным же словам.       Если сравнивать Мэрилин и Марьяну. То по уровню наглости Романова превосходит первую, так точно. Хоть и обе рыжие. Однако не всегда так было. Виктория помнила, как Марьяна носила чёрный цвет вплоть до конца 9-ого класса. А с первого сентября пришла в школу уже рыжей. Райдос, конечно, удивилась такой внезапной перемене внешности. И какое-то время Егорова шутила, что внешне где-то была схоже с Мэрилин. И что Романова копирует её. А уже сама Виктория добавляла, что по умственным способностям до Керро ей расти и расти. Учитель математики не спорит. Романова красотка. Раз в неё даже Гецати влюбился. Некоторые из преподавательского состава пророчили им счастливую жизнь и долгой любви. Да вот только Романова его по началу игнорировала, а в этом учебном году «внезапно» начала к нему ластится. Конечно, всякое может быть. Может тоже чувствовала, только тайно. Не проявляла так открыто, как Костя. Хотя, кто знает эту девчонку.       – Признаю свой.. косяк. Но это не отменяет того факта, что ты вытворяла вчера.       – Раз уж ранее упомянули, что я набросилась с лещами. Надо было вам всё же один прописать. Для профилактики. – Марьяна не смогла удержаться, чтобы съязвить.       – Ты уже мне дала одну. Я надолго запомню её и этот день.       Романова нахмурилась. Опять похмелье, чтоб его.       – Сами были тогда виноваты. Так что заслужили.       Райдос закатила глаза. Марьяна подошла к окну, обнимая себя за плечи.       – Так ты сама меня вывела на подобные действия. Нагрубила, потом влепила. Признаюсь честно, у меня были мысли тебя тогда догнать и закончить начатый диалог, плевав на то, что мы были в школе. Но решила тебя отпустить. Жалко стало. А то ты совсем бледная, как мел выбежала из кабинета, – сказала учитель математики, скрестив руки на груди.       – А почему тогда вы так ко мне относитесь? – спросила Романова.       Учитель математики глянула на неё.       – Как я отношусь?       – Предвзято, с неприязнью. Считаете, что если я состою в «плохой» компании, то я такая плохая, тупая и вообще чуть ли ваш враг. Даже к Владу и Лине так не относитесь, как ко мне. Но вы даже не знаете, какая я. Не хотите понять меня, – Марьяна чувствовала сейчас обиду. Как и её Внутренняя судьба.       Женщина, не отрывая взгляда, подошла к ней сзади. Её грудь почти что соприкоснулась со спиной ученицы.       – И что же ты хочешь мне предложить?       Марьяна обернулась.       – Одно свидание.       Райдос не могла не смотреть в глаза. Голубизна сразу же цепляет.       – Я большего не прошу. Может быть, не сразу, но у вас изменится мнение обо мне. Виктория Германовна. Если и нарушаете свои принципы, то делайте это до конца.       Виктория всё же смогла отвести глаза от манящей голубой пучины. И заставляет призадуматься.       – Это всё? – спросила учитель математики.       – Да. Всё. – Романова огладила ладонью свою предплечье.       Райдос вздохнула и, развернувшись, подошла к столу, чтобы убрать кружку.       – Я не могу тебе ничего обещать. Ложных надежд давать тоже не хочу. Понимаю, к чему ты клонишь, но... – снова пауза. – Какова же будет вероятность того, что что-то изменится даже после одного свидания? А? Романова?       Девушка молчала, обдумывала.       – Подумай над этим.       Ученица поджала губы. Виктория, по сути, не дала чёткого ответа. И она могла только лишь ждать. На душе было очень противно и печально. Убрав за собой кружку, женщина пошла к выходу, но потом остановилась у дверного проёма.       – Виктория Германовна, – позвала её Марьяна.       Виктория обернула голову. Некие важные слова, что хотела сказать девушка, застряли где-то в корне языка.       – Ничего. – не может просто это сказать.       Райдос, слегка колеблевшись, покинула всё же кухню. Романова села вновь за стол и отхлебнула чуть остывшего чая. Вот тебе и доброе утро, называется.              

***

      А вот утро у Лины началось с холодной воды в лицо и громкого будильника под ухом. Голова трещала. И нет, не только от противного звука. Большое количество выпитого алкоголя тоже брала своё. Намешали, так намешали они вчера. Даже сознание отказывало работать напрочь. А вот сама Джебисашвили хотела ругаться матом. Особенно на того, кто «любезно» плеснул водой и подложил «машину Ада» под ухо. Но, открыв глаза полностью, весь богатый отборный лексикон на языке в миг улетучился, когда увидела стоящую напротив неё Изосимову, которая, скрестив руки, смотрела на ученицу нахмуренным взглядом. Мозг откровенно тупил и отказывался обрабатывать вопрос: «А как она вообще оказалась в чужой квартире?». Да ещё и у учителя русского языка.       – Проснулась, алкашня? – спросила Ангелина.       Лина просто тупо смотрела на женщину ещё до конца не отойдя ото сна.       – Задницу свою поднимай и дуй на кухню. Не явишься в течении двух минут – завтрак полетит в мусорку. Два раза повторять не буду, – и Изосимова вышла из гостиной.       Ученица с болью в голове и с Божьей помощью всё же поднялась с места. Настроение у учителя русского языка и так было не ахти, а ещё больше усугублять не хотелось.       К ещё большему удивлению для Лины стал момент, когда, переступив порог кухни, увидела сидящую за столом и мирно попивающую кофе Зуеву. Сама же хозяйка стояла у окна всё также со скрещёнными руками и смотрела куда-то вдаль. Девушка даже протерла глаза пальцами, чтобы понять, мерещится ли ей это или нет. Оказалось, что нет.       Марина заметила её и как-то по-доброму улыбалась.       – Доброе утро, Лина.       Ангелина продолжала отмалчиваться. Только теперь взяла с подоконника свою излюбленную курительную трубку и неспешно начала заполнять её табаком.       «Очень доброе. Ахуеть как.» – сказала Лина где-то в мыслях, но всё же села напротив учителя английского языка.       Атмосфера в помещении была напряженной. Джебисашвили молча и вяло поедала омлет. Учитель русского языка уже раскуривала трубку. От неё излучалась аура, кого-нибудь придушить или порвать. И только одна Зуева сидела как ни в чём не бывало.       – Гель, может, сядешь с нами? Поговорим о чём-нибудь, – Предложила Марина.       Лина слегка подавилась едой. Какая, чёрт возьми, Геля? Она же никому не позволяет себя так называть.       – Я постою лучше здесь. Иначе я не сдержусь, и моя тяжелая рука прилетит в чью-то пьяную голову.       Джебисашвили посмотрела на женщину с вопросом «Да за что?».       – Может, обойдёмся без рукоприкладства?       – Для алкашей – это хорошее средство от любого похмелья. Зато в следующий раз будут знать, как напиваться в хламину.       – Да мы просто сидели хорошо, – пробурчала ученица. Но грозный взгляд Изосимовой заставил её умолкнуть.       – Твоë дело просто молчать и есть.. Отвар в кружке. Попробуй только не выпить полностью, иначе насильно буду в тебя вливать.       Джебисашвили наклонилась к той самой кружке, что стояла рядом с тарелкой, и принюхалась. Клянусь. Если бы здесь не стояла Ангелина, то эмоции отвращения она бы показала сразу. Какая это мерзость. А на вкус, наверное, ещё хуже.       «Ангелина Юрьевна, за что?» – спрашивала Лина где-то там, в сознании.       Учитель русского языка снова перевела взгляд на окно и продолжала делать глубокие затяжки табачного дыма. Настроение ещё со вчерашней ночи было испорчено. И всё это благодаря Райдос, которая решила притащить пьяную ученицу в её обитель и ещё одной, но очень неприятной причине. И многие бы задали вопрос…       

А что, собственно, происходило после того, как Виктория

покинула квартиру Изосимовой?

       Этой же ночью       Входная дверь закрылась. Ангелина злилась. Всем возможным трёхэтажным матом покрывала её и всю ситуацию.       – Я прибью Германовну нахер!       – Гель, успокойся, пожалуйста, – попросила Марина, стоя напротив неё, и держала за плечи.       – Да как тут успокоишься, когда мне приволоки в мой дом вот это! – учитель русского языка пальцем указала на сидящую в отключке Лину.       – Понимаю, что ты злишься. Но давай ты не будешь так кричать? А то бедных соседей ещё распугаешь.       – Марина, тебе было бы приятно, если в хуй пойми какой час твоя коллега явится в твою же квартиру с невменяемым человеком, а потом уйдёт со словами «Всё в понедельник»!? – спросила Ангелина, выплескивая свой гнев.       – Нет, конечно.       – Ну так нехер мне тут нравоучениями тыкать! – зло выпалила учитель русского языка.       Зуеву слова немного задели. Она же пытается как лучше.       – Гель, ты хочешь поругаться со мной? – спокойно спросила Марина.       Ангелина наконец, замолкла. И правда. Хочет ругаться с женщиной?       – Не хочу.       – Тогда перестань вести себя как истеричка.       – Это я-то истеричка? – Изосимову, кажись, практически все высказывания в её адрес, как огниво. Черканёшь – и всё воспламенится моментально.       – Прошу. Не начинай. – а вот учителю английского языка скандалы не были нужны.       – Я просто терпеть не могу, когда прерывают секс. Вот хоть убей. Ненавижу.       – Верю.. Но что мешает нам продолжить? – Марина обняла возлюбленную за талию и прижалась. Её грудь соприкасалась с другой, покрытой тканью с халата.       Учитель русского языка посмотрела в глаза женщины. В них она видела желание. А вот сама Ангелина была не настроена ни на что, даже на интимное времяпровождение. Настрой загубили.       – Не хочу. Давай в другой раз закончим?       Зуева чуть поджала губы. Ответ её не удовлетворил.       – Но может…       – Я сказала в другой раз. Не забывай, что мы тут не одни, – чуть грубовато сказала Изосимова.       – Так ты из-за Лины отказываешься? Она пьяна, Гель. И ничего не услышит, а тем более не увидит. Нашла, из-за чего так переживать, – учитель английского языка ничего не опасалась.       – Она уже видела нас, Марин.       Зуева удивилась.       – Когда это?       – В прошлом году. В тот день хотела извинится, что при мне и тебе сматерилась. Вот только стучать её явно не учили и зайдя, увидела, как мы целовались. И единственной реакция её была «Развидеть и стереть из памяти», – сказала Ангелина, рассказывая тот самый случай.       – Ангелин, ты слишком сильно переживаешь. Лина – девочка, которая ещё пока что не познала до конца чувство любви. Вот она сейчас очень хорошо разобщалась с Юлием Котовым. Глядишь, встречаться начнут и вместе позна́ют прелести взрослой жизни. Так что вполне нормальная реакция, – учитель английского языка слегка улыбнулась.       Изосимова стояла и не знала даже, какую эмоцию показать. То ли отвращение, то ли недоумение. А представлять данную пару ой как не хочется. Потом трудно будет выкинуть из головы. Ну не видит она Лину с Юлием. Уж слишком они разные. И фразу «Противоположности притягиваются» тут нельзя приплетать.       – Это их дело. Пророчить им долгую и вечную любовь глупо. Лучше иди в кровать и жди меня. А я попытаюсь отнести это пьяное тело хотя бы на диван, – сказала учитель русского языка, отстраняясь от женщины.       Спрашивать о помощи Марина не станет. Прекрасно знает, что Ангелина справится сама, а спорить с ней бессмысленно. Всё равно будет настаивать на своём. Поэтому могла лишь пожать плечами и послушно уйти в спальню. Изосимова теперь перевела взгляд на спящую Джебисашвили. Тяжко, вздохнув, подошла к ней, принимаясь её раздевать. Сначала кроссовки, потом голубая джинсовая куртка. Лина даже и не сопротивлялась. Хотя и не будет. Раз накачена стольким количеством алкоголя. Вот поднять было проще простого. Ученица была легка как перо.       – Даже интересно, чем ты вообще питаешься, Лина? Явно ведь не воздухом, – пробурчала учитель русского языка, таща девушку в гостиную. И благо она находилась рядом с кухней.       Кое-как, но женщина всё же уложила Джебисашвили на диван. Ангелина немного сморщила лицо. Спина, чтоб её. Сев рядом, она посмотрела на умиротворенное лицо девушки, которое было перекрыто блондинистыми прядями. Пальцами, Изосимова осторожно убрала. И отвернулась. По сути, она должна злиться. Только вот не на Лину, а на Райдос, которая не соизволила хотя бы даже предупредить о том, что оставит её на ночь, да ещё и в таком виде. Но сейчас реально успокоилась. Всё равно в понедельник она с Германовны спросит. Внезапно послышался неразборчивый бубнёж, заставивший учителя русского языка повернуть голову обратно и с недоумением посмотреть вновь на девушку. Не уж то во сне разговаривает?       – Юра… Юрочка.       Тут черти Изосимовой слегка напряглись, как и она сама. Что ещё за «Юрочка»?       – Какой ахуенный поцелуй! – и Лина пьяно улыбнулась.       Благо Джебисашвили спала. Потому что видеть женщину, которая готова буквально сжечь всё и молнии ещё пускать – то ещё страшное зрелище. Мало ей, значит, Котова, так теперь ещё какой-то «Юрочка» нарисовался.       – Сколько же ухажёров ты ещё имеешь, Лина? – вопрос был задан в пустоту, но в нём смешались яд и желчь.       Женщина хмурилась. Она проклянёт к чертовой матери всё, особенно этот спор. Теперь над словами Петровой стоит даже и призадуматься. Хотя Ангелина сама довольно амбициозная личность. И чтобы получить победу, она готова зубами в неё вгрызть и не отпускать. Но сейчас что-то поменялось. Словно сдаёт свои позиции. Безусловно, ей нравится Зуева. Нравится находится в статусе любовницы. Но потом в сердце, что помнит только Марину, начинает теснится такая буйная, яркая личность, как Джебисашвили. Пускай она пока ещё несовершеннолетняя. Но она обладала своей харизмой. А за её «наибогатейший словарный запас» иногда, но подливало желание дать хороший подзатыльник. Потому что слушать мат-перемат – такая себе пытка. Уши вянут.       Возвращаясь к любовному интересу. Изосимова находилась в небольшом замешательстве. И всё это разбавляли Линины «ухажёры». Почему? Потому что бесят Ангелину. Один слишком мягкий и сладкий, а второй вообще неизвестен, как наверняка и другие, если они есть. И не надо. Меньше знаешь – крепче спишь. Неприятный зуд в области сердца вызывал раздражение. А сам факт, что это была ничто иное, как ревность, подбешивал учителя русского языка. Поэтому женщине ничего не оставалось, кроме как закрыть лицо ладонями и тяжело выдохнуть.              Гадкая и запутанная это штука ваши чувства и любовь.              Из воспоминаний Ангелину вырывает рингтон телефона, что находился всё ещё в гостиной. Недовольно цыкнув и закатив глаза, положила трубку в пепельницу и вышла из кухни, оставляя Джебисашвили и Зуеву наедине. Марина бросила взгляд на девушку, которая с огромным нехотеньем смотрела на кружку с отваром.       – Пей. Иначе Геля реально даст тебе по шее. Лучше не выводи её. И так настроение у неё не самое лучшее, а тут ты ещё со своей капризной миной сидишь, – сказала Марина.       Брови девушки чуть поползи на лоб.       – Интересно, а вы «Гелей» при других Ангелину Юрьевну также называете? – спросила Джебисашвили.       Зуева слегка задрала подбородок.       – К чему этот вопрос? – отвечает вопросом на вопрос – старая добрая стратегия диалога. Вдобавок ещё это лёгкое недоумение.       – Просто, насколько я помню, Ангелина Юрьевна не особо любит, когда её так называют. Проклянёт ещё.       Учитель английского языка усмехнулась.       – Мне расценивать это как любопытство или укор?       – Думаете, как хотите, – коротко ответила Лина, хмурясь.       – М. Скажем так. – женщина скрестила руки на груди, – Я имею особую привилегию.       – Привилегию быть любовницах и сосаться в кабинете? – Джебисашвили не сдерживала выражения.       – Как грубо, – Зуева усмехнулась. – É por isso que gostas de meter-te na tua vida, miúda atrevida.       – Чё? – единственное, что могла спросить Джебисашвили.       – Запомни одно, Ангелина: у меня тоже есть клыки. Только с ядом. Не провоцируй меня, а то можно ой как пожалеть, что открыла свой ротик, – сказала она спокойным, но опасным шёпотом. Сразу даёт понять, что с ней связываться опасно.       «А ты охреневшая, я смотрю. Сразу на угрозы перешла.» – в душе девушки было лишь возмущение. В принципе, само лицо выдавало эмоцию.       – Не понимаю, почему Геля до сих пор тебя терпит. Ты невоспитанная хамка, которая только и может, что матерится и капать на мозг. Мне не нравится, что когда я подхожу к кабинету, то слышу тебя, а потом вижу, как ты сидишь на парте и с ней разговариваешь, иногда касаясь пальцев. Даже вчера из-за тебя она отказалась продолжать секс.       Джебисашвили сидела и молчала. Продолжала хмуриться. И нет, не из-за слов, которые пропустила мимо ушей. Даже упоминание про незавершенный половой акт. Не будь ученица в такой задумчивости, сказала бы пару ласковых. Но её бесило сейчас не это.       Опять эта «Геля». Нет, Лина ничего не имела против такой краткой формы имени. Наоборот, хотела также обращаться к учителю русского языка. Смаковать по слогам, как что-то вкусное и сладкое. Напоминавший их поцелуй, что был в январе на зимних каникулах. Просто не любит, когда оно выливается из других уст. Режет до боли и неприязни слух. Хотя форма «Ангелина Юрьевна» ассоциировалась с горечью, как тот же отвар, что всё ещё находился рядом в кружке.       Было дело, когда Изосимова едва ли не прокляла за то, что называли и даже этим, казалось бы, милым уменьшительно-ласкательным именем провоцировали. Вы, конечно, могли бы подумать на совсем отбитых школьников. Ведь они могут не то что самое убогое прозвище тебе подобрать, но ещё и исковеркать твоё имя так, что потом возненавидишь его и захочешь изменить в паспорте. Но нет. Это был наш знакомец, трудовик Максим Левин. Этот зек с раздутым самомнением и пропитой печенью, уж очень хотел обратить на себя внимание женщины. Или даже побесить. Поэтому начал специально и назло звать её «Гелей». И так было почти весь день. Пока учитель русского языка, не выдержав, начала громко, на всю учительскую поливать его отборным матом, стараясь не проклясть, а уж тем более переходить на личности. И это у неё почти получилось. Ларина и Зуева, что были рядом, как-то, но смогли всё же усмирить разбушевавшуюся женщину. Многие гадали, почему она так не переносит эту форму имени. Но ответ знает лишь Изосимова, а может даже и Марина. Хотя черт их знает.       – Если вы страдаете беспочвенной ревностью. То мой вам совет: обратитесь к психотерапевту. То, что я оказалась здесь не по своей воле, тут не моя вина. А про наше общение с Ангелиной Юрьевной. Ну уж извините, на ней нет ошейника с бирочкой, что общаться можете только вы. К тому же она сама иногда подзывает пообщаться. Так что засуньте свою тупую ревность глубоко себе в зад. – Лина наконец-то подала голос.       Марина усмехнулась. Хотя на самом деле она сейчас напоминает разозлившуюся змею. Готовая напасть, клыками впиться в шею и отравить. Напряжение между ученицей и учителем английского языка нарастало. Но появление Изосимовой на пороге кухни заставил слегка сбавить пыл в переглядках.       – Кто звонил? – спросила у женщины Зуева.       – Петрова, – кратко ответила Ангелина, подойдя к окну. Трубка, наверное, потухла уже, поэтому достала обычные сигареты.       – И что хотела?       – Спрашивала, нормально ли было ночью. Оказывается, она на пару с Викторией развозила это малолетнее пьяное царство. Я вообще в шоке, что позвонила и поинтересовалась именно Петрова, а не та же Райдос. Хотя лучше пусть не звонит. Иначе я ей выскажу всё то, чего не смогла сделать вчера. – учитель русского языка пока говорила, достала сигарету и подожгя, затянулась.       «Райдос? Так это она меня сюда приволокла? Ну нихрена себе мне память отшибло. Называется, напились от души» – лицо Джебисашвили не сильно вытянулось в удивление.       – Ты поела?       – А? – внезапный вопрос был поставил Лину лёгкое замешательство.       Изосимова посмотрела в кружку, не отходя от окна. Губы поджаты, а взгляд хмурый.       – Я, по-моему, ясно и чётко сказала тебе выпить всё. Ты к нему даже не прикоснулась. Сейчас при мне пьёшь. – Ангелина как медик. Лечит, но насильно.       – Но Ангелина Юрьевна… – ученица умоляюще посмотрела на неё.       – Пей, я сказала, – чуть ли не через зубы цедит Ангелина.       Девушка с огромным нехотением взяла кружку и не спеша пьёт. Горький и очень противный. Аж блевать хотелось. Старалась не показывать отвращения. Это точно отвар, а не отрава? Иначе как объяснить этот привкус. Такое ощущение, будто женщина намешала полезной и не полезной травы, а потом приправила всё это то ли перцем, то ли приправами. А за её лицом наблюдала Марина, которая буквально упивалась ликованием. И этим говорит её ухмылка. Пусть хоть захлебнётся.       «Господи, за что мне всё это?» – спросила куда-то пустоту своих мыслей Лина.              

***

      Понедельник       Начался новый цикл недели. И опять по новой. Ученики потихоньку подходили к классу. А учителя готовились к планерке, которая будет проходить в специальном кабинете, чтобы чужие не занимать. А пока находились пока что в учительской. Там же собрались наши товарищи-спорщики, но отсутствовала лишь учитель географии. И слава Богу, что кроме них никого не было. Иначе практически весь преподавательский состав начал бы бояться, услышав ругань между Изосимовой и Райдос. Ведь учитель математики рассказала про то, что произошло в пятницу вечером и ночью. Тогда Ангелина первая не выдержала и начала ругаться с ней. И так продолжалось до тех пор, пока не вмешались Лизавета и Илья. А Райдос смогла спокойно закончить рассказ.       – Я правильно понимаю, что они выпивали в неизвестном гаражном обществе, да ещё и не одни. А потом пришли вы, их забрали и решили развести по нашим домам? – спросил Илья, стоя у стола и скрестив руки, иногда также жестикулируя пальцами.       – Да, верно, – кратко ответила ему Виктория.       – А почему именно к нам, а не к родителям? – снова от него вопрос.       Райдос, вздохнув, закатила глаза.       – Ларионов, – женщина снова посмотрела на него. – Ты представь на секунду лица родителей ОПГшников. У некоторых от вида пьяного детища сердце прихватит и начнут себе накручивать мысли, что они виноваты, что воспитали алкашей. Оно мне это надо? К тому же, если я не ошибаюсь, у нас до сих пор идёт спор. А дальше догадайтесь.       – Германовна, я могу понять всё, но Петрову на кой чёрт ты втянула в это? – задала вопрос Изосимова, сидя на стуле и положив одну ногу на другую.       – А как я пятерых школьников в свою машину вмещу? Нет, я, конечно, могла бы Череватого и в багажник засунуть, но нужны ли мне потом допросы от сотрудников ГИБДД? Поэтому позвонила Елизавете и попросила её помочь. И она согласилась. Потому что Петрова – единственная, кто адекватно понимает и принимает ситуацию. Вы бы, Ангелина, либо вырубили, либо лишили их быстрее мозгов.       – У них этого и так нет. Кроме Якубович, естественно. О чём вы говорите? – сказала Ангелина.       – Как бы сказал наш добрячок Пыжив: «Медузы тоже люди. Мозгов нет, зато нервы имеются». – учитель обществознания усмехнулся, но потом понял, что шутку никто не оценил.       Вдруг дверь открылась, обращая, на себя внимания взрослых. В учительскую вошла Егорова. По выражению лица было понятно, что настроения у неё нет. А ещё она зачем-то закрывала правую щёку ладонью.       – Как же проблематично, – бубнила себе под нос Софья.       – И тебе привет, Сонь. Ты чего такая поникшая? Синяк, что ли получила и теперь рукой прикрываешь? – спрашивал её Илья. Иногда у него была идиотская привычка задавать куча вопросов.       Учитель географии вздохнула и убрала ладонь с щеки. На ней виднелся красный след. Явно от пощёчины.       – Это кто тебя так? Уж не Якубович ли? – удивленно спросила Ангелина.       – Не-ет. Вот это, – указала пальцем на щёку, – Сделала Комахина. А вот это, – этой же рукой взяла за горло черной водолазки и потянула вниз, демонстрируя засос. – уже сделала Якубович.       Ошарашенные лица были у всех присутствующих.       – А за что она тебя так? – спросила Елизавета намекая на их учителя химии.       – За то, что я, по её словам, бессовестная, что имею греховную связь с какой-то девушкой с пониженной социальной ответственностью. Вру нагло ей в лицо о своих чувствах и так далее. Я же пыталась сказать, что это не так. Итог, – снова пальцем показывает на след, – сами видите какой.       – Так мы, по сути, все грешники как бы, – сказал Ларионов.       Все посмотрели на Петрову.       – А я что? Ну да, был момент, когда в молодёжном возрасте иконы выбросила из окна. Бог-то мне не давал кое-что, а Дьявол дал. За полчаса. Правда, потом начала отмаливаться от этой истории. Ведь наказание меня настигло. Так что я не святая и никогда ею не была. Уймитесь уже, – сказала Лизавета, скрестив руки на груди. Это был самый неприятный кусочек её биографии.       Райдос хмыкнула.       – Я поражаюсь вами, Елизавета. У вас явно бурное прошлое было.       Учитель истории решила тактично промолчать.       – О чём говорили, пока я там получала «божественного леща»? – прервала их Соня.       – Германовна обещала нам рассказать про пятничные приключения. Рассказала. Мало того, что это была её инициатива развести этих недорослей по нашим домам. Так ещё и Петрову туда приплела, – вкратце рассказала Изосимова.       – А позвонить и предупредить не? Богу не дано? – спросила Егорова. – Я понимаю, что вы у нас решительная, но как бы коллег нужно уведомить для начала. А вдруг они спокойно проводят время за телевизором или сексом занимаются? Меня на секундочку чуть не склонили к огромному греху.       Илья покраснел. А ведь Влад тоже к нему начал приставать. Только по итогу привстал у него другое.       – Кажись, у всех была весёлая ночка, – сказала учитель истории, глядя в одну точку.       Виктория тяжело вздохнула и оперла голову на руку. Ей определенно хочется домой.              

***

      После скучной (для кого как) биологии и мимолетной истории третьим уроком была литература. На понедельник было задано выучить любое стихотворение поэтов Серебряного века. И, конечно, всех Ларина не опросит. Первые на очереди будут ОПГшники. Ведь обычно выбирают несколько «особенных» кто первый будет отвечать. Правда, если учитель, а особенно по литературе, будет не в настроение и ты не готов, то этот урок превращался в игру «Останься живым и при этом неопрошенным».       Пока все повторяли, Татьяна сказала Саше Сакову пойти и забрать журнал у Елизаветы. Тот каялся, что совсем забыл и уже собрался выйти, но тут в класс зашла учитель истории. Ученики при её появлении встали, но сразу сели, увидев жест, что можно садится.       – Продолжайте повторять, – сказала она детям, а потом обратилась к самой женщине. – Елизавета Владимировна. Чем могу быть обязана? – спросила Ларина.       – Староста забыл журнал у меня забрать. Вот. Пришла самолично его отдать. – Петрова положила журнал на стол.       Выглядит она сегодня стильно. Классические чёрные брюки. Аккуратно заправлена в них белая рубашка, расстёгнутая на две пуговицы. Рукава были закатаны до локтей. В качестве дополнения и поддержки продета в петельки серебряная пояс-цепочка. На поверх одета такого же цвета, как и брюки жилет. Ноги обуты в чёрные туфли на невысоком каблуке. В ушах были серебряные серьги-кольца. На шее из того же металла не плотным кольцом обвивало ожерелье. Копна кудрявых медных волос завязаны в небольшой хвостик. Макияж лёгкий. Подчёркивал некоторые черты лица.       Тамара от её образа чуть собственной слюной захлебнулась. Глаза рассматривали её.       – Они стихи будут сдавать? – спросила Лизавета.       – Да. Любого поэта Серебряного века на свой выбор, – ответила Татьяна, принимая журнал.       – Интересно. Вы не против, если я постою и послушаю?       – Насколько я помню, у вас сейчас урок с 10 «Б». – сказала Ларина.       – Они спокойно пишут конспект на оценку. Думаю, пять человек не отнимут у меня много времени.       – Тогда, пожалуйста, – Ларина указала на конец кабинета.       Петрова тепло улыбнулась и прошла к стеллажам. Халы не смотрела на неё. Всё ещё испытывала стыд перед учителем истории.       – Итак. Время на повторение вышло. Первые, как всегда, ОПГшники. И начнем, пожалуй, с… – Ларина сделала небольшую паузу, уставившись в журнал. – Халы.       Тамара подняла глаза.       – Выходи рассказывать.       Девушка немного мялась, но к доске вышла. Раньше ей не доводилась первой рассказывать. В основном это были Лина и Влад, которые на стихи болт кладут. Особенно первая, которая ничего не может запомнить.       – Спокойно и не торопись, – чуть приободрила её Татьяна.       Халы тихонько выдохнула и начала:       – Марина Цветаева. «Мне нравится, что Вы больны не мной»…       Елизавета устремила заинтригованный взгляд. Цветаева? Хороший выбор.       

Мне нравится, что Вы больны не мной,

Мне нравится, что я больна не Вами,

Что никогда тяжелый шар земной

Не уплывет под нашими ногами.

             Голос Халы где-то подрагивал. Глаза смотрели в пол. А поднять было тяжело. Словно боялись сразу вцепиться в женскую фигуру, что стояла, слегка скрестив руки. А особенно в чистые, светлые голубые очи.       

Мне нравится, что можно быть смешной —

Распущенной — и не играть словами,

И не краснеть удушливой волной,

Слегка соприкоснувшись рукавами.

             Сердце забилось чуть быстрее. Ученица накручивала себя на мысль не упасть в обморок.       

Мне нравится еще, что Вы при мне

Спокойно обнимаете другую,

Не прочите мне в адовом огне

Гореть за то, что я не Вас целую.

             Петрова, затаив дыхание, слушала. И взгляд столкнулся с другим, голубым, напоминающий лёд. Тонкий, ломкий. Тамара наконец-то посмотрела на неё.

Что имя нежное мое, мой нежный, не

Упоминаете ни днем ни ночью — всуе…

Что никогда в церковной тишине

Не пропоют над нами: аллилуйя!

      Петрова застыла. Внутри что-то ныло и тянуло. А глаза почему-то хотели плакать. Но она держалась.

Спасибо Вам и сердцем и рукой

За то, что Вы меня — не зная сами! —

Так любите: за мой ночной покой,

За редкость встреч закатными часами,

      Тамара будто обращается к ней, хотя прекрасно знает, о чем это стихотворение. О неразделенной любви к мужчине. Но по взгляду можно было понять, что всё иначе. И было всё равно, что за безмолвное переглядывание наблюдали вся их ОПГшная компания.       

За наши не-гулянья под луной,

За солнце не у нас над головами,

За то, что Вы больны — увы! — не мной,

За то, что я больна — увы! — не Вами.

             Девушка закончила.       – Твёрдая пять. Безоговорочная. Садись, – хрипло сказала Татьяна, которую зацепило то как раз рассказывала Халы. С выражением и с чувством. Как будто она реально испытывает всё то, что поэтесса вложила в стихотворение.       Впрочем, так и есть. И это говорят взгляды учителя истории и самой ученицы. Тамара села на место, стараясь всё переварить. Но шепот Николь заставил прийти в себя сразу.       – Ты умничка, Тома, – Кузнецова улыбалась ей и касалась её плеча.       – Да ладно уж. Этот просто стих, – Халы скромно улыбнулась.       Но они не видели, как Елизавета смотрела на них хмуро. А то и сжимала руки в кулаки. Эта навязчивая рыжая совсем присосалась к Тамаре. Внутри бурлило негодование. Чувство ревности растекалось по капиллярам. Даже чёрные зрачки слегка сузились, а поджавшие неодобрительно губы скривились. Зубы плотно сжались. Впервые хотелось что-то кинуть в стену. И хотелось пойти покурить. Заглушить нарастающую злость и обдумать всё то, что произошло между ними. Хотелось отпросить Тамару выйти и поговорить.       – Так.. Череватый, – объявила следующего учитель литературы.       Дальше Петрова не особо вслушивалась. И, как обещала, прослушав пять человек, покинула кабинет. Вот только направилась вовсе не в класс, а на задний двор школы. Сами знаете почему.       Открыв дверь, учитель истории вышла на улицу. Светило солнце, дул лёгкий ветерок. Здесь пахло в основном сигаретами. Она в курсе, что здесь не только учителя бывают. Взять ту же компанию Марьяны. Там курят только в основном сама Романова и Якубович. Джебисашвили, Череватый и Халы с ними чисто за компанию стоят.       Достав одну из пачки вместе с зажигалкой, Лизавета, вдыхая, подожгла. Пальцы перехватили фильтр и отстранили от губ, позволяя выдохнуть со вздохом дым. Петрова прикрыла глаза. Из головы не выходили две вещи: намёки Тамары и касания Николь. Стоило вспомнить прикосновение Кузнецовой плеча Тамары и это «умничка» то неожиданно и резко ударила бетонную колонну ладонью. Хотя она не привыкла злиться. Не привыкла чувствовать себя ревнивой. И это заставляет делать глубокие затяжки. Никотин расслабляет.       Ладно, злость. Она быстро проходит. Но сейчас задумалась. Над прочтением стиха Халы. Другая? Это был намёк на саму Лизавету и Женю Шулик? Учитель истории и ученица 10 «Б» часто обнимались в её кабинете. А когда были моменты, не могли не поддаться искушению и целовались. Без порыва и без страсти.       Больше всего въелась в голову строчка «Гореть за то, что я не Вас целую». Сразу всплывается момент, когда она застукала Николь и Тамару. Тогда, 14-ого февраля. Что она испытывала в тот момент? Ну, максимум желание прибить Кузнецову. Да, это не по-христиански. Да, это грех. Но зато демонëнок будет доволен и скажет, что так этой рыжей и надо будет.       – Блять. – непривычно для себя выругнулась Елизавета и втянула в себя побольше дыма. Многие бы, услышав от неё мат, смотрели бы с полным шоком на лице. Особенно Егорова.       Медленно выдыхая дым услышала внезапный звук уведомления о присланном сообщении. Учитель истории достала из кармана брюк телефон и посмотрела на экран.              Евгения Шулик       Елизавета Владимировна вас долго нет       Всё в порядке?              Волнуется. Петрова, разблокировав, зашла в Telegram, а потом открыла чат с Женей.       

Евгения Шулик

      

Вы

Всё в порядке, Женевьева.

Ты конспект написала?

             Петрова в последнее время ласково называет её так.              Евгения Шулик       Естественно написала.       Вы же знаете меня;))       Кстати, а вы не заняты сегодня вечером?              Лизавета выгнула бровь и снова сделала затяжку, попутно правой рукой печатая сообщение.              

Вы

Нет, не занята.

А к чему такой вопрос?

             Евгения Шулик       Хочу предложить вам сегодня вечером прогуляться       Немного прохладно конечно будет       Но если что можете рассчитывать на мою косуху;)              

Вы

Боюсь она мне мала будет, Женечка..)

             Евгения Шулик       Возьму ту, которую вы меня подарили, когда       мы с вами впервые гуляли.       До сих пор храню как зеницу ока)              Петрова слегка ухмыльнулась.       Это был год назад. Кстати, тоже весной. Тогда Шулик была ещё в 9-ом классе. Учитель истории задерживалась в школе и проверяла контрольные работы. День был тяжёлый. Башаров напрягал с организацией выпускного для 9-ых классов, а ещё и подготовка к ОГЭ по истории для тех, кто выбрал её предмет сдавать. Испытывала физическую и моральную усталость. Петрова покинула учебное заведение чуть позже обычного. И какого же было её удивление, когда увидела саму Женю у ворот. Она, оказывается, ждала Лизавету, чтобы пригласить погулять. Петрова была измотанной, но отказывать ей не хотелось. Да и симпатия к самой ученице была. Хоть и с точки зрения Церкви – это страшный грех, любить кого-то из своего пола. Пока о заповедях Лизавета решила не вспоминать.       Вечерняя прогулка пошла Елизавете на пользу. Они разговаривали, смеялись и субординацию, конечно, соблюдали. Но, как назло, подул ветерок, и Евгении стало чуть-чуть холодно. Конечно, станет, потому что на ней была черная блузка, такого же юбка, телесные колготки и чёрно-белые кроссовки. Тогда Елизавета сняла с себя чёрную кожаную куртку и заботливо накинула на плечи девушки. Потому что видеть, как она мёрзнет, немного неприятно. Ученица оценила такой жест и в качестве благодарности поцеловала женщину в щеку. И. Петрова на секунду испытала замешательство. Женя извинилась за свой мимолётный порыв, но учитель истории лишь улыбнулась и в ответ поцеловала в чёрную макушку, говоря, что всё хорошо. С того момента между ними зародилось хорошее общения. Обе знают, что на учёбу оно не должно распространятся. Но это не мешает им сидеть в обнимку и целоваться в кабинете.       И так было, пока она не ввязалась в спор. Она категорически отказывалась вступать. Но благодаря Егоровой и Райдос страдает вместе с остальными. Хотя, с другой стороны, есть, пожалуй единственный плюс. Она сблизилась с Тамарой. Узнала, какая она. И поняла, что она может вызвать в ней ревность. Такую милую и стеснительную Халы представить с такой говорливой, лицемерной, как Кузнецова. Просто мозг не повернётся.       Зато повернётся вспомнить реакцию Тамары, когда она увидела почти полуголую женщину. Краснела, речь была не понятной, как и жестикуляция. Отчего-то Елизавете хотелось ещё по провоцировать девушку. Например, шептать ей много приятного, тем самым касаясь её бёдер и смотреть, как пылает кончик уха. Или как она расстегнёт ещё одну пуговицу на рубашке и наклонится так, чтобы выглядывала манящая ложбинка и чтобы Халы, когда посмотрит, начнёт смущенно отводить глаза и сильно краснеть, пытаясь ещё что-то сказать.       Учитель истории, покачав головой, затушила сигарету. На щеках красовался румянец.       – Господи, о чём я только думаю?       Вздохнув, Петрова кинула окурок в мусорку и вошла в школу, направляясь уже в свой кабинет к 10 «Б». Нужно многое обдумать. И разобраться в своих чувствах.              

***

      Последний урок математики проходил на удивление спокойно, словно Виктория и не знала, в каком состояния были её ученики в пятницу. Домашняя работа проверена и проверочная работа проведена. После звонка практически весь 10 «А» вылетел из кабинета. Но, увы, как и обещала женщина, ОПГшников оставила. Марьяна стояла, смотря в правую сторону на пол, пока Виктория отчитывала их. За воскресенье она чуть-чуть пыл остудила. Но благодаря «любимым» коллегам, настроение было в минус. Выплескивая, прошлась по каждому.       – Позорище. Просто позорище. Вы, пятеро, иногда отдаёте отчёт своим действиям? – спросила Райдос, смотря на них.       – Виктория Германовна мы… – начала Лина.       – Я ожидала всё, но Якубович и Халы меня сильно огорчили. Особенно ты, Ольга.       – Да ладно вам, Виктория Германовна, на мою успеваемость это никак не повлияет, – уверенно заявила девушка.       – Я думала, ты единственная разумная будешь, – сказала учитель математики, замечая, как Якубович отвела взгляд в сторону. – Почему мне звонят и говорят, что вы распиваете алкоголь в неизвестном, мать его, месте! Мало случаев с изнасилованием? Захотели примкнуть к ним?       – Ну, не будьте так столь категоричной, – подал голос Владислав.       – Категоричной, как ты говоришь, Череватый. Я не буду тогда, когда вы перестанете встревать в задницу. Перестанете курить, употреблять алкоголь, наркотики…       – Мы траву не употребляем! – хором сказали все пятеро.       – Хоть где-то свой мозг включили, – Виктория села на место. – Значит так. О ваших пятничных приключениях ваши родители не узнают. Пожалела их нервы. Но ни дай Бог я узнаю, что вы опять пьëте в незнакомом месте. А я это узнаю. Следующая наша встреча будет уже в кабинете директора вместе с ним, завучем и вашими родителями. Последнее китайское предупреждение. Это понятно?       Ученики кивнули в знак того, что поняли.       – Свободны, – кратко сказала Райдос, махнул рукой. Ребята развернулись и зашагали в сторону двери, – А ты, Романова, стоять.        Марьяна остановилась и, обернувшись, вопросительно выгнула бровь. Влад хотел что-то спросить, но она сказала, чтобы они подождали её у школы. Ребята вышли, оставляя Викторию и Марьяну наедине.       – Вы что-то хотели, Виктория Германовна? – спросила Романова, потирая лямку своего рюкзака.       Учитель математики засунула руки в карманы брюк.       – Мама ничего не говорила в субботу?       С чего это учитель математики решила спросить?       – Да нет. Спрашивала только, как ночёвка прошла и всё. Я потом готовилась к урокам на понедельник. А что? – ученица не понимала такого волнения со стороны женщины.       – Просто спрашиваю. – Райдос ответила непринужденно и спокойно.       – Вы только из-за этого меня остановили? – спросила Марьяна.       – Да, – коротко ответила Виктория.       – Понятно. Тогда всего доброго, – ученица развернулась, чтобы уйти, но почувствовала, как её плечо обхватили. – Ну, что еще?       – Ты обиделась на меня?       – По поводу? – Романова выгнула бровь.       – Свидания. Что я не дала тебе точного ответа.       – Ха! – усмехнулась девушка. – Смысл мне на вас обижаться? Вы сами кого хотите обидите. И вообще, сказали держать гребаную субординацию. Я её соблюдаю, Виктория Германовна. Будьте добры, и вы тоже. – Марьяна вырвалась из хватки и тоже вышла из кабинета.       Торопливо шагала к выходу из здания. Романова соврала бы себе, что уходить оттуда не хотела. Но ушла. Почему? Противная гордость позволила взять вверх. Внезапный звук уведомления эхом раздался по коридору, разрушая тишину.       – Что опять? – пробурчала Марьяна, попутно доставая свой телефон.       Включив экран. Тут глаза её округлились, когда увидела, от кого сообщение и его содержание.              Виктория Райдос       Завтра в 18:00 у школы.       Не разочаруй меня, Романова.              Ученица глазам своим не поверила. Виктория согласилась пойти на свидание. Неужели решила прислушаться к ней? Грусть и лёгкая обида как рукой сняло. Марьяна быстрым шагом, окрыленная, рванула к главному выходу. Теперь оставалось самое важное: прийти домой и обдумать план на завтрашний вечер.                            

Продолжение следует…