Антипроститутка

У Эймонда уже второй месяц не стояло. Ни на свою подругу, ухоженную сексапильную Алис, на которую дрочила половина офиса, ни на хорошеньких похотливых мальчишек с Шелковой улицы, ни на работу, ни даже на жить. Эймонд заебался. Огромная корпорация, где он работал, а точнее, служил замом гендиректора по маркетинговой части, высасывала силы мощнее дементоров: сотрудники тупили нещадно, не хотели работать и шевелить мозгами, люди раздражали с каждым днем все больше. Даже деньги не радовали Эймонда: на них нельзя было купить хотя бы крошку серого вещества окружающим людям, чтобы они не несли чушь, быстро и четко выполняли его указания и приносили компании прибыль. Порой ему просто хотелось пустить себе пулю в лоб, но мысль о том, что тупые коллеги разрушат все, что он создавал этими красивыми и сильными руками на протяжении десятилетия, останавливала его от этого глупого шага. Умирать было рано, а жить было пресно. Алис начала закатывать истерики и обвинять в изменах. Как Эймонд ни пытался объяснить, что у него нет сил даже на тренировки в спортзале, не то что на любовниц, подруга не унималась. Чтобы успокоить ее, Эймонд посетил самого именитого лакшери врача, и тот подтвердил отсутствие каких бы то ни было физиологических проблем. Эрекция должна была быть, а ее не было. Вот такой вот странный биологический факт. Загадка. Шарада, блять. Виагра и прочие эректильные препараты не помогали, а лишь приносили головную боль и усталость в мышцах. До кучи, к концу каждого божьего рабочего дня у Эймонда начинал болеть глаз, точнее, место, где у нормальных людей должен быть глаз, и Эймонд некстати вспоминал виновника всех своих бед, тупого недоумка, среднего сына старшей сестры, криворукожопого Люцериса, искалечившего Эймонда много лет назад в обычной семейной драке. Никто доподлинно не знает, что там случилось: то ли Люк в пылу игры случайно метнул нож не в ту сторону (ибо от природы был криворук), то ли Эймонд сам упал на острый нож глазом, поскользнувшись на банановой кожуре, но история эта навсегда разделила дом Таргариенов, словно сепаратор делит молоко на сметану и сыворотку. После того случая Рейнира живо уволокла от греха свое тупорылое чадо подальше сначала на Драконий камень, потом он уехал изучать психологию в какой-то крутой университет в Дорне, потом уехал помогать то ли бедным, то ли детям прямиком в зону военных действий на Ступенях, и больше Эймонд никогда про него не слышал. Он искренне надеялся, что Люку оторвало хуй кассетной бомбой на этих самых Ступенях, потому что Эймонд не умел и не хотел прощать обид. Вот тогда ему на глаза и попалось невзрачное объявление: Спорим, последний раз тебя целовали в попу в глубоком детстве, и это была твоя мама. Хочешь вспомнить, как это, когда тебя любят и принимают, когда ты самый любимый и клевый, когда тебе не нужно заслуживать любовь. Позвони 11-11-11 и мы вернем тебе чувство любви и защищенности. Прямо сейчас звони.  Эймонд ржал, как ненормальный, потому что он взрослый адекватный человек, управленец, при виде которого у сотрудников начинают трястись губы и органы малого таза, но не от возбуждения, а от страха, а взрослый адекватный человек прекрасно знает, что обещания в этой рекламе исполнить невозможно. Кроме того, он отметил ряд серьезных ошибок в рекламном объявлении, и с презрением зафиксировал у себя в голове, что их маркетологу стоит поучиться у него в корпорации. Тем не менее контакт агентства «Happy milk» он сохранил. Конечно же, на всякий случай, ну там, другу может понадобится. Или брату, ведь у него явные проблемы с Алисентой, своей периодически подтекающей крышей и жизнью. О том, что у Эймонда уже лет девять как не осталось друзей и все его боялись, как Ким Чен Ына, он предпочитал не думать. В общем, как он набрал номер и договорился с девушкой о визите mummy, его мозг не зафиксировал. Однажды вечером он выключил все телефоны, сказал Алис, что болен, вымылся, оделся и стал ждать звонка. Звонок раздался ровно в девять, как и договорились. Эймонд открыл дверь и первая его реакция была: «нихуя!» — Привет, малыш, — голос прибывшей особы был немного грубоват для девушки, но Эймонду он понравился. Она была накрашена ярко, броско, и под слоями штукатурки не было понятно, какого цвета ее настоящая кожа, — ждал меня? Больше всего Эймонда поразил ее наряд. Длинное зеленое струящееся платье в пол, руки прикрыты до самых кистей, на груди семиконечная звезда. Волосы незнакомки были убраны в пучок, а прямой пробор делал ее так сильно похожей на молодую Алисенту, что Эймонд невольно сглотнул. Невысокого роста, но довольно крепкая и гибкая, она разделась и положила аккуратные черные ботинки 41 размера в прихожей. Стоп! Ботинки 41 размера?! Это было немного странно, но мысль эта растворилась в голове, когда она обволокла его тяжелыми духами, подойдя вплотную. Эймонд привык, что сначала все женщины, которые его плохо знают, пытаются соблазнить его: призывно кусают губы, оголяют ключицы, стараются двигаться сексуально. Но женщина в тяжелом зеленом платье с тяжелыми духами, источавшими запах густой болотной травы, и не думала соблазнять. Она уверенной походкой двинулась по коридору, взяла его за руку и улыбнулась. Эймонд смотрел на нее с подозрением. — Что вам нужно для проведения сеанса? — Ничего, солнце. Нужно место, где нам удобно будет прилечь, ведь как я поняла, мой малыш соскучился по ласке. — Теплая рука погладила Эймонда по щеке, а вторая мягко прошлась по спине. — Давай ляжем, поговорим. Расскажешь о себе. Улеглись они на огромный диван, размером с футбольное поле и нежелание Эймонда жить. Юная леди (которую Эймонд прозвал про себя Алисентой) приказала ему положить голову на плоскую грудь (боги, прямо как у матери в юности), приглушенный свет не мешал общаться. Сначала Эймонду было неловко лежать в такой тупой позе, но голос гостьи успокаивал и обволакивал, словно вата, и в конце концов он расслабился. Эймонда прорвало. Он рассказал ей про проблемы в компании, непонимание со стороны семьи и коллег, какие все кругом глупые, а он один тянет весь груз работы на себе. Да он не просто Сизиф, он, мать его, тот самый кит, на котором стоит земля и весь сущий мир. Лже-Алисента только успевала поддакивать: — Солнышко, ты самый лучший, самый-самый умный, а они все дураки. Не понимают они, что ты тащишь на себе всю корпорацию, но и о себе нельзя забывать. Как давно ты отдыхал? Ходил ли к массажисту? Уезжал хотя бы на день в домик в горах? Ты принимаешь таблетки? — Алис требует от меня секса, а у меня совсем нет сил. — Малыш, Алис должна понимать, что ты очень устаешь, не насилуй себя, ты даешь всем — сотрудникам, родителям, брату, сестре, племянникам, своей Алис. А тебе? Кто даст тебе? Кто даст тебе любовь и благодарность, ведь ты самый умный, самый сильный, самый невероятный мужчина. Тебе так тяжело, зайка, ты тащишь на себе весь груз управленца, и совсем не отдыхаешь, мой славный. Ты уже такой большой, и я так горжусь тобой. Она гладила Эймонда по голове, нежный плед из белой шерсти мериноса мягким теплом согревал спину, фантазия сливалась с реальностью, и постепенно Эймонд забылся, ему казалось, что он беседует с Алисентой в гостиной загородного дома, ему пять, в камине потрескивают дрова, впереди вся жизнь, полная побед и счастья. Мама его любит. Мама его принимает. Мама любит его без-условно. С мамой хорошо. Мама рядом. — Они смеялись над тем, что у меня нет глаза.  — Мой мальчик сильно расстроился тогда, — сказала она и поцеловала его в лоб, — они ничего не понимают, а ты такой эмоциональный. Люблю тебя. — Нет, я сильный. — Конечно, ты сильный. Но ты расстроился, я так тебя понимаю. Быть великим тяжело, никто не способен почувствовать тебя, и ты один на вершине мира. Такой великий и такой одинокий. Но у тебя есть я. — Паутина лести опутывала Эймонда густым коконом, голова кружилась, а внизу живота скапливалось тепло. Он поежился под пледом и заерзал. — Мне кажется, у меня... блять... я не могу это сказать. Как-то неудобно. — Не хочешь — не говори, сегодня твой вечер, сегодня мы делаем все, что ты хочешь. — Кажется, у меня эрекция. Это так ужасно, я возбудился на ... эм... м-мать? Ты же ну типа мать? Ну в ролевой позиции матери, черт, я запутался в формулировках.  — Солнце, мы здесь не для того, чтобы давать оценку твоим физиологическим порывам. Мы не называем никаких ролевых позиций. Просто расслабься. Просто дыши. Просто чувствуй свое тело. Ну возбудился на мать, и что с того? Хочешь, я подрочу тебе? — Не знаю, это так... глупо. — Малыш, мы не даем оценок, мы просто проживаем момент. — Голос «Алисенты» стал тихим, она медленно гладила его его член левой рукой, а правой убирала волосы с лица. — Тебе хорошо? — Да. — Принести тебе выпить? Чаю? Перекусить? — Нет. Просто будь рядом. — Я рядом, мой великий мужчина. — Она ласково посмотрела на него, и в ее глазах он увидел обожание и любовь. — Вы же понимаете, у меня огромные связи, если я захочу, я найду эту женщину. — Эймонд разражался и часто стучал пальцами по столу рецепции. Он уже битых полчаса объяснял девушке, что ему нужно найти сотрудницу, которая приходила к нему неделю назад сыграть в mumsun-игры. — Уверяем вас, сотрудник, который работал с вами, связан договором NDA, он никогда не расскажет никому содержание вашего разговора и сеанса терапии. Все, что было сказано между вами, осталось между вами. Вам не о чем беспокоиться. — Я хочу отблагодарить ее, сделать подарок, — Эймонд положил увесистую пачку купюр на стол, — мне помогла терапия. Хочу лично отблагодарить вашу коллегу. — Мы не можем принять деньги. Вы оплатили услуги, мы оказали их, больше ничего не надо, это лишнее. Уверяем вас, с вами работал лучший сотрудник из штата, прошедший спецподготовку в зоне боевых действий. Это психолог, который работал с детьми, потерявшими родителей. Сами понимаете, вы человек горячий, поэтому мы взяли в работу с вами самого стрессоустойчивого из нас. Эймонда стало напрягать, что девушка называла «лже-Алисенту» каким-то неопределенным словом «сотрудник», «психолог», «работал», что она увиливала от прямых вопросов. Он стучал пальцами по стойке и неприятные догадки зашевелились глубоко в подсознании. А что если это был мужик? Ботинки 41 размера, грубоватый голос, плоская грудь. А что если Эймонд ИДИОТ, который рассказал неизвестному мужику про свои проблемы с потенцией, подружкой, работниками, отчетами, радостно стонал, пока тот ему дрочил. Не то чтобы Эймонд был гомофоб, но все же, все же. А что если он работает на конкурентов? А что если он распиздит все прессе? Конечно, у него нет доказательств, но все же, но все же. Эймонд наклонился к девушке на ресепшн и посмотрел ей прямо в глаза. — Если ты, тупая сука, сейчас же не скажешь, как мне связаться с человеком, который посетил мой дом неделю назад, я нахер все сожгу здесь и от вашего офиса камня на камне не останется. Девушка покачала головой, вздохнула, закатила глаза, но в конце концов нажала кнопку вызова внутреннего телефона: «Господин Баратеон, наш ВИП-клиент просит вас срочно подойти к ресепшн».     — Да отъебись ты, Эймонд, — Люк стоял на коленях с зажатой головой между ног Эймонда, — говорю же, я связан договором, никто никогда не узнает про наш маленький перфоманс. Отпусти, блять, это глупо. — Эймонд медленно расстегнул ремень и достал его из шлёвок брюк. — Значит, мы не даем оценку физиологическим порывам? — Кожаный ремень со свистом опустился на задницу Люцериса. — Ай! Придурок! Я хотел помочь. Перестань бить меня, и я все объясню. — Помочь хотел, да? Ай да молодец! Помог! Мы же не даем оценку своим эмоциям, просто проживаем их, да? Сейчас я проживаю момент сладкой мести, а твоя жопа — момент экзистенциального кризиса. — Боже, Эймонд, у тебя совсем нет чувства юмора. Это был офигенный опыт принятия себя и своих эмоций, но ты не вынес из него ничего. Ты просто валенок, тупой сибирский валенок. Ай! — Психолог, сука, да, — очередной свистящий удар на другую ягодицу, — в зоне боевых действий работал, да. — Я что, виноват, что к тебе люди боятся подходить, никто, кроме меня не посмел. — А ты и рад постебаться над родственником, — Эймонд встряхнул Люка, и грозно посмотрел ему прямо в глаза. — Это был не стеб, я реально хотел помочь, и я помог! Ты несколько дней был спокоен и уверен в себе, ты хотел отблагодарить меня, ты принес деньги. Чего сейчас ты мечешься? — Если о наших разговорах узнает хоть одна живая душа... — Ты вырвешь мне язык и засунешь в задницу, это я уже понял. Мир? — Люк осторожно протянул ладонь взбешенному родственнику, но тот жест доброй воли не принял и со злым лицом начал заправлять ремень в брюки. — Итак, мы договорились. Ты молчишь, как хэллоуинская тыква. На глаза мне не попадаешься. На семейные обеды не ходишь. Тупостью своей меня не раздражаешь. Ты понял? — Да, малыш! Ой, — сказал Люк и начал пятиться в сторону комнаты, — Помогите! Насилуют!