На лезвии конька

Дверь в квартиру открывается уже на автомате, пока усталый мозг держится только на одной мысли: «тихо». Открывает дверь так, что ни единого звука не слышится, лишь бы Женин сон хрупкий не потревожить. Радость от их новой встречи немного омрачается грустью того, что Женя сейчас должен наслаждаться десятым сном, когда Пете хочется только одного — Женей наслаждаться. Тоска от недолгой трехдневной разлуки стала уже какой-то привычной после того, как они съехались. Должно же быть наоборот — когда люди съезжаются, они устают друг от друга через полгода и расставанием коротким и временным наслаждаются, должны быть ссоры в первое время, разногласия из-за бытовухи всякой, должны быть разбитые тарелки. А у них как-то не так было без этого всего — они закрыли бытовые недостатки друг друга, из-за чего жить стало только легче, чем поодиночке. Что бы делал Петя без Жениных навыков готовки чего-то сложнее яиц и бутербродов с сыром лучше не представлять. Как и лучше не представлять, как бы быстро выгорел Женя, по природе своей страдающий невероятной упертостью и отсутствием чувства, что хватит уже трудиться, пора лечь и отдохнуть Так что уставать у них от друг друга как-то не получалось. Без битых тарелок, правда, не обходилось — у уставшего Жени из рук валится вообще все: и стаканы, и тарелки, даже стол он каким-то образом один раз ломает так, что отлетают сразу две ножки, случайно вписавшись в него в ночи, бродя на кухню в полусонном состоянии. Петя смеялся, Влад вообще по полу валялся, когда увидел их стол убитый. — Пиздец у вас сексуальная жизнь активная, — бросает он. Женя секунд десять тогда метается между выбором: оставить Дикиджи наедине с его фантазиями, как он на столе, а Петя его… или все же рассказать, как он столы на поражение сносит. Все же выбирает второе и Влада разочаровывает: ничего у них на столе не было, кроме яиц вареных несчастных, которые Петя варил вчера на ужин. Петя потом объяснялся с хозяином квартиры и в итоге купил нормальный дорогой стол, на котором реально переспать можно в пяти разных позах — и ничего ему не будет. В любом случае скандалов у них правда не было: медалями они друг друга не душили, стульями не швырялись и на столе потом не мирились, о чем Женя после стольких шуток Влада про стол начинал жалеть. Царило только обычное спокойствие, которого им так не хватало в безумном кольце учеба-тренировки-соревнования. Но когда дверь распахивается, первое, что видит Петя — свет на кухне и Женю, который на движение на переферии среагировал и сразу же к нему пошёл, голыми ступнями по полу шлёпая. — Пролетели мы над своими первыми этапами Гран-при в этом сезоне, как фанера над Парижем, — раздеваясь, заявляет Петя вместо приветствия. Женя ему кивает, а сам выглядит таким убийственно счастливым, словно его главная мечта исполнилась, и тянется сразу же к Пете под курту расстегнутую в объятия, на носочки привстаёт, чтобы в щёку поцеловать. — Пролетели мы мощно мимо первых мест, конечно, — шепчет Женя как-то слишком ласково для признания поражения и ластится, подобно кошке, обволакивая своей бесконечной плавностью и нежностью. Сразу видно — скучал безумно. — Ты чего не спишь то? Я же писал тебе перед вылетом, чтобы меня не ждал, поздно ведь буду. Сейчас часа два ночи, а у тебя пары завтра утренние. Совсем мозгами ведь не думаешь, — недовольно замечает Петя, но в душе радуется, что может Женю не спящим увидеть, сердце греет, что он его ждал. — Не думаю, — признаёт Женя, — ни о чём, кроме тебя, последние часов шесть вообще не думаю. Скучал. Петя вроде и хмурится недовольно, что его просьба выспаться нормально и не встречать в час ночи у аэропорта была проигнорирована, но когда Женя такой искренний и так честно выдаёт как на духу слова влюблённые, дуться как-то не хочется. Женя вообще каждым словом прямо в сердце, ещё и поцелуи в перерывах между фразами вставляет спускающиеся к шее — то ли потому что Пете такое нравится, то ли от того, что он на носочках устал стоять. Идут на кухню, за руки держатся и отпускают друг друга только тогда, когда Петя руки намыливает — да и то Женя сразу же со спины обнимает, своим теплом обволакивая. Он прямо-таки не отлипает. Петя думает, что Женю видимо совсем тоска сжирала, раз он так ненасытно недостачу прикосновений заполняет. — Ты тут совсем с ума без меня сходил? — спрашивает Петя осторожно капли воды с рук смахивая, но оставаясь в объятиях таких теплых подольше. Ему этого тоже не хватало. Конечно на соревнованиях такие нервы, что нет времени для тоски долгой, но сердце все равно ноет ночами в номере по дому. Не по городу родному и не по этой квартире съёмной их, а по его настоящему дому, по Жене. — Ты даже не представляешь. Я уже хотел сорваться тебя у аэропорта встречать, но мне Лиза позвонила резко и мы заговорились. Тебе кстати привет передавала, говорила, что откатал ты ахуенно. Женя замолкает на пару секунд, а затем тяжело вздыхает: — Без тебя тут пусто. Петя оглядывается по набитой всяким мерчом Рамштайн кухне, медалях на крючках на стене в прихожей, на кучу костюмов их старых, шкафы забивающих, на гусей, по квартире разбросанных и думает: «Да какое уж тут пусто, нас гуси из квартиры скоро выселят», но знает, что Женя не об этом и не перебивает, позволяет рассказ продолжить. — У меня теперь в выходные же пар нет, так что я весь день на тренировке был и не сразу осознал, что тебя дома нет, так что не переживал. Короткую твою посмотрел быстренько в раздевалке, а потом тренировку продолжил. А потом когда я задержался, ты не написал мне: «Хватит лёд травмировать прыжками своими, тебя дома ждут» и я вернулся поздно в темную квартиру, где нет ни тебя, ни ужина. И меня так накрыло, не представляешь, чуть ли не до слёз. Не стал тебе звонить в ночи и будить, так что попробовал в твоей комнате спать, да все равно хуево было. Женя говорит долго, а сам резинку с волос стягивает и на палец их накручивает. А нём — футболка Пети черная, которая ему все бедра закрывает и ничего больше, даже носков нет, хотя Женя своими ступнями может пару человек в льдинку превратить при большом желании. Этот образ сразу в глаза Пети бросается. Выглядит красиво и учитывая весь Женин рассказ — тоскливо и романтично. — Съездил бы к родителям на выходные ночевать, чтобы не так плохо было. — Я хотел, но они заняты были. Пришлось дома сидеть, — Женя наконец отлипает и чайник включает, а сам на край стола присаживается и ногами медленно болтать в воздухе начинает. Пете нравится. — Мне тогда звони в следующий раз и не важно, какой у меня там пояс часовой, если что я просто звонок включу и буду тебя слушать и под твой голос спать. А тебе спокойнее будет, если услышать, как я дышу во сне. — Лучше бы в следующий раз я с тобой поехал. Жили бы в одном номере и в КиКе бы сидел с тобой рядом. А то чё Сашке Трусовой можно там сидеть, а мне нет. — Ну ты мне не жена, — шепчет Петя, кольцо свое золотое на пальце крутя. — Буду мужем. Свадьбу можем хоть сегодня днём назначить. Главное, чтобы не в выходные, у меня Москва ведь, — Женя крутит на пальце кольцо пернатое серебристое. Пока Петя придумывает, как Женьку отговорить, чайник вскипает и внимание на себя отвлекает. Женя кипяток в чашку наливает и голову в его сторону поворачивает, спрашивая, мягко улыбаясь: — Чай, кофе? Меня? Петя над выбором даже не думает. — Тебя. И чая успокаивающего, чтобы уснуть. Тебе понадобится. Чай приятно отдаёт своей легкой сладостью трав на языке. Женя все так же на столе сидит, чаем грея руки, а Петя на стул рядом присаживается, в несколько глотков чашку опустошает. Как только Женя сам чай допивает, прокаты его всячески нахваливая, будто бы Петя там не допустил недокрутов кучу, за которые он сам себя винит глубоко в душе. Женя об этом знает и поэтому каждую рану небольшую от мыслей о всяческих недостатках — своих программ и себя в целом — залечивает: хвалит артистизм, эмоции, все повторяет, как у него после Петиной произвольной руки от шока тряслись, чашку отставляя подальше. Петя его к себе на бёдра перетягивает. Женя подобному раскладу событий только радуется. — Я тоже по тебе скучал. Даже не верится, что скоро уже ты уедешь, без тебя будет тоскливо, особенно в воскресенье, когда пар не будет. Ты мне хоть кружочки записывай там. Женя смеётся — они ведь и без этой просьбы постоянно переписывались, кружочки всякие присылали друг другу — и кивает, мол «да, буду тебе каждый свой шаг отправлять по мере возможностей». Петя задумчиво по лопатке Жени стучит, думает о Московском Гран-При долго. — Ты там в Москве всех порви. Буду ждать тебя с золотом, Жень. Ты ведь золотой и никакой другой, какое бы место не взял. «Буду тебя ждать» для Жени звучит как-то очень тоскливо, учитывая как его самого ожидание эти три дня, но при этом приятно слышать подобное. Когда тебя ждут, всегда хочется вернуться. Женя молчит, только греясь в объятиях и поудобнее на бёдрах устраиваясь, и незаметно как-то сам для себя засыпает, уютно устроив голову на плече чужом. Именно этого тепла и комфорта ему эти три дня не хватало и теперь, когда безумное желание касаться утихает, его сразу же в сон клонит. Петя чувствует, что сопит Женя ему в плечо приятно и наслаждается этой ситуацией такой спокойной, домашней и нежной несколько минут. Легко по волосам русым Жени ладонью проводит и улыбается от такой привычной непослушной мягкости. Женя это что-то настолько родное, что ничем, кроме дома, его и не описать. Петя его под бедра одной рукой подхватывает, второй за спину придерживает и к себе в комнату относит, чтобы выспался хоть немного и сам рядом ложится. Скоро Москва, но пока есть только родной Питер и настолько же родной Женя, который даже во сне руками под толстовку Пети лезет, чтобы согреться. Женя — дом.

***

Москва наступает быстро, выкрадывая их у друг друга вновь. Женя едет настроенный только на самый лучший вариант, кажется став полным сосредоточением силы в каждой клетке тела. Чужие прокаты как обычно старается не смотреть, только на Марка одним глазом поглядывает быстренько и дальше «Дюну» в голове крутит, чтобы программу свою откатать идеально. Когда Марк выходит со льда бросает ему поздравление быстрое и на лёд прям выпрыгивает, воодушевление бьёт через край, а столь хорошие прокаты других только подталкивают его выдать что-то невероятное, продемонстрировать все свои возможности. Одна сотка уже есть у Гриши и учитывая прокат Марка — вторая тоже будет, в его силах завершить это все и своей личной сотней за короткую. Баллы Марка объявляют — сто пять с чем-то, это уже сумасшествие просто. Женя делает глубокий вдох и в позу начальную встаёт. Программу откатывает прямо так божественно, да и оценки у него соответствующе божественные — сто шесть с копейками, выше Марка, выше вообще всех на этом этапе. Собой конечно очень гордится. Убегает в раздевалку сразу, как возможность появляется и в угол самый дальний забивается, номер знакомый набирая. В раздевалке все еще слышна музыка программ и комментарии ведущих насчёт следующей программы. Телефон гудки издаёт, которые вечностью кажутся. Он знает, что его куча людей уже поздравить успели за те несколько минут, что с его короткой прошли, но сам хочет услышать пока что только одно поздравление. Петя берёт трубку. — Я с пары в туалет сбежал твой прокат смотреть. Это пиздец, Женя. Как же ты хорош, просто слов нет. Всех разнёс. Женя улыбается, слыша похвалу, произвенесённую родным голосом. Свой собственный у него дрожит и сбивается из-за отдышки и он выдыхает только еле-еле: — Отрыв по баллам небольшой. — Ты и без запаса можешь всё. Золото твоим будет, так что скоро будем вместе на стенку вешать твое золото очередное. Ты рад там или еще не осознал прокат? — Не осознал. Но вот через неделю твоё Питерское золото повесим и тогда точно всю радость прочувствовую. — Не надо так загадывать, Жень. Ты о себе подумай, поспи хорошо, поешь, настройся на произвольную с вечера, чтобы завтра закрепить лидерство медалью, — мягко Петя ему советует и Женя почти чувствует мягкие постукивания пальцами по лопатке и объятия такие обычные, — Я тебя и без медалей ждать буду. Женя улыбается наконец. Почему-то именно мысль, что его ждут дома любым — даже самым-самым последним, мотивирует его привезти в этот самый дом золото. Женя своей произвольной всех разнесёт.