Каждому ученику положен свой учитель

      Утро следующего дня       Москва потихоньку начинала просыпаться. Лучи солнца пробирались в окна каждого дома или квартиры и освещали помещения. Заставляли людей просыпаться и вставать с кровати. Вот только на Марьяну это никак не повлияло. Ведь она уже не спала и просто смотрела в потолок, погрузившись в свои мысли. А конкретно о Виктории. Свидание с Райдос удалось чему она несказанно рада. Только вот. Что же ей делать дальше? Ведь всё зависит от самой Виктории. А в голове гудела одна и та же фраза женщины.

Какова же будет вероятность того, что что-то изменится даже после одного свидания? А? Романова?

      Марьяна закрыла ладонями лицо и глухо в них промычала. Она не знает как быть. Понравилось ли Райдос или нет? Напугала ли её или наоборот? Вопросы всё сыпались и сыпались, но ответы не нашла ни на один.       – Господи, почему так сложно? – задала вопрос Марьяна в пустоту и убрала руки с лица, устремив взгляд в белый потолок. – Нет, я понимаю любовь творит чудеса, окрыляет чуть ли не до седьмого неба от счастья. Ну, сука, она не должна ворошить нервы и кормить ожиданиями. А-а-а-а-а.       Ученица уткнулась в подушку и продолжала пыхтеть.       «Интересно, как у неё утро проходит?» – где-то в мыслях спросила Романова. – «Наверное сидит сейчас на кухне или на балконе. Пьёт свой любимый молотый без сахара».       Девушка слегка усмехнулась. Она в голове уже представила подобную рода картину: Виктория сидит в лоджии в черном халате, закинув ногу на другую. Её волосы слегка развиваются от ветра из приоткрытого окна. Элегантно держит правой рукой чашку с дымящим свежим кофе. А за ней прячет ту самую притягательную улыбку. И если бы вы знали как Марьяна желает это увидеть и разделить с ней этот простой утренний, но тёплый момент.       Вчерашний жест с цветами должен как-то открыть глаза женщине на серьёзные чувства к ней.       – Я уверена. Дальше всё впереди. Нужно только подождать, – с стопроцентной уверенностью сказала Романова и улыбнулась.       

***

Кабинет математики       – Я проверила ваши проверочные работы. Прошу прощения за задержку. И что могу сказать, – сказала Виктория, сделав паузу, – Молодцы. Порадовали.       Сегодня Райдос была во всей красе. Чёрные брюки и такого же цвета туфли на невысоком каблуке, красная блузка, заправленная в них. Волосы, собранные в невысокий хвост. Лёгкий и ничем не вызывающий, макияж, а на губах – красная помада.       – Особенно порадовали меня ОПГшники. Ни одной тройки. Прямо чудо какое-то.       Весь класс переглянулся между собой. Виктория продолжила говорить. А вот компания сидела в огромном удивлении. Как так? Ни одной тройки? Даже у Влада с Линой?       – Староста, раздай работы. Разберём номера, в которых были ошибки, – сказала Виктория, протягивая сидящему перед ней парню стопку проверочных.       Саков взял их, и встав с места, принялся раздавать. Класс слегка зашумел, ожидая увидеть свои результаты. Компания решила времени не терять и обсудить.       – Ущипните меня кто-нибудь. Мне сейчас не послышалось, или Райдос нас только что похвалила? – шепотом спросила Джебисашвили.       – Скорее пойдёт снег с радугой, – в шутку сказал Владислав.       – Сегодня она особенно добрая. Вам так не кажется? – спросила у товарищей Тамара.       – Наверное, секс удался. Поэтому она такая на добреньком. Сразу видно, вытрахали всю дурь, – шептал Череватый, иногда тихонько хихикая, но в ответ сзади получил лёгкий подзатыльник от Лины.       – Ты придурок или кто? Ещё громче это скажи, – прошипела Джебисашвили.       – Да хорош меня бить, мелкая ты чихуяхуя! Всё содержимое из головы выбьешь.       Марьяна же была в стороне от диалога и что-то в задумчивости рисовала в тетради. Её глупая, счастливая улыбка так и говорила о вчерашнем их времяпровождении с Райдос. Проходя мимо, Александр положил её работу на край парты. Романова оторвалась от живописи и, посмотрев, развернула как книгу листок, вырванный из середины тетради с её проверочной. Внутри красной ручкой аккуратно были выведены не только плюсы и минусы, но и ещё кое-что.       

Ты заставляешь меня оттаивать.

Практически всю ночь вспоминала наш вечер.

      

p.s: Задержись, пожалуйста после урока.

             Марьяна слегка усмехнулась, хотя не ожидала получить небольшую записку от Виктории. В последний раз подобные получала в классе восьмом и то, на контрольной работе, когда не понимала, как решать уравнения через дискриминант. Поэтому написала напротив: «Дискриминант морально сдох и хочет домой», а на следующий день получила от Райдос довольно прямой ответ на листке с работой: «Сейчас дискриминант получит звезды от меня и от директора, а мать твоя добавит. 2». После этого Марьяна больше так не делала.       Дальше урок проходил спокойно. Учитель математики вместе с учениками разбирала все примеры и практически каждого вызывала к доске, чтобы не она одна всё разжёвывала, а те сами понимали, в каких местах были промахи. И вот прозвенел звонок на перемену.       Марьяна сказала ребятам, что задержится под предлогом договориться с учителем математики о дополнительном уроке, чтобы полностью написать похожую работу для закрепления материала. И они ей поверили, разве что Влад посмотрел на неё с подозрением, но вроде не придал этому значения.       Когда последний ученик покинул помещение, Виктория и Марьяна остались одни. Девушка засунула руки в карманы школьных брюк и подошла к учительскому столу, за которым сидела Райдос и что-то писала в журнале. Облокотившись бедрами на деревянную поверхность, усмехнулась, глядя на то, как та мило хмурит брови. Рука с ручкой остановилась. Женщина повернула к ней голову. И их взгляды пересеклись.       – Чего смеёшься?       – Не могу не налюбоваться вами. Не хмурьтесь, а то морщинки появятся.       Виктория отложила пишущий предмет в сторону и скрестила руки на груди. Уголок губ чуть приподнялся.       – Ты думаешь, я и с ними красивой не буду? – спросила Виктория.       – Ну-ну, Виктория Германовна, откуда такие сомнения? Вы прекрасны, спору нет. Прям Афродита, спустившаяся с небес.       Райдос выгнула бровь.       – Льстишь.       – А что, сделать комплимент уже нельзя? – спросила Марьяна, обнажив верхний ряд зубов.       Учитель математики поднялась с места и встала напротив девушки. Опустила слегка голову вниз, устремившись в голубизну.       – Можно, только… – женщина наклонилась чуть ближе.       Теперь же Марьяна вопросительно выгнула бровь.       – Ты заставила меня всю ночь вспоминать вчерашний вечер.       Марьяна усмехнулась.       – Уж простите, Ваше Величество, что посмела потревожить ваш нежнейший покой, – сказала девушка в шуточной форме.       Райдос оперлась руками по обеим сторонам, тем самым отрезав путь к бегству. Но сама ученица бежать и не собиралась.       – Когда-нибудь я твой остренький язычок укорочу.       – Острые стороны всегда можно сгладить, Виктория Германовна.       Учитель математики хмыкнула. Рука незаметно потянулась к рыжему затылку и взяла в плен несколько прядей. Их лица практически соприкасались.       – Дверь не хотите запереть?       – Без моего согласия никто не войдёт.       – Я так один раз вошла. Потом всё хотелось глаза белизной прополоскать, чтобы это развидеть.       Женщина вернула голову в прежнее положение и скептически посмотрела на девушку.       – До сих пор вспоминаешь это? – спросила Виктория.       – Забудешь такое, – Марьяна отвела взгляд в сторону.       Уголок губ Райдос чуть приподнялся. Снова наклонившись, устами коснулась других, чувствуя всю мягкость и лёгкую суховатость. Глаза девушки вновь устремились на учителя математики. В них читалось удивление.       – А так? Забудешь?       Таким методом Романова бы, конечно, забыла, но одна мысль не давала покоя.       – А как же Мэри? Она питает к вам особые чувства. Разве не хотите ответить ей взаимностью?       Женщина не отводила взгляда. Марьяна на какую-то секунду почувствовала неодобрение.       – Мэри иногда переходит границы. И в большинстве случаев мне не очень приятно, когда пытается приковать к себе. А это отторгает. Ты же… сама притягиваешь. Пускай и попадаешь в неприятности, из которых я периодически тебя вытаскиваю. И почему-то мне хочется сделать всё лишь бы по чаще видеть твою улыбку. Даже просто… быть рядом.       Марьяна слушала, не смея издать даже и звука. Молчание между ними длилось недолго. Вместо различных романтических фраз и сладких слов ученица взяла за лацканы пиджака и впилась в приоткрытые губы женщины. Всё произошло настолько быстро и внезапно, что Виктория не сразу ответила взаимностью. Сначала должна полноценно прочувствовать вкус, всю мягкость. А потом полноценно довольствоваться. Безустанно целовать, давая девушке хоть как-то дышать.       Рука, что была на затылке, сжалась, а другая легла на талию и чуть прижимала к себе. Романова, крепко сжимая ткань, оттолкнулась от стола и подталкивала женщину к школьной доске. Райдос, поняв намёк, быстро перевернула и прижала её к стене, продолжая не спеша сминать уста. Девушка прищурилась, чувствуя лёгкую боль в лопатках, но удовольствие её притупляло. Юркий язык змеёй вторгся в рот Марьяны и начал там хозяйничать. Ученица отпустила лацканы и руки опустились вниз. Ладони легли на бёдра и не сильно сжали их. Виктория сделала глухой выдох в рот девушки. Языки впервые исследовали друг друга, превращали обычные движения и взмахи в жаркий неукротимый танец.       Виктория вдруг отстранилась от уст. Девушка не понимающе посмотрела на неё. Подозрительная ухмылка появилась на губах женщины. Пальцами одной руки ловко расстегнула одну пуговицу зеленой блузки. Романова затаила дыхание. Затем ещё одну. Из-под неё виднелся кусок белого бюстгальтера без кружева. Аккуратно отодвинула правую сторону. Девушка закусила нижнюю губу. Райдос наклонилась к груди. Её горячее дыхание опалило кожу. Марьяна почувствовала, как табун мурашек пробежался внутри горла. А потом и острые зубы, что вцепились в кожу. Ученица ахнула, но сразу же сомкнула губы, терпя лёгкую боль.       «Боже!» – единственная фраза проскочила в голове девушки.       Учитель математики разжала зубы и языком прошлась по алому пятну. Подняла голову. А затем прошлась и по своей верхней губе. Романова в миг почувствовала прилив крови к щекам. Взгляды снова встретились. Только в карих омутах плескалось что-то хищное вперемешку с желанием.       – На случай, если Константин начнёт метить место в женихи, – хрипло прошептала Райдос.       Марьяна не могла ничего сказать. Ком в горле мешал произнести что-либо. Но внезапный звонок на урок тут же отрезвил её. Уже? Неужели 10 минут пролетели так быстро?       – Ой! Мне на русский надо! – спохватившись, протараторила ученица и отошла к своему рюкзака.       Женщина стояла всё так же лицом к доске, рука непроизвольно сжалась в кулак. Конечно. Ведь такой момент обломали.       – Изосимова меня убьëт, – Марьяна схватила свою сумку и зашагала к двери, – До свидания, Виктория Германовна!       – Марьяна… – Райдос не успела даже договорить, как та покинула помещение. – Блять.       Романова бежала сломя голову на урок, чувствуя жар на щеках. Конечно, было хорошо, когда кабинет русского языка находится этажом ниже, но опаздывать к Ангелине Юрьевне лучше не стоит. Как Райдос, конечно, жёстко не отчитывает, лекций не читает, но всеми возможными цензурными помоями точно обольёт. Пролетев ступени, Марьяна не постучав, буквально вбежала в кабинет.       – Извините за опоздание, – сказала ученица, глупо улыбнувшись.       Весь класс, включая учителя русского языка, устремили свои взгляды на неё.       – О, явилась звезда пленительного счастья, глава криминальщины. Чего опаздываем?       Марьяна чуть нервно сглотнула и потерла свой затылок.       – Ну… Я…       – Видок, Романова, конечно, у тебя потрепанный. С борделя что ли вышла? – спросила Ангелина.       Романова густо покраснела. Да, с борделя под названием «Кабинет математики им. Райдос В.Г.».       – Задержалась у Виктории Германовны.       Изосимова оглядела девушку от расстёгнутой блузки до растрепанной головы. А потом, выгнув бровь, криво улыбнулась.       – Застегнись. Ещё одно такое опоздание – будешь наизусть мне писать диктант страниц пять. Ясно? – пригрозила учитель русского языка. На что получила краткий кивок от опоздавшей, говоря о том, что поняла. – Садись.       Романова поспешно прошла мимо женщины и села на своё место. Вдруг послышался тихий смешок сначала от Влада, потом от Лины, а затем и остальной задней части класса. Марьяна обернулась и вопросительно осмотрела каждого. Чего это они? А когда повернулась обратно лицом к учителю, глазами поймала сдерживающее лицо Ангелины Юрьевны от подкатившего смеха, хоть и уверенно держалась.       – У тебя спина белая, – сказал Череватый, продолжая хихикать.       – Ха-ха. Очень смешно, Влад. Шутка уже не актуальна. – рыжая нахмурилась. Первое апреля ещё не наступило, а уже шутки пошли.       – У тебя реально спина белая, Марь. Ты где так мелом измазалась? – спросил сидящий за последней партой второго ряда Намтар.       Глаза Марьяны округлились. Мелом? И тут до неё дошло. А ведь доска, которая находилась в кабинете математики, была исписана решениями задач. И к которой Виктория её прижала.       «Твою ж мать.,» – выругалась в мыслях Романова, закрывая рукой лицо.       – Так, харэ мне тут базар развивать. Открываем страницу 394. – сказала женщина, засунув руки в карманы брюк.       Класс непонимающе уставился на неё. Однако Лина нарушила молчание.       – Че?       – Хуй через плечо. Страница 155 самостоятельно решаем упражнения с 50 до 52. У вас на всё это целый урок. Время пошло. – Ангелина в своей привычной манере съязвила и дала ученикам задания.       Пока Владислав помогал оттряхивать, Изосимова глянула на рыжую.       «Хороший ход, Райдос. Даже оставила свой след. Не отступаешь,» – подумала Ангелина, усмехнувшись.

***

      – Марьяна, ты ведь знаешь, что мы от тебя не отстанем, – настойчиво сказал Влад.       Вся компания стояла напротив Романовой, тем самым окружив её. Сама же девушка стояла, облокотившись о стену, скрестив руки на груди.       – Влад, я тебя люблю, уважаю, но отстань, пожалуйста.       – Черноватый, как ни странно, прав. Давай колись, что было в кабинете математики? – спросила Лина.       Марьяна закатила глаза.       – Диалог был. Довольны?       Все четверо переглянулись друг с другом.       – Не особо. Так всë-таки откуда мел на твоей спине? – задала вопрос Ольга.       Этот допрос начинал рыжую немного напрягать.       – Да какая разница откуда? Главное, что я вообще на урок пришла. Что пристали?       – Тогда может ты объяснишь нам, откуда у тебя засос на груди? – Влад прищурил глаза и хитро ухмыльнулся.       Кровь снова хлынула к щекам. Сама Романова озлобленно уставилась на парня.       – Владислав, ты совсем охренел, извращенец херов?! Давно тебе леща не прописывала?       – Чего я сразу извращенец-то? – шуточно возмутился Череватый, – Он очень хорошо выделялся через расстегнутую блузку. Ангелина Юрьевна, наверное, тоже его заметила.       Марьяна затихла, как и нарастающий гнев. И застыла.       – Ну что, будешь продолжать и дальше отпираться или всё-таки признаешься сотоварищам? – спросила Тамара, выгнув бровь.       Романова отмерла и прикрыла глаза.       – Блять. Какой стыд.       – Стыд – это твоё тупое упрямство и молчание. Мы уже честно заебались с тебя требовать объяснения. – сказала Лина.       Романова вновь закатила глаза, тяжело вздохнула.       – Ладно, – протянула девушка. – Как черти съедите меня к чертовой матери.       – По делу, Склифосовский, – сказала Якубович.       – Да, я после урока осталась с Райдос наедине. Попросила она. Отвечу заранее на предшествующий вопрос… – Марьяна сделала небольшую паузу и чуть наклонилась к ребятам, – У меня вчера было с ней свидание.       Компания застыла, удивленно хлопая глазами.       – Да, понимаю, шок, контент и весь ваш ахуй. Мы просто хорошо провели время... В смысле погуляли, кофе попили, потанцевали под музыку уличного артиста, цветы я подарила, проводила до дома и мы разошлись. Ну, вернее она мне такси заказала и я уехала. Всё. Вопросы?       Ребята молчали. Лишь стояли и тупо глазели на Марьяну. Лина от переизбытка информации упала на пол, не в обморок. Романова посмотрела на лежачую.       – Есть. Какого хуя, Марьяна? – прозвучал вопрос от Джебисашвили.       Рыжая от непонимания выгнула бровь.       – Как долго ты собиралась от нас это скрывать? – на этот раз решила спросить Халы.       – Да в смысле скрывать? Я рано или поздно всё равно бы сказала!       – Ага. Пока мы бы окончательно из тебя не вытрясли только уже под дулом пистолета. – Ольга возмущалась. – А ничего тот факт, что это самое важное? Получается, не рассказываешь – значит, товарищам не доверяешь.       – Вот-вот! – поддакивала Джебисашвили, которая, встав с пола, оттряхивалась.       – Слушайте, я сейчас вас четверых с окна выброшу. И мне будет как-то всё равно. Развели тут трагедию на пустом месте, – грубовато сказала Романова, засунув руки в карманы брюк. – Можно подумать, вас они не прижимали где-нибудь к стенке и жестко не засасывали.       Ребята тут же затихли. Каждый отвернул голову в противоположную сторону.       – Всё, угомонились? А теперь пошли на физ-ру, а то Руденко плюс двадцать отжиманий заставит сделать, если мы вовремя не явимся. – сказала Марьяна, отрываясь от стены. И, взяв сумку, зашагала к залу.       Компания посмотрела ей вслед.       – Как думаете, можно уже планировать их свадьбу? – спросил Влад.       – Да пусть хоть сначала встречаться начнут. Куда так торопишься? – спросила одноклассника Тамара.       – Я хочу там шофёром побыть. Потому что я, как единственный джентельмэн в нашей скромной компании, обязан вести будущих молодоженок и не только до алтаря. Э-эх, – парень широко улыбнулся.       – Нашёл о чём мечтать. – усмехнулась Якубович. – А вообще они должны ещё друг к другу присмотреться. Ведь они связаны судьбой. И понимает это пока только Марьяна. До Виктории Германовны это должно допереть.       – Но наша Марьянка заслуживает как бы хороших отношений. А у неё мало того, что Костя на хвостике, так ещё и между ней и Райдос такие качели, что позавидуешь, – сказала Тамара, облокачиваясь о стену.       – Да нам бы самим с нашим грузом тоже разобраться бы. Фактически мы в такой же жопе, как и она. – сказала Лина, засовывая руки в штаны.       – А ведь действительно, – Оля поджала губы.       – У кого-то совесть тоже давит? – спросила Тамара у ребят.       Товарищи какие-то секунды молчали, вероятно, переваривали вопрос. Однако Джебисашвили сразу ответила:       – Порой мучает.       – А она вообще у тебя была? – съехидничал Влад, за что получил удар в бок. – Ай!       – Не пиздим, закрываем свой рот.       – Ребят, шутки шутками, а я серьёзно. Мне, допустим, не хочется находиться на двух фронтах. Выбирать между Николь и Елизаветой Владимировной – такое себе удовольствие, знаете ли, и совершенно неправильно по отношению к ним. Я веду это к тому, что, может, нам пора бы уже остановиться и принять тот факт, что на нас уже как бы обратили внимание, – голос Халы хоть и был чуть сбивчивым, но тем не менее был серьезнее. – Однажды я когда-то сказала одну фразу, когда затесалась вся эта идея, но повторю. Добром это не кончится.       Троица молчала и обдумывала слова подруги. Они, конечно, имели здравый смысл и вес, однако они уже так далеко зашли, стоит ли вот так останавливаться?       – Думаю, реально пора завязывать, – первая сказала Ольга, – Тем более, если быть честной, Намтар в последнее время мало проявлял какое-либо внимание, да и я о нём как таковой и не вспоминаю. Так что Тома права. Предлагаю заканчивать всё это.       – А у тебя уже что-то было с Егоровой? – спросила Лина.       В ответ Оля смущенно кивнула.       – Я чувствую, у нас у каждого что-то было за последнее время.       – И не прогадала, – сказал Череватый, усмехнувшись. – Я до сих пор вспоминаю то, что было вчера в спортзале.       – А что там было? – удивленно спросила Джебисашвили.       Владислав ухмыльнулся, а затем на устах расплылась блаженная улыбка.       – Крышесносный момент.       – Понятно. Влюбленный идиот хер что скажет, – Лина закатила глаза.       – Ну, а ты, Лина?       – А я что? Максимум, что получила – это сраный отвар от которого меня ещё так никогда не тошнило, и угрозы от ахуевшей англичанки. Норм, да? – Джебисашвили хмурилась. – И главное, я понять Ангелину Юрьевну не могу. То сначала прижимает в туалете и целует чуть ли не в засос, то смотрит на меня как на последнее дерьмо и насильно заставляет пить эту срань горькую.       – У-у-у, – протянула Халы, – Тяжелый случай.       – Погодь, а когда ты целовалась с Изосимовой? – теперь настала очередь Влада удивляться.       – В тот момент, когда ты, задрот, на пару с Ларионовым свою «Дотку» всея обожаемую обсуждал.       – Ну, Лина, красава! Добилась-таки своего! А насчет англичанки – да на хуй её! Не стена подвинется! – Череватый заулыбался.       – Аж засветился от счастья. Ты ещё громче это скажи, чтобы она услышала наверняка. – Лина отвернула голову в сторону.       – Услышит, ну и Господь Бог с ней. На правду не ошибаются, – отмахнулся Владислав.       – Так всё-таки, что скажете? – задала вопрос Халы, ненароком встревая в диалог.       – Что ты права. Если будем и дальше это продолжать, во-первых, нас не простят, а, во-вторых, у некоторых потом может очень хорошо измениться мнение о нас. Так что да, соглашусь, – сказала Ольга одновременно слегка кивая.       – Я тоже, – сразу без раздумий сказал парень.       Лина пожала плечами и тоже согласилась.       – Хорошо. Осталось только Марьяне сказать о нашем решении, – Тамара чуть улыбнулась.       Прозвенел звонок на урок.       – Только, если мы прямо сейчас не побежим переодеваться, с Марьяной будем говорить только через урок. Бежим! – Якубович ринулась к раздевалкам.       Остальные поспешили за ней следом. Получать нагоняй от Руденко не хотелось.       

***

      Кабинет истории       Последним уроком была история. Елизавета Владимировна спокойно и по делу рассказывала материал. Её речь была не монотонной, и было даже приятно слушать. Но усталость после урока физкультуры брала над учениками верх. Многие даже заснуть умудрились. Обнадеживало то, что до конца оставалось минут двадцать, и можно было потом смело идти либо домой, либо разгуливать по городу. У каждого были свои планы на оставшийся день. И только одна Тамара захотела пойти в ближайшую библиотеку, чтобы позаниматься домашней работой или почитать книгу, которую носит с собой. Хотелось просто тишины и покоя. Ведь порой устаёшь быть в шумной разношёрстной компании.       Время пролетело незаметно. Громкий звонок, напоминавший об окончании занятия, приглушал голос Петровой, заставляя её завершить свой рассказ. Получив домашнее задание, ученики вылетали из класса, словно торпеды. Последняя, выходящая из кабинета Халы, не особо торопилась, как её сотоварищи.       – Тамара.       Голос Елизаветы Владимировны заставил девушку остановиться и обернуться. – Задержись, пожалуйста.       Девушка повернулась к своим, и те кивнули в знак понимания, что её можно не ждать. Когда класс опустел, Тамара тихо сглотнула. Оставаться наедине с учителем по истории было чем-то страшным и до ужаса волнительным.       – Вы что-то хотели, Елизавета Владимировна? – спросила Тамара, нервно потирая лямку рюкзака.       Петрова встала с места и неспешно прошла мимо ученицы к двери. Она испытывала некое волнение, которое старалась скрыть.       – Да, хотела. – Лизавета тихо вставила ключ в замочную скважину и повернула на один оборот. Характерный громкий щелчок означал одно – пути отступления нет.       – Это по поводу моих оценок или успеваемости по истории?       Женщина обернулась, и на её лице теперь появилась серьёзность и что-то ещё.       – Е-если ч-что, я м-могу и-их п-п-подтянуть, – паника внутри нарастала, так что Тамара начала заикаться.       Елизавета медленно начала подходить к девушке, та попятилась назад. Глаза бегали, стараясь не смотреть. И единственной преградой стал учительский стол, об который она несильно ударилась бёдрами. Петрова встала напротив неё. Сердце Халы на миг застучало быстро. Дыхание затаилось. Кровь в жилах становилась настолько горячей, что, касаясь кожи, можно было обжечься. Светлые глаза Елизаветы оглядывали застывший в страхе лик девушки. Чертёнок на плече шептал, подталкивал к действиям.       – Не нужно. У тебя и так прекрасные оценки по моему предмету. – рука женщины потянулась к волосам Тамары и аккуратно отодвинула выбившуюся прядь в сторону.       Сердце ученицы уже было готово остановиться. Халы отвернула голову в сторону.       – А что… т-тогда?       Лизавета слегка скривила губы. Пальцами левой руки потянулась к подбородку. Обхватив его пальцами, повернула обратно, тем самым заставляя смотреть на неё. Но глаза Халы смотрели в пол.       – Я устала издалека смотреть на твои взаимоотношения с Николь, которые никуда не приведут. – ответила Лизавета.       Яркий, как лёд, взгляд теперь взглянул на женщину.       – Мы… просто подруги.       – Подруги? – едва ли саркастично спросила Елизавета, вопросительно выгнув бровь, – А разве «подруги» станут прятаться, как горе любовники и целоваться, думая, что их никто не застукает? Станет ли «подруга» вот так просто касаться и мило щебетать тебе комплименты? Или станет тебе «подруга» написывать целые поэмы о любви?       – Вы что… читали их? – Тамара сильно покраснела.       – Неважно.       Учитель истории сама того не замечала, как собственный голос менялся. Становился твёрдым, холодным и ревнивым. А Халы не могла и слово сказать.       – Ответь мне, пожалуйста, честно, Тамара. Откуда у тебя появилась такая внезапная тяга к Николь? Ведь с седьмого класса вы перестали общаться. Сейчас десятый, и бац! Снова начали, только уже стремитесь к более взрослым отношениям. Или я не права?       Ученицу пугала такая непривычная ей интонация.       – Я… Просто захотела вернуть общение. Не думаю, что это ч-что из разряда плохо. Да, знаю Николь.. бывает с характером, но она тоже хороший человек.       – Хороший человек, Тома, не будет поливать грязью за спиной другого. Ты думаешь, я не знаю, что обо мне говорит Кузнецова? Особенно то прозвище. Как оно там.. А! точно. «Святая пизда».       Щёки Халы так сильно покраснели, что создавалось ощущение, будто это она оскорбляла женщину, а не Николь.       – Оправдывать её не стоит. Не бери чужие грехи на себя.       – Я.. прошу прощение за это. Поговорю как-нибудь с Николь, но я не понимаю, зачем вам это? Разве не должно быть всё равно на то, какие отношения у меня с ней? Или.. Подождите.. Вы что, ревнуете меня?       Петрова хмыкнула.       – Хорошая шутка. Но, увы, не смешно.       – А это не шутка. Я не раз замечала ваши взгляды на себе. Особенно такие.. тяжелые. Да и не помню, чтобы вы так высказывались о ней, – сказала Тамара, имея в виду Николь.       – Мне просто нравится смотреть. Но я не хочу, чтобы на тебя глазела Кузнецова.       – А что же вы тогда хотите, Елизавета Владимировна? – спросила Халы.       Учитель истории молчала, слегка прикусывая свою нижнюю губу.       

Давай, Лизонька. Ты же хочешь этого. Ты желаешь этого.

      Шепот чертëнка склонял к греху. К страшному, но к такому манящему. И Петрова боялась, что сорвётся.       

Не смей себе отказывать. Потом будешь о-о-очень долго жалеть.

      Дьявол! Как же он прав! Хотя учитель истории сильно сомневалась в правильности его слов. И правильно ли потом поступит. Халы же заметила, как зрачки Елизаветы слегка подрагивали.       

Плохо не будет. Не попробуешь – не узнаешь. Вспомни, с каким истинным желанием ты смотрела на неё тогда. Действуй.

      Лизавета зажмурила глаза. Наклонила голову вниз. Пальцы приставила к вискам. Тамару в миг охватила паника.       – Елизавета Владимировна, с вами всё в порядке? Может, вызвать кого-нибудь? Или у вас есть таблет…       Внезапно рука, оказавшись на затылке, притянула к себе и захватила уста девушки в поцелуй. Тамара в шоке не могла ни то что звука издать, даже просто пошевелиться. Мягкие губы Петровой, что были увлажнены гигиенической помадой со вкусом апельсина, неспеша целовали сухие и слегка потрескавшиеся. Халы уставилась в прикрытые глаза женщины. Тело будто окаменело.       Когда Лизавета отстранилась от уст, оставляя расстояние какие-то несколько миллиметров, приоткрыла глаза. Чуть уверенные встретились с ошеломлёнными. Учитель истории, не отрывая взгляда, легонько мазнула языком по губам ученицы. От такого жеста у Халы подкосились ноги, но Елизавета другой рукой удержала за талию и прижимала к краю стола.       – Я боюсь, – внезапно выпалила Петрова.       Халы бесшумно сглотнула вязкую слюну.       – Чего?       – Сильно согрешить. Сделать тебе больно.       Тамара смотрела на лицо учителя истории и теперь видела в светлых глазах нерешительность вперемешку с огоньком желания. Рука сама потянулась к ней и коснулась щеки. Петрова тихо выдохнула. Ладонь приятно обжигала кожу.       – Вы хотите.. этого? – осторожно шёпотом спросила Халы.       Елизавета чуть сильнее прижала ладонь к талии, а сердце быстро застучало.       

Да!

      – Да.       Улыбка на губах девушки в миг расцвела, как подснежник из снега.       – Если и сильно грешить, то лучше вместе.       Это была контрольная капля в чаше сдержанности. Женщина снова, но уже более уверенно коснулась уст ученицы. Та ответила с желанной взаимностью. Ладони положила на лопатки и чуть притянула на себя. Губы то отстранялись, то воссоединялись вновь. Поднимающийся жар немного кружил голову. Тамара приоткрыла рот и провела языком по подбородку женщины. Лизавета сжала волосы на затылке. Собственный язык потянулся к челюсти Халы и как хозяин вторгся на территорию. Сплетение их языков напоминало маленькое пламя церковных свечей. Такое сокровенное. Интимное. Личное.       Отстранившись, обе тихо дышали, глядя друг на друга.       – У меня это впервые.. С женщиной, – хрипло прошептала Тамара.       – Я тоже никогда не занималась этим с противоположным полом. Но готова познать это.       – Тогда почему вы сейчас так медлите? – спросила девушка, проводя рукой по спине, накрытой разноцветной блузой.       Если бы поблизости висело зеркало, то Петрова увидела бы свою ухмылку, появившуюся на губах. Наклонившись к шее, учитель истории оставляла на коже влажные поцелуи и чередовала их с языком, который скользил по ней как по льду. Тамара откинула голову назад, предоставляя ей больше места. Из горла вытекали короткие вздохи, которые могли не на шутку завести человека. Руки Лизаветы коснулись белой рубашки и медленно, но неуклюже расстегивали её. С каждой пуговицей открывался совершенно другой вид.       Голова учителя истории опускалась ниже, целуя каждый сантиметр. Ладони залезали под ткань и обжигали кожу. Фаланги пальцев Тамары зарылись в рыжие кудри и инстинктивно прижимали их к себе. Но внезапно почувствовала, как что-то в районе ключицы обхватило покров и… прикусило. Халы быстро прижала ладонь ко рту, дабы приглушить короткий вскрик. Затем цепочкой вниз ещё один. И ещё. Ученица в ладонь глухо вздыхала и стонала. Лизавета, конечно, это слышала прекрасно, но ей это не понравилось. Поэтому свободной рукой отбросила ту, тем самым насильно оторвав её от рта Тамары.       – Не надо. Я хочу слышать тебя, – хриплым шёпотом сказала Петрова, смотря в ложбинку и сняла с девушки рубашку.       Правую руку завернула за её спину и с трудом, но расстегнула бюстгальтер. Его тоже стащив с тела, учитель истории сразу же обхватила губами ореол с соском. Тамара свободно, но тихо застонала. Всё ещё боялась, что их может кто-то услышать. Но Елизавета с каждым движением и взмахом языка заставляла забывать об остальных. Показывала, что они здесь и сейчас только вдвоём и никто их идиллию не нарушит.       – Ел-лизавета Вла.. Ах! – громкий стон вытек из рта девушки, когда сосок прикусили, но тут же отпустили.       Петрова снова выпрямилась. В её светлых глазах уже плескалось вязкое, такое грешное возбуждение.       – Лиза. Просто Лиза, – руки потянулись вниз к черным джинсам. – Сейчас и здесь никаких формальностей. – пальцами ловко расстегнула пуговицу и, взяв застежку, медленно расстегнула молнию, – Просто чувствуй.       – Но нас могут… – Халы хотела начать было проявлять своё ненужное здесь беспокойство, как почувствовала шлепок на своём бедре, – Ой!       – Много болтаешь, Тома. Попридержи-ка свой ротик для стонов, – и женщина снова впилась в губы поцелуем.       Тамара отвечала с готовой взаимностью. Теперь между ними завязалась нешуточная борьба. Языки переплетались, превращая их жаркий до ужаса развратный танец. А пока, Петрова приспустила джинсы вниз. Подушечки проворных пальцев коснулись до ткани трусиков, чувствуя там влажное пятно. Девушка чуть громче простонала в рот.       – Вот так, девочка моя. – Елизавета ухмылялась, – Проси. Умоляй.       Щёки ученицы сильно покраснели.       – Пожалуйста, – совсем тихо прошептала девушка. Стеснялась.       – Что? – Лизавета выгнула бровь.       – Прошу. – уже было чуть громче.       – Совсем не то. – женщина дразнила.       – Да Боже правый! Трахните меня! – воскликнула Тамара, зажмурив глаза. Было стыдно, но желающе.       Петрова оскалилась. Ученица затаила дыхание. Такого учителя истории она видит впервые. Красивую. Не святую. Возбужденную. Как будто это не она, а её альтер эго.       – Умница. Хорошая девочка.       Елизавета встала перед ней на колени. Опустила джинсы до щиколоток, одновременно смотря на происходящее томным взглядом и с неким интересом. Халы проглотила вязкую слюну. Устремив на ученицу свои хитрые глаза, подцепила ткань трусиков, и не отрываясь, потянула вниз к джинсам. Тамара могла лишь стоять и наблюдать за дальнейшими шагами Петровой, попутно ещё больше краснея от стыда. Женщина опустила взор к оголенной нижней части и сделала короткий, горячий выдох, щекоча лоно девушки.       Петрова поддалась вперёд и провела языком по складкам. Халы прикрыла глаза, тут же одной рукой ухватилась за край учительского стола, а вторая так и осталась в медных кудрях женщины. Протяжный стон медленно, как одна из рек Карелии, вытекал из уст девушки. Учитель истории положила обе ладони на её бедра для удержания баланса. Движение за движением кружили голову, мысли путались. Сердце издавало бешеный ритм, а дыхание было глубоким и тяжелым.       Ученица до сих пор не верит в то, что сейчас с ней происходит. Раньше она могла лишь об этом мечтать в своих фантазиях. А сейчас они становятся реальностью.       Елизавета старалась делать всё аккуратно и нежно, чтобы девушке было приятно. Слыша сладкие, как мёд, ответные звуки из уст, она была спокойна, ведь делает всё правильно. Тамара же чувствовала, как ныл низ живота. Ноги подкашивались. Сжала в кулаке её волосы и прижала голову к себе, дабы не упасть. Язык Лизаветы стал работать энергичнее и чуть точнее. Когда касался клитора, реакция Халы были не только стоны и вздохи, но и короткие матные словечки типа «Блять!» или же «Лиза, помедленнее». Но Петрова не могла остановиться. Возбуждение уже двигало её сознанием.       Девушка почувствовала, как внутри что-то приближалось. И это чувство немного пугало её. Поэтому пыталась отстранить учителя от дела.       – Я.. я сейчас…       Но в ответ была усмешка. Собственный чертёнок на плече так и шептал ей: «Давай, доведи её до пика». На какой-то момент она оторвалась от лона, оставила короткий поцелуй на внутренней стороне бедра и оставила там свою отметку. Халы прикусила свою нижнюю губу. Внезапно Петрова встала с колен. Снова, но жадным поцелуем коснулась губ девушки. Тамара покорно отвечала, пробуя себя же на вкус. В это же время рука Елизаветы незаметно пробиралась к промежности девушки. Ловкие фаланги указательного и среднего пальцев, найдя нужное, погрузились в горячую пучину, разрывая преграду. Ученица издала удивленный вздох прямо в уста, а из глаз брызнули слёзы. Больно. Даже очень. Учитель истории начала задавать темп, наблюдая за тем, как лицо Тамары искажается в гримасе удовольствия. Весь дискомфорт за несколько движений испарился.        «Потрясающая.» – единственная мысль промелькнула в голове женщины.       Учащенное дыхание, причмокивания и хлюпающие звуки – всё это напоминало безумную, страстную, сексуальную какофонию. Бедра Тамары сами двигались на встречу неистовому удовольствию. Кусала губы учителя истории чуть ли не до крови. Мертвой хваткой держалась за рыжие кудри. Хотела большего. И Елизавета это давала.       Где-то в мыслях на заднем плане задала самой себе вопрос: «А был бы такой же нереальный, хороший секс с Николь?». Мысли о Кузнецовой чуть остывали её пыл, что было заметно по замедляющимся движениям, но сильный шлепок по бедру заставил кратко простонать.       – Не думай о ней. Не сейчас. Раздражает.       Халы ухмыльнулась.       – Так заставьте меня думать только о вас.       Сигнал! Петрова резко повалила ученицу на поверхность стола. Ноги положила на плечи. Пальцы во влагалище ещё больше задвигались, получая в ответ громкие стоны, вздохи и кайф.       – Тебе так и хочется, чтобы выебали, – хрипло и хищно сказала учитель истории.       Ученицу хоть и распирало от возбуждения, но слышать такие словечки от взрослой женщину, которую считала чуть ли не ангелом. Хотя, если подумать, из её уст звучит даже как-то сексуально.       Девушка была почти на грани блаженства. Чувствовала, как внутри очень приятно. Все естественные соки оттуда вытекали и давали некую помощь. Пот стекал со лба Елизаветы и капал на грудь Тамары. Температура в кабинете была жаркая и приятная. Второй рукой положила на её шею и слегка придушила. Халы издавала хриплые стоны. Боже, такой вид ученицы, Петрова была готова сфотографировать и рассматривать вечность. Учитель истории ощущала, как та на пределе.       – Не спеши. Мы с тобой ещё не совсем прочувствовали.       Халы захныкала. Ей хотелось получить разрядку, но также хотела продолжить это безумие. И за неё сделали выбор. Когда Петрова слегка согнула пальцы, тем самым касаясь точки «G», её спина была натянута как струна. Тамара хватала ртом воздух. Фаланги снова в ней задвигались.       – Ты невероятная, Тома! Ты…Бля! – голова кружилась от возбуждения.       – Ли-Лизавета, я больше не могу! Позвольте, прошу! – шептала ученица, но её приглушало это развратное хлюпанье.       Рука, что была на шее, ещё больше сжалась. Теперь доносились из горла только хрипы. Петрова наклонилась к ней и захватила губы в грубый и влажный поцелуй. Сделав напоследок несколько толчков, Тамара промычала в рот. В голове взрывались фейерверки, а внизу чувствовалось облегчение. Она получила свой первый в жизни оргазм. Хватка ослабилась. Женщина чмокнула девушку в последний раз и отстранилась. Это была сногсшибательная страсть.       Петрова села на свой стул, тяжело дыша. Рукой провела по своим слегка мокрым волосам и прикрыла глаза. Было слышно, как сердца обеих стучали, готовясь выпрыгнуть наружу. Светлые глаза смотрели на девушку. Тамара смотрела в потолок и жмурилась. Звёзды и блики маячились в очах. Дыхание было учащённым.       – Елизавета Владимировна, как вы думаете, мы сильно согрешили? – спросила Халы.       Учитель истории перевела взгляд на стоящую у окна маленькую икону Казанской Божией Матери и рядом с ней маленький подсвечник с вставленной церковной свечой.       – Ещё как, Тома, – взгляд снова был устремлён на девушку. Слабая ухмылка появилась на губах, – И я не жалею.       Халы повернула к ней голову и открыла глаза. Женщина видела, как лёд искрился. Как её уста широко растягивались в улыбке. Елизавета не могла оторваться. Смотрела, как на солнышко.       – А я рада, что вы увидели меня. И я тоже ни малейшей капельки не жалею, – девушка говорила искренне, даже несмотря на то, что лежит практически голая на столе.       Петрова смущённо улыбнулась.       «Может, Тома – это моя настоящая судьба, а не Женевьева?»

***

      Май       Последний месяц весны долгожданно наступил. Солнце светило ярко, цветы расцветали и благоухали. И близился конец учебного года. У девятиклассников, как и у всей начальной школы, впереди ждала линейка. А потом сдача ОГЭ. Но ученикам десятых классов это пока не грозит. Сейчас почти каждый уже планирует провести это лето от души.       Наши ОПГшники тоже не сидели на месте. Почти каждый из них делал какие-то шаги к своим судьбам. Свою затею встречаться с другими они уже общим сбором решили оставить и забыть. Ведь за последний месяц, а то и чуть больше, произошло немало событий. Например, Намтар, когда Ольга перестала с ним встречаться после школы, решил привлечь к себе её внимание банальным подкатом, держа зубами красную розу. И, естественно, получил за это долгий прожигающий взгляд Егоровой, который заставил его прижать хвост и отойти от Якубович и больше не подходить.       Или когда Череватый, почувствовав себя Пушкиным, написал длинное эссе с откровенным содержанием своему любимому учителю. Правда, не учёл, что отправил-то не тому человеку. Бедный трудовик Левин, с которым Владислав редко, но переписывается и то чисто «договориться» о хотя бы троечке по его предмету, пришлось прочитать полное произведение целиком. На что на его уроке учитель подстебывал парня, называя его «ПсевдоОнегиным», что не смог добиться своей «Татьяны» и то, что написал, назвал ночным кошмаром для Лариной. Естественно, только тогда Влад понял, что жестко затупил и смутился.       А вот был ещё один случай. Марьяна с того дня после «белой спины» частенько наведывалась к Райдос в гости, чему Варвара была очень рада. Они вместе пили кофе (дочь Виктории употребляла, конечно, чай), беседовали на разные темы. Романова так вообще попыталась сказать какую-нибудь двусмысленную шутку, но, увидев, строгий взгляд женщины, решила смолчать. А когда оставались одни – крепко обжимались на диване в гостиной, беззвучно, влажно и не развратно целовались. И идиллия была бы вечной, пока любопытство Вари неожиданно не решило проявиться и зайти со словами: «Мам, я тут хотела спро…». Но замолчала. Обе застыли на месте. Рука Виктории, что была на затылке Марьяны, тоже. Глаза удивлённо таращились друг на друга. Ощущение, будто их застукали за изменой. А дочь Виктории так и стояла у дверного проёма и глядела на них, а потом осторожно развернулась на месте и ушла. После того как Бойкова покинула их, щёки обеих заалели. Марьяна накрыла ладонями свои, чувствуя, как горят, а учитель математики тихо, даже беззвучно сказала короткое «Блять». Конечно, женщина потом поговорила с дочерью и надеялась на то, что та забудет всё, что видела. Но… ошиблась. Варвара тихонько, но с интересом, спросила у мамы встречается ли она с Марьяной. На что Виктория не дала чёткого ответа. А вот Романова на днях всё-таки поговорила с Костей насчёт них. Говорила о том, что им не быть вместе и что полюбила другого человека. Гецати услышал и принял решение одноклассницы, хоть и был этому не очень рад, однако они остались друзьями, но Константин верит, что Марьяна к нему вернётся.       Но единственные, у кого пока взаимодействие, скажем так, нейтральное – это у Джебисашвили и Изосимовой. Ангелина держалась на дистанции, в то время как Лина кое-как пыталась её задобрить: делала домашнее задание по её предмету и отвечала на уроке, тайно клала любимый шоколад с черникой на учительский стол, даже своё «быдло» в некоторых моментах выключала, когда та проходила мимо неё. Но это было бестолку. И ученицу расстраивало это холодное игнорирование. И потом она забросила это дело, решив снова попробовать с Юлием. Но как потом выяснилось, у Котова уже появился человек, который ему нравится. И что самое главное, смущение, сбивчивая речь и нелепое поведение возникало только на уроках физкультуры. В принципе, не составило труда посмотреть, на кого именно смотрит их одухотворенный мальчик. Джебисашвили, конечно, перебирала варианты девушек в голове, но оказалось, объектом влюбленности Котова был их физрук Руденко. Вот это был шок для Лины, если бы вы знали. И она даже засекла момент, когда Тимофей ему улыбнулся и подмигнул. Везет же нынче людям. В любом случае, она рада, что хотя бы у Юлия есть взаимные чувства. Не то что у неё, эта неопределённость херовая. В итоге Джебисашвили решила просто остаться с Котовым друзьями. Да и сам парень был не против и по секрету рассказал ей о том, что влюблен в Руденко, хотя для неё это уже давно не было тайной.       Сейчас они вдвоём сидели в парке на скамейке и плели из жёлтых одуванчиков венки. Точнее, Юлий учил Лину. Да-да, вы не ослышались. Сама Лина Джебисашвили плела венок. По крайней мере, пыталась, хотя считала этим занятием полнейшей девичьей ерундой. Но Котов сказал, что это красиво, да и успокаивает. Но для девушки скорее это было больше нервотрёпкой, нежели спокойствие. Да и мысли об Изосимовой её не отпускали. Юлий, наблюдавший за нахмуренным и грустным выражением лица подруги, переживал.       – Тебя что-то тревожит? – осторожно спросил ученик. – Если что, я всегда готов выслушать. Не бойся только.       Руки Лины остановились. Взгляд устремился на асфальт. Секунду обдумывала, стоит ли говорить или нет. Но решилась.       – Вот скажи, как ты понял, что ты влюблен?       Брови Юлия поползли наверх.       – Проблемы на личном фронте, я так понимаю?       Джебисашвили кратко кивнула. Будто ей стыдно говорить об этом. Котов тоже остановил плетение и с улыбкой усмехнулся.       – Ты знаешь. Любовь такая непредсказуемая. Что неизвестно, от чего можно от неё ожидать. Больно ли будет или же счастливым станешь. Я понял это далеко не сразу. Первые звоночки пошли, когда начал долго смотреть на Тимофея Андреевича. Странно так. Обычно ни на кого так не засматривался. А когда он замечал, быстро отворачивал, и я старался глазеть на что-то другое. Даже слышал, как собственное сердце громко билось. Как кровь становилась чуть горячее. А дальше я начал замечать в своём шкафчике в мужской раздевалке записки. И даже небольшие стихи. Подчерк красивый, аккуратный. И эти три буквы: Р.Т.А. Я догадался, что это от него. А значит, я ему тоже небезразличен. И когда он улыбается, цитирует различных писателей, черт, даже когда он ругается с Левиным, это заставляет мой внутренний нотный стан писать каждую ноту, превращая это в мелодию любви.       Джебисашвили слушала и задумывалась над словами друга.       – Просто я устала получать тотальный игнор в свою сторону. Серьёзно, стараюсь как могу проявлять внимание к этому человеку. Я даже свой «богатый» лексикон порой засовываю глубоко в зад, чтобы хоть как-то быть интеллигентной. Но в ответ я чувствую себя.. ненужной. Словно Вселенная сама стебётся надо мной.       Котов поджимает губы, качает головой в знак понимания.       – Наверное просто нужно время и судьба сама даст тебе шанс почувствовать это.       – Судьба, – фыркнула Лина, – Я уже начинаю сомневаться в ней. В любви так тем более. Херня всё это.       – Лина, – парень положил руку на её плечо, – Нужно просто потерпеть. Ты пока занимайся тем, что любишь. Не нужно быть лучшей версией себя. Будь той самой грубинкой и матерщинницей. Может тому человеку нравится какая ты настоящая.       – Да хер её знает.       – Значит.. этот человек, что терзает твои мысли, девушка? – спросил Юлий, продолжив плетение.       – Да. И самая характерная из всех. В редких случаях, когда бывает доброй. Русская бабонька во плоти, хоть и матами кроет некоторых. Но она огонь. Настоящий. Не боится высказать всё то, что думает о личностях. Это меня и восхищает в ней.       Одноклассник взглянул на Джебисашвили и улыбнулся.       – Бабонька говоришь? А не похоже ли описание на…       – Не похоже!       – Но твои щёки говорят об обратном, – хитро улыбался Котов.       – Ой, заткнись, а! – девушка легонько ударила Юлия в плечо.       Парень засмеялся и достал телефон, чтобы посмотреть на пришедшие ему уведомления. Но затем спохватился.       – Ой, мне в музыкалку пора!       – Снова кидаешь меня? – спросила Джебисашвили.       – У меня скоро конкурс. Ты же знаешь, как для меня это важно. Нужно хорошо подготовиться. – сказал парень и, встав со скамьи, взял свою кожаную сумку через плечо.       – Знаешь, минет отлично разминает горло. Сашка Шепс проверил, – Лина усмехнулась и подмигнула, – Рекомендую.       – Ну и шуточки у тебя, Линочка, – Котов кашлянул и покраснел, – Ладно, я пойду! До завтра. – и зашагал в сторону.       – Э, а куда эти веники девать? – вдогонку крикнула девушка.       – Подаришь своей судьбе!       – Ну ахуенный план! Только, а какой судьбе идёт речь, гений?       На этот вопрос она получила лишь молчание. И громко цыкнув, продолжила плести венок. У неё, конечно, не так хорошо и красиво получается, как у Котова, но по крайней мере, хоть что-то.       – И каким человеческим органом я руководствовалась, когда соглашалась на эту дребедень?... Может их выкинуть? – Лина помотала слегка головой в стороны. – Нет, жалко труды Юлика.. Отдать своей судьбе? На меня ей и так похуй, что уж говорить-то… Да пусть она катится к чертовой матери вместе со своей змеёй португальской. Надоело.       Джебисашвили рыкнув от злости, запрокинула голову наверх, глядя на небо, по которому плывут облака. Её задевают собственные слова. Сама же в них и запуталась, как и в чувствах.       – Как же сло-о-о-о-ожно, – протянула девушка и достала из кармана джинсовки вейп, который от горя приобрела у Арти из 10 Б по достойной цене, когда снова получила игнор, хотя помогла Изосимовой с трудом дотащить целые стопки тетрадей до её кабинета.       Сделав затяжку, Джебисашвили сразу же выпустила струю дыма вместе с печалью. Во рту, как и на губах, чувствовался привкус малины и ежевики. Лина посмотрела на своё «шедевротворчество» и грустно усмехнулась. Подарит кому-нибудь другому. Тому, кому может она и понравится. Преподнеся к губам кончик вейпа, снова сделала затяжку.       – Не стыдно парить как паровоз, будучи несовершеннолетней, а, Линочка?       Глаза округлились. От шока подавилась дымом и сильно закашляла. Резко обернула голову назад и увидела стоящую собственной персоной Изосимову.       – А не стыдно так подкрадываться сзади и пугать, а, Ангелина Юрьевна? – съязвив, спросила в ответ Лина.       – Скорее застукала. Ты с каких пор начала парить эту хрень? – учитель русского впервые видела, как ученица курила и это удивляло.       – Какие слова знаем. Не вашего ума дела. – Лина может и не хотела так говорить, но обида была сильнее.       Учитель русского языка выгнула бровь.       – Что прости?       – Что слышали, – девушка отложила венок в сторону, – Что вам надо?       – Поговорить. – Изосимова никогда бы первой такое не предложила. Странно.       Джебисашвили от такого ответа посмеялась.       – Поговорить? И это сейчас мне говорит человек, который только и умеет, что эго своё чесать, да холодно смотреть и молчать. Тебе не скажет ни спасибо, нихуя. Хочет поговорить?       – Не веди себя как дитя малое. Я серьёзно.       – И я серьёзно. Я с такими как вы разговоры вести не хочу. Могу предложить только на хер пойти.       – Ты такие выражения своей матери говорить будешь, поняла?       – Ну, конечно. Вы же такая правильная и вообще лучший учитель русского языка. Хотя, если бы все в школе знали про ваши сосания с англичанкой, то Башаров сразу бы попросил подробности и были бы сомнения в вашей правильности.       – Угроза?       – Нет. Я не из тех кто, пойдёт пиздеть всем направо-налево. Просто говорю, что будет.       – А с Котовым играться тебе нормально? Или с каким-то Юрочкой, как ты говоришь, сосаться?       Джебисашвили почувствовала прилив злости и, встав с места, кинула в лицо женщины свой недовенок в лицо женщины. Та сидела, прикрыв глаза.       – Да как вы смеете?! С Юликом у меня только дружба и не более! А с Юрой я лишь по пьяни целовалась! Вы бы в себе для начала разобрались. Хули ко мне с этим приёбываетесь?       – А ты бы свой базар фильтровала. Прилив храбрости случился? – Ангелина, на удивление, была спокойна. Обычно, когда на неё начинают гнать, то сразу начинается не просто скандал, а целая словесная перестрелка, где тебя не только матом покроют, но ещё заставят почувствовать себя униженным.       – Да пошла ты. – процедила Лина, совершенно не следя за языком. И когда она хотела взять сумку, чтобы уйти, но её схватили за запястье.       – Если я тебя чем-то обидела, высказывайся.       Девушка попыталась выдернуть руку из схватки, но Ангелина держала крепко.       – О, – протянула она, – С превеликим удовольствием. Так вот знайте. Вы – холодная, с двойными стандартами, которой плевать на старания других, выкаëбистая су…       Но ученица не договорила. Её только начинающую тираду заткнул поцелуй в губы. Джебисашвили в шоке. Благо в сквере поблизости было никого. Первой отстранилась Изосимова.       – Успокоилась?       – Это что сейчас было? – пролепетала Лина.       – А сама как думаешь? Ты как автомат, как откроешь рот, сразу все патроны в виде матов выскажешь… Сядь, пожалуйста.       Джебисашвили послушно села рядом.       – Я прекрасно видела, как ты стараешься мне угодить. Как ты хотела, чтобы я посмотрела на тебя, похвалила.       – Ну если вы видели, так какого ху…       – Потому что думала, что у тебя уже есть парень. – поспешно перебила девушку Ангелина.       Лина с удивлением на лице, вопросительно посмотрела на женщину.       – Чего?       Изосимова закатив глаза, отвела голову в сторону.       – Я уже поняла, что с Юлием вы дружите. Но мне не давал покоя тот «Юрочка», которого ты упомянула в пьяном бреду.       Джебисашвили прикрыла глаза и корила себя, за то, что под алкоголем совершенно не держит язык за зубами. Открыв их снова, тихо выдохнула.       – Он из другой школы. Нормальный парень, но со своими приколами.       – А целоваться с малознакомой девушкой, тоже один из его приколов? – задала вопрос Изосимова, хотя внутри чувствовала, как кошки когтями по чувствам скребут.       – Ну вы и задали вопрос. Я ведь нихера не помню из событий того вечера.       Учитель русского языка поджала губы.       – Головой своей надо порой соображать. Сначала целовались, а потом через девять месяцев роддом.       – Фу, Ангелина Юрьевна, избавьте меня от этого. Я ещё толком жизнь не познала. – Лина скривила лицо.       – Тогда обещай мне, что будешь думать и не вешаться на неизвестных тебе парней, а уж тем более обмениваться слюной.       – А если я нарушу? – с усмешкой спросила Лина.       Ангелина взглянула на девушку. Глаза прищурила, а на губах появилась ухмылка.       – Накажу. А ты уж решай, будет больно или приятно.       Джебисашвили усмехнулась.       – Может мне тогда стоит проверить на том же Юре? Вроде он ничего такой.       – Только посмей. Не советую испытывать меня.       – О, – с улыбкой протянула девушка, – Ангелина Юрьевна, вы, оказывается, ревнивица.       Женщина наклонилась вперёд. Между их лицами оставалась маленькая дистанция.       – Дуреха.       Ученица ухмыльнулась. Взяла с её колен свой потрепанный «шедевровенок» и надела его на голову учителя русского языка. Взгляда не отводила, любовалась. Как изящно и хорошо он сидит. А с распущенными черными кудрями напоминала матушку со времен Древней Руси. Лина тонула в болоте. Лину приворожили. Лина не хочет от неё отрываться.       – И я вас люблю, – хрипло прошептала Джебисашвили и оставила короткий поцелуй в левом уголке губ Ангелины.       

***

      20 мая       Оставались считанные дни до конца учебного года.       Марьяна стояла за школой, оперевшись бедрами о каменную платформу и с спокойной душой курила. До первого урока, которым у 10 «А» был русский язык, оставалось ещё куча времени. Со своими товарищами она договорилась встретиться здесь. А пока она единственная кто пришла. Также предвкушала встречу с учителем математики. Настрой был решительным. Ведь она хотела после всех уроков предложить ей встречаться. Возможно, это было безумием. Но она не пожалеет, если скажет. Держать в себе тоже не хотела. А потому настроение было лучшим из всех. Даже просила благословение у дочери Райдос. Сначала она боялась, но, как оказалось, зря. Ведь Варвара уже давно видела их взаимоотношения и даже пошутила, что не была бы против быть её падчерицей. Романова же, краснея, отвела взгляд и промолчала. Неловко как-то даже стало.       Выпуская струю дыма в небо, ученица улыбнулась. Даже небеса их благословляют, раз сегодня такое яркое солнце светит и ни одного облака на голубом полотне. Шикарно. И так было, пока со стороны не послышались шаги. Точнее, цоканье каблуков. Марьяна повернула голову в сторону звука. К ней неспешной походкой шагала Мэрилин. Как всегда красавица в плиссированной чёрной юбке до колена и в белой блузке с коротким рукавом. Распущенные рыжие локоны напоминали пламя. Марьяна хмыкнула и, отвернувшись, сделала вновь затяжку.       – Ты рановато, Романова, – с приветливой улыбкой сказала Керро.       Девушка выдохнула, тем самым выпуская струю дыма.       – А ты как всегда пунктуальна, Мэри. Зачем пожаловала? Да ещё и на задний двор школы.       – Разговор есть, – Керро скрестила руки на груди.       Романова хмыкнула.       – Если я опять тебя бешу своим присутствием, то обратись к психологу. Поможет не страдать фигнёй. Можешь поплакаться даже.       Мэрилин усмехнулась.       – Благодарю за столь «добрый» совет, но, пожалуй, откажусь.       – Как знаешь. Так чего хочешь от меня? Потому что с тобой разговор вести желания нет, – грубо ответила Романова и снова сделала затяжку.       – Это по поводу Райдос.       Девушка слегка прокашлялась – подавилась дымом и взглянула на соперницу.       – Хочешь прояснить весь этот треугольник хренов? Ну давай. Учти, бью больно.       – Я не драться сюда пришла, а сказать… что ты и вся твоя компашка ОПГшная были использованы. На вас спорили, – с удивительным спокойствием сказала Мэри.       Рука Марьяны, что подносила к губам, остановилась у них же. Лицо застыло.       – В смысле? – голос чуть дрогнул.       Мэрилин встала напротив.       – Это значит, что учителя, к которым вы так питаете чувства, попросту обманывали вас. Они должны были вас соблазнить. Победитель получил бы награду. Ты понимаешь, что им просто пофигу на вас? Взрослые тоже, как видишь, развлекаются.       Гнев дымкой медленно окутывал сознание. Марьяна резким движением швырнула недокуренную сигарету в сторону и схватила Мэри за воротник её блузки. Но та и не шелохнулась. Словно знала, что так будет.       – Ты врёшь! Хочешь запудрить мне и остальным мозги? Специально мне это говоришь, чтобы мы устроили им скандал, а потом топились в горе? Таким грязным приёмом хочешь избавиться от соперницы? Да?! – Романова практически рычала. Зрачки сузились от злости.       – Закончила плеваться в меня слюной? – Мэри сделала минутную паузу. – А теперь послушай. Была бы моя воля, я бы так и сделала. Но не сразу бы додумалась. Я по-твоему совсем крыса конченная?       Романова неспеша разомкнула пальцы на ткани и отпустила.       – Тебе стоит послушать это, – Керро достала телефон. Нажала пару раз и протянула его сопернице, – Это не нейронка, сразу говорю.       Марьяна с легким недоверием и подозрением взяла телефон. На экране высвечивалась запись диктофона. Причем длинная. И включила её.              19 мая       *Мэрилин шагала по пустому коридору. Сейчас была у них информатика. Учитель информатики Кинжинов был бы не он, если бы не забыл в очередной раз журнал. А он как раз находился в учительской. Керро, как самая ответственная староста, вызвалась за ним пойти. И информатик без каких-либо колебаний отпустил. *       *Подойдя к учительской, Мерилин остановилась. Дверь была чуть приоткрыта, а за ней голоса. Как минимум пять. И вдруг захотелось подслушать. Любопытство. Благо она была в лодочках. Практически бесшумно подобралась поближе.*       – Кстати, вы ничего не забыли, господа и дамы? – это был голос Изосимовой, – Насчёт спора.       *Керро включила телефон. Поставила его на беззвучный режим, чтобы не вычислили, что она подслушивает. И быстро найдя приложение «Диктофон», нажала на кнопку, а после на ещё одну. Запись пошла.*       – И правда. Мы так увлеклись, что совсем из головы вылетело это пари, – прозвучал теперь голос Ларионова.       – А может, и правильно сделали, что забыли? – слегка обеспокоенно спросила Петрова.       – Лизавета, а ничего, что всё то, что мы поставили на кон, оставили в сейфе у Райдос пылиться. Я, между прочим, свой дорогущий коньяк отдала. Хороший такой, – теперь слышался голос Изосимовой.       – Ну блин, я не могу так больше, Ангелин. Я не хочу ломать всё то, что с Божьей помощью построилось. Не хочу врать.       – Ну ничего себе. Что я слышу. Наша Елизавета всерьёз влюбилась в скромняжку, солнышко Халы, – сказала Егорова.       *Мэри не видела, но учитель истории покраснела.*       – Я чувствую тут что-то ещё. Ты однажды пришла сюда такой окрылённой. Улыбка прям не слезала с твоего лица. Колись, что произошло-то? – спросил Илья у Лизаветы.       – Настроение с утра было хорошее. Вот что, – Елизавета отвела голову в сторону.       – Неправда, – учитель обществознания улыбнулся.       – Я тебя сейчас ударю, – пригрозила ему женщина, хоть и со стороны выглядело как разозлившийся котёнок.       – Петрова, если ты скажешь, то я готова пойти с тобой на вечернюю или воскресную священную службу в церковь, – Райдос сидела ровно и величественно, закинув одну ногу на другую.       *Елизавета маялась с ответом. Но тяжело вздохнув, обняла себя руками и сдалась.*       – Я переспала с Тамарой.       *В кабинете в миг образовалась гробовая тишина. Даже лицо Мэри вытянулось от удивления. Вот так новости. И только учитель географии нарушила её простым и понятным словом:*       – Ахуеть.       – Без комментариев и лишних вопросов, пожалуйста. Мне и так неловко, – сразу сказала учитель истории.       – Охренеть. Петрова, да ты переплюнула всех нас вместе взятых, – ухмыльнулась Ангелина.       – Ц. Просила же, – женщина закатила глаза, – И всё же. Может, нам стоит сейчас прекратить этот идиотский спор? Ну правда. Если нас что-то тянет к ним, то это должно быть искренне, а не играть в «Чувства».       – Ты просто струсила, Лизавета, – усмехнулась учитель русского языка.       – Нет, Ангелина, это называется совесть мучает. А я хочу, чтобы она была чиста. Вот вам серьёзно не жалко их?       *Каждый задумался над словами коллеги. Ведь, если подумать, то им хорошо проводить время с учениками. Возможно, спор и подтолкнул их и сблизил. Но чувство паршивости и факта того, что они умалчивают о споре и делают вид, что его не существует, был неизбежен.*       – Тогда, может, и завершим на этом, раз мы кто первый склеился к кому? – спросил Илья.       *Соня и Ангелина закивали головами, но отмалчивались.*       – Решено, – Райдос встала с места и подошла к окну. – У нас ничья. Завтра я принесу всё то, что мы поставили, и забудем это.              Запись была завершена. Керро взглянула на лицо девушки. Её губы были слегка сжаты. Глаза были пустыми. Словно в них стоял яркий и красочный город, а сейчас разрушился в один миг и остались там лишь руины.       – Теперь-то веришь, что я не лгу?       – А с чего я могу быть уверена, что запись – не сгенерирована нейронкой? – хрипло и с лёгким надломом спросила Марьяна.       – Нейросеть это или нет решать тебе. Но вот что я тебе скажу, – Мэрилин нажала пару раз на экран и убрала телефон в сумку, – Для начала подумай, почему так вышло, что Виктория Германовна резко переключила всё своё внимание на тебя? Даже со мной стала холодной и отстранённой.       Романова молчала. Она с трудом сдерживала желание заплакать перед соперницей. Иначе она покажет себя слабой.       – Хотя признаюсь честно, ты никогда не будешь ей достойной. Всегда найдётся тот, кто готов тебя заменить. Знай это. – Мэрилин усмехнулась и, развернувшись, зашагала в сторону центральной территории. – Бывай. Свидимся на физре.       Когда Керро скрылась за углом, Марьяна облокотилась всей нижней частью тела об фундамент. Рука сама полезла в карман за заветной пачкой. Достав одну штуку и зажигалку, обхватила губами и подожгла кончик. Сделала глубокую затяжку и, не сдерживая слез, выдохнула. Плечи подрагивали. Ладонью зажала себе рот, чтобы заглушить всхлипы. Ей больно. Больно от того, что все действия Райдос, да и остальных учителей, оказались спором. Грязной фальшью.       Марьяна не спеша втягивала дым. И всхлипов было всё меньше и тише. Слëзы всё ещё текли, оставляя после себя лишь след. Послышались шаги. Несколько. Это были её сотоварищи.       – Салют, наш вожак! Прости, что так припоздали, просто кое-кто слишком долго искал свои наушники, – сказал вечно улыбающийся Владислав, и его взгляд покосился на Лину.       – Да блять, я думала, что они лежат на столе. Всё перебрала. А оказались в моих спортивных штанах. Ну башка дырявая – с кем не бывает, – Джебисашвили как всегда возмущалась.       – Ой, да ври больше, – Череватый с улыбкой закатывал глаза.       Но Романова лишь молча сделала затяжку. Ребята увидели её состояние и непонимающе переглянулись друг с другом.       – Марьяна, всё в порядке? Что-то случилось? – обеспокоенно спросила у неё Тамара.       Ученица выпустила из рта дым в небо.       – Случилось. Это касается нас всех пятерых. И мы в этой истории оказались наивными дураками.       – Ты о чём вообще? – спросила Ольга.       Марьяна в ответ разблокировала телефон и увидела ту самую злополучную присланную Мэрилин запись. Видимо, хотела, чтобы остальные послушали это. И нажала на воспроизвести. С каждой репликой у каждого, кроме самой Романовой, эмоции несколько раз менялись. И было больно слышать. К её концу первой не выдержала Джебисашвили.       – Какого хуя!?.. Нет, серьезно! Как это понимать?!       Романова убрала телефон в карман и снова сделала затяжку.       – Я не могу в это поверить, – сказала Якубович, хотя голос подрагивал.       – Это называется нас использовали. Хотели поиграть на наших чувствах, – сказала Романова, выдыхая.       – Ахуенно развлеклись. – даже Влад, у которого всегда улыбка будто была приклеенной, омрачнел. – Только вопрос. Они там совсем ебу дали?       Тамара тихонько плакала, заглушая всхлипы в ладошку. Оля же её обняла и старалась сама не заплакать.       – Я на них заяву напишу! Настолько отвратительно, что противно! Сука, я им устрою «сладкую жизнь»! – Лина может и была в бешенстве, но ей тоже очень больно от этой ситуации. Ведь действительно неприятно быть использованной, а ещё хуже, когда на тебя делали ставки.       – Откуда она у тебя? – спросил Владислав, имея ввиду про запись.       – У меня до неё было наипрекраснейшее настроение, пока не явилась Керро и не дала послушать это, – Марьяна на последнем слове швырнула окурок на асфальт и с силой придавила его кроссовком.       – Мэри? – Оля удивлённо посмотрела на одноклассницу, – Это она записала?       Романова кивнула.       – Может, она спланировала это? Чтобы мы почувствовали себя подавленными и возненавидели их.       – Я тоже так думала. Но нет. Она могла бы придумать более изощрённую месть, чтобы нам подгадить. Да так, что подключила бы Олега и Шулик. Но до такого вряд ли бы додумалась. А все голоса, что были в записи, полностью принадлежат всем пятерым, и это не нейросеть даже, – пояснила Марьяна, скрестив руки.       – Ты ей веришь? – спросил Влад.       – Больно признать, но да. – Романова посмотрела на ясное небо, которое стало для неё серым.       – Я, конечно, всё понимаю, но мне обидно больше за тебя, Тамар. Когда ты вообще успела переспать с Петровой? – спросила Лина.       – Я теперь вообще жалею, что осталась тогда после урока. Сука. – Халы чувствовала себя паршиво и чуть униженной.       – Я в ахуе, – Джебисашвили кроме этого не могла и других слов подобрать.       – И что нам делать, ребят? Так нельзя это оставлять. – сказала Ольга, поглаживая Тамару по голове.       – Я думала над этим, пока стояла, рыдала и вас ждала. И есть один способ преподать им урок. – начала Романова, осматривая каждого. – Сегодня на русском мы должны писать сочинение «Любимый/Нелюбимый учитель в школе». Ну, помните, каждый его пишем. И, естественно, будет читать это Башаров. На грамматические, орфографические и пунктуационные ошибки он клал огромный болт. Ему важен рейтинг и кого на доску почёта поставить.       – Месть через бумагу?       – Именно. Мы покажем, им на что способны те, кто над нами и нашими чувствами воспользовались.       – Я в раздел «Любимый учитель» сразу напишу Пыжива, а про Изосимову – о как распишу. Целую летопись составлю. – Лина говорила с такой злостью и желанием ответить той же монетой.       – Ну, как, согласны? – спросила Марьяна и получила единогласные кивки. – Отлично.       

***

             На следующий день       В методическом кабинете собрались все учителя, завуч и только одного директора не было. Некоторые переговаривались между собой, а такой как трудовик Левин, вообще рассматривал в телефоне голых баб. И вот дверь открылась и в помещение вошёл Башаров. Весь на иголках и слегка бледным. Все дружно встали в знак приветствия.       – Садитесь, коллеги. – Марат Алимжанович сел на место и, открыв бутылку воды, сделал несколько глотков и закрыл. Весь учительский состав сел. – Я бы начал как обычно с хорошего. Но не в этот раз. Потому что, прочитав вчерашние сочинения 10 «А», я так, простите, пожалуйста за свой французский, подохренел.       Учителя непонимающе переглянулись между собой. А Райдос ещё больше недоумевала, что там такого написал её класс.       – Но не все, слава богу. Лишь пять работ заставили меня искать пятый угол в кошмарах. Догадываетесь чьи, Виктория Германовна?       Учитель математики слегка прокашлялась перед тем как ответить.       – Предположительно, Марат Алимжанович.       – Мой шок с каждой работой всë больше увеличивался. И даже думал, что схвачу инфаркт раньше времени. Чтобы все были в курсе, я зачитаю их, чтобы послушали. Возьмём первое творение. – Башаров взял первый двойной листок. – Знаете кому он принадлежит? Отличнице и умнице Ольги Якубович. Слушайте.              «Кратко про самого любимого учителя. Я могу отнести нашего физика Циминтию Марьям. На её уроках интересно смотреть на опыты и очень доходчиво и понятно объясняют тему. Просто лучшая.       Чего не могу сказать про Софью Сергеевну Егорову. Серьёзно. Вместо того, чтобы быть достойным учителем и примером, она засматривается на ноги учениц. А как целует м-м-м. Сразу видно опыт есть. Да, Виктория Викторовна? Хочется ещё добавить, что наш географ – любитель острых ощущений и адреналина. Кстати, в кабинке тесновато, но жарко было. Никогда не забуду.»       В кабинете стояла гробовая тишина, и только Левин аж прыснул в кулак, дабы не засмеяться. Соня краснела, не зная даже что и ответить, а Комахина просто молчала, стыдливо опустив взгляд.       – Как вы поясните это, Софья Сергеевна? – спросил Башаров.       – Никак. Бред полнейший. Я не знаю, что там курила Якубович, раз придумала эту чушь.       – Сомнительно, но ладно. Теперь следующая работа. Тамара Халы.       Елизавета слегка напряглась.              «Любимого учителя как такового не выделю. Каждый хорош в своей стихии.       Из нелюбимого выделю только одну личность – Елизавету Петрову. Вот вроде в церковь ходит, Богу молится, только вот за совестью своей уследить не может. Строит из себя ангела, но на деле – дьявол во плоти. Прям волк в овечьей шкуре. Не думала, что нашей многоуважаемой святой из всех святых Елизавете Владимировне нравятся девочки. Немного грехом попахивает не находите? Кстати, чтобы вы понимали, в сексе она атас. Для первого раза ничего так. Особенно с женским полом. Елизавета Владимировна, на будущее, когда вам захочется вот так вот поиграть, меня не зовите. Вы уже достаточно наигрались.»       – Я так понимаю, всё, что тут написано, тоже бред? – спросил директор.       – Ещё какой. У меня просто слов нет, – Петрова сидела, смотря в одну точку. Сидящий рядом с ней Максим Николаевич с трудом сдерживал желание громко засмеяться.       – И это только второе сочинение я зачитал. Слушаем дальше. Кто у нас там? – Марат Алимжанович взял ещё одно, – Ангелина Джебисашвили. Вот чему-чему я не удивляюсь. Тут, правда, конечно, настолько всё исписано, что я не смог до конца это просмотреть. Поэтому зачитаю тот момент, который меня ну очень заинтересовал. А именно два абзаца.       «Самым любимым учителем я назову нашего рыжего добряка Пыжива! Вот серьёзно, он может ростом и не вышел, но он очень сердечный, а ещё всегда выручит и может что-то подсказать! И его часто почему-то обесценивают, за что конечно за него обидно. Короче он классный мужик! Респект и вообще молодец!       А теперь про нелюбимого учителя. Изначально я думала, что это Максим Николаевич. Потому что он хамло, быдло и вообще алкаш. Тьфу таких мужиков на хер. Но как ни странно это не он. Его превзошли. Точнее превзошла. Одна особа, которая порой не следит за своим базаром, часто помыкает и выставляет себя ахуенной, невъебенной королевой, которую нужно боятся и вообще мы ничто для неё. Да-да, Ангелина Юрьевна, я про вас имею ввиду. Я думала, вы хорошая мудрая женщина. А на деле вы эгоистичная редкостная сука! Которой хочется плюнуть в лицо и послать вас на три знакомые известным вам буквы, чтоб ими же и подавились нахуй! Вы наверняка думали, что раз я девчонка, то можно на меня что-то ставить! Хуй с два больше не прокатит! Чпокайтесь от души с Мариной Васильевной. Даю собственное благословление! Наверное вам в кайф ублажать змею. Главное пусть стонами только не подавится.»       Изосимова молчала. Левый уголок её губ нервно дернулся. А Левин не сдержал смеха. Ему как будто было чисто «Ю» на все «комплименты», что про него написала ученица.       – Не вижу тут ничего смешного, Максим Николаевич. – сказал Руденко, делая ему упрёк.       – Ну хоть кто-то правду рубанул про Гелю, что она стерва.       – Я кому-то давненько леща не давала. Не знаете кому, Максим Николаевич? – Ангелина старалась держать свой твёрдый и непоколебимый нрав, но в глазах всё-таки был страх       – Молчи лучше. За умную сгодишься, – Левин усмехнулся.       – Я такой клеветы никогда в жизни в свой адрес не слышала. Нынче смелые школяры пошли. – учитель русского языка была зла.       – Так успокойтесь. Мы на педсовете, а не в подворотнях на разборках. – в их небольшую перепалку влез Башаров. – Продолжаем. – взял в руки очередной «шедевр». – Владислав Череватый. Кхм.       «Если бы спросили, про любимого учителя, то это был бы наш Максим Николаевич. На его уроках, можно поговорить за жизу. А ещё он четко подстебывает Ангелину Юрьевну. Сидишь и ухахатываешься.       А теперь о нелюбимом. Долго же думал кто в эту категорию попадает и ответ сразу нашелся. Наш великий и ужасный (тварь лживая) Гудвин-Ларионов Илья Владимирович. Да, вы удивлены Марат Алимжанович? Я так тем более. Особенно, когда узнал какие он шашни крутят с Олегом Шепсом. Мне вроде бы как-то похуй должно быть. Но оказывается здесь ведутся двойные игры. Которые меня сильно так задели.       Так вот обращение к вам, Илья Владимирович. Если вы посмейте подойти ко мне хоть на один шаг – я заверяю, прокляну к чертовой матери. А лучше пойду на кладбище и наведу такую порчу, что ни один опытный чернокнижник и прочий практик её не снимет. Попрошу высшие темные силы мучать вас так долго, что вы пожалейте, что связались со мной.       И ещё, идите-ка всей дружной компанией на хуй!»       Последнее предложение директор просто пролепетал. Илья сидел удивлённо таращась на директора. С чего это Череватый так резко высказался о нём?       – Я уже не хочу ничего спрашивать, так что зачитываю последнюю работу, которая меня добила. – Марат Алимжанович взял в руки последний лист. – Марьяна Романова.       Глаза Райдос чуть округлились.       «Я отношусь практически ко всем одинаково. Но самых лучших выделю: Ларина, Кинжинов и Руденко. Да ругают, по шее дают, но за дело. Их я больше всех уважаю.       Но не Викторию Германовну. Этого персонажа я теперь не воспринимаю как адекватного и честного. Теперь же она для меня человек с двойными стандартами, что готова пойти на всё лишь бы получить своё и у которого амбиции слишком сильно расшалились. Вы думаете наша Райдос вся такая холодная, суровая и правильная? Да хер там плавал! Лицемерная, лживая сука! До неё походу недопирает, что рано или поздно я бы об этом узнала. И тянет резину до последнего. Хах, смешно просто. Разочаровала меня Виктория Германовна. Причём настолько сильно, что смотреть на неё просто не могу. А кое-где теперь чувствую ни-че-го.       И я согласна с Владом, шли как бы вы на…!»       И директор резко замолчал. В помещении тоже резко стало тихо. Атмосфера гнетущая и удушающая. Но длилось это недолго, так как послышался его тяжёлый вздох.       – Я сейчас вернусь, дабы повторно это всё переварить, а как вернусь, продолжим совещание, – и на этих словах покинул кабинет.       Ещё какие-то несколько секунд снова было затишье, пока не прорезался голос Петровой.       – Пиздец.       Некоторые из учителей удивлённо посмотрели на неё, даже Левин был приятно шокирован. Ведь что-то нецензурное женщина никогда при коллегах не говорила. Но с ней была согласна и Райдос, которая под столом сжала ладони в кулаки, впиваясь ногтями в кожу. Внутри почувствовала, как внутри шкала достигла отметки «Злость».       

***

      Последним уроком у 10 «А» была математика. Хоть и была сейчас перемена, но практически все сидели уже в классе, и каждый общался. Наша компания тоже была там. И на удивление к ним присоединился Юлий. В последнее время он частенько был рядом с ОПГшниками.       – Как вы каникулы будете проводить? – спросила Лина.       – Куда-нибудь съехать на море купаться, загорать и отдыхать, – сказала Ольга, читая книгу.       – Я поеду на дачу. Помогать маме и бабушке. Ну и шашлыки там, – сказала Тамара, сидя рядом.       – А я съезжу в Питер. Посмотреть на достопримечательности, погулять там. На концерт какой-нибудь сходить. В общем, проводить время с кайфом. А ты, Влад? – спросил Юлий.       – Хуи пинать. Просто буду шляться по кладбищам, – ответил Череватый.       Их разговор о летних планах внезапно прервал Намтар, буквально вбежавший в кабинет.       – Ребята, нам полная жопа!       Класс обернулся на него.       – Это еще почему? – спросила Николь.       – Райдос в состоянии озверевшей Сатаны, вот что. Пацаны из 9 «Б» и 10 «В» рассказали, как она их буквально валила. Даже отличников! А следующие на очереди мы. Так что, братва, готовимся к худшему, – пояснил Энзигаль, предупреждая.       Компания переглянулась между собой. Неужели всё так плохо?       Прозвенел звонок на урок. Ученики расселись по своим местам. И ровно в это же время кабинет влетела, как гарпия Виктория. Её негативную ауру почувствовал каждый из присутствующих. И слова Намтара теперь не казались такими преувеличенными. Райдос действительно была в гневе.       – Вам особое приглашение надо? – резко задала вопрос Виктория. Ученики в миг встали. – Почти одиннадцатый класс, а до сих пор не научились вставать, когда учитель заходит в класс. Сели… Кроме ОПГшников.       Пятеро ребят застыли на месте, пока остальные уселись на стулья. Ну всё. Кажется, сейчас начнётся.       – Я даже не знаю, с какого мата начать с вами диалог. А нет, знаю.. Вы ахуели, полудурки несчастные?!       От повышенного тона учителя математики Саков слегка дернулся от испуга. Женщина взяла в руки листы с пятью работами. Пальцы сильно сжимали бумагу.       – Смотрю, под конец года храбрости прибавилось? Вас жизнь, походу нихера не учит! Вот скажите мне на милость. Каким местом и, явно не мозгом, вы думали, когда писали ЭТО?! – Райдос резко и сильно швырнула на свой стол сочинение. – Вы в курсе, что ваш несусветный хуевый бред читал, мать его, Башаров!? Вы хоть представляете, с какими лицами нам пришлось слушать ЭТО?! – Виктория снова взяла работы и, чуть сильнее сжав, трясла. – Это какой же извилиной надо было додуматься, чтобы настрочить хуйню вперемешку с клеветой? Под статью захотели попасть?!       – Так вы сами виноваты, – спокойно сказала Марьяна, хотя чувствовала, как бешено колотится её сердце.       – Чей голос я слышу, – учитель математики взглянула на Марьяну, – Мой тебе совет, Романова: закрой лучше свой грязный рот. – карий взгляд излучал молнии, пылал огнём, но в нём была боль. – Пока я твой «шедевр литературы» твоей маме не показала. Думаю, ей будет ОЧЕНЬ интересно узнать, о чём писал автор.       Романова хотела сказать в ответ что-то колкое, но при упоминании мамы подавила в себе это желание. Она не хочет её расстраивать.       – Это последний раз, когда я была доброй. Со следующего учебного года начинаем писать пробники по три раза в неделю. Оценки соответственно выставляются. У кого будет неаттестация – это ваши проблемы. Сами выкручиваетесь.       Сочинения она кинула в сторону.       – А что касается вас, дорогие ОПГшники, у меня с вами отдельный разговор после этого урока будет. Вздумаете уйти, и эти каракули увидят не только ваши родители, но и другие на ближайшем собрании, а сверху ещё и накину два в году по моему предмету. Я надеюсь, понятно объяснила? – спросила Виктория, оглядывая каждого холодным стальным взглядом. Компания закивала головами. – Садитесь, бессовестные. Итак, последняя тема.       Целый урок Райдос только и делала, что объясняла. В классе, кроме неё, никто не осмелился говорить или хотя бы издать звук. Потому что боялись: чихнёшь – в тебя сразу полетит мел, заговоришь – выставят за дверь. Все ждали, когда закончится пытка и уйдут домой выдыхать.       

***

      После окончания урока компания осталась в кабинете, ожидая от учителя математики буквально всё. Некоторые из класса, включая Котова, пожелали им удачи и отстояться. Вся компания стояла у учительского стола, за которым восседала Райдос. Её лицо ничуть не изменилось. Всё также холод, сталь и гнев. Даже за весь урок хотя бы на чуть-чуть не остыла.       – Ну теперь я требую объяснений вашей выходки. На каком основании вы пятеро написали эту херню?       Каждый молчал и не знал, как ответить. Но в итоге первая заговорила Марьяна.       – А вы нам сами не хотите ничего сказать?       – А что, прости, я должна говорить, Романова? – Райдос вопросительно выгнула бровь.       – Например, как вы нам всё это время врали. Между прочим, спорить на кого-то негуманно. Если вы знали.       Взгляд Виктории на неё был таким, будто проходил насквозь.       – Хорошо, раз ты решила говорить от лица всей ОПГшной компании, то тогда остальные свободны. Поговорим тет-а-тет, как два лидера, – Виктория криво ухмыльнулась. И явно недобро.       Ребята кивнули Марьяне и поспешно покинули класс, оставляя двоих наедине. И сразу наступила тишина. Романова подошла к первой парте второго ряда и оперлась бедрами, скрестив руки на груди.       – Я знаю, что это ты их надоумила на это, – начала учитель математики, уставившись туда, где стояла Марьяна.       – С чего такие выводы?       – Они бы до такого не догадались, даже Якубович. Не забывай, что я вас знаю с пятого класса. Не трудно догадаться, из какого мышления такая идея мести.       – А вы у нас сама проницательность, Виктория Германовна. Да, это моя затея. Но с ней все согласились, потому что хотели показать, что такое душевная боль. А любым словом можно ранить. Как вы, когда на нас спорили. – Романова повернула голову в сторону женщины. – Неужели ваша совесть совсем не была против? И ради чего?.. Ради денег? Коньяка?       Райдос посмотрела на неё. Карий хотел вновь окунуться в эту голубизну, но она лишь отталкивала. Была против.       – Амбиции, Романова. Я лишь хотела оправдать, что я на вершине и всегда буду побеждать, не боясь ничего.       – Значит, я была лишь объектом для пари? Так что ли?       Виктория молчала. Лицо по-прежнему не менялось. Разве что глаза так и говорят правду, которую Марьяна не видела.       – Хорошо. Раз молчите – значит, так оно и есть. Тогда нам не о чем больше вести дальше этот разговор, – ученица встала в полный рост и зашагала в сторону двери.       Но сзади она услышала, как учитель математики встала с места, сделала несколько шагов и обхватила запястье Марьяны. Остановились.       – Я хотела забыть это, как страшный сон, когда всё это завершилось бы. Но не думала, что внутри появится такое давно забытое мне чувство. – сказала Райдос, смотря в рыжий затылок девушки. – Я молчала, потому что не хотела потерять то, что с трудом, но появилось.       Романова молча обернулась назад. Ей было больно смотреть в полюбившиеся карие глаза. А ладонь, что обхватывала кисть, обжигала.       – Зачем вы это мне говорите? – устало прошептала Романова       – Я не знаю, как у остальных и что они будут делать с твоими. Но я тебе говорю, что конкретно я чувствую.       Ученица горько усмехнулась.       – А я знаю, что будет. Они просто не захотят с ними говорить, будут держатся подальше. И до конца окончания школы просто будут как «учитель и ученик», не более. И я поступлю точно также… Нам лучше держать дистанцию. Просто будет как раньше.       Виктория замолчала. Внутри почувствовала какую-то пустоту. Даже не слышала стук своего сердца.       – Вы подорвали собственноручно моё к вам доверие и чувства. Так что найдите себе другую дуру, которая будет вас любить такой разной и на которую не жалко будет поспорить. – Марьяна выдернула руку из её схватки и покинула кабинет.       Райдос так и продолжала стоять на месте. Она чувствовала как слёзы сами потекли по щекам. Она сама виновата. И сама же разрушила всё.       – Как раньше уже не будет, – хриплым шёпотом сказала она в пустоту.        Тихо всё вокруг стало И душа уже не плачет Что же это может значить? Финал?                     

Продолжение следует…