Аура
10 ноября 2024 г., 12:13
На следующее утро, Джерард, и правда материализовался у меня на пороге. Завернутый в огромный пушистый шарф, пахнущий корицей и деревом, его глаза сияли воодушевлением и радостью за наступивший день, выглядывая из-под прядей угольных волос.
— Пойдем, Фрэнк, сначала зайдем ко мне, нужно подобрать тебе подходящую одежду. Еще угощу тебя завтраком. Никаких возражений, ты не высидишь долгий пленэр на холоде, не подкрепившись. — Мужчина сделал шаг в сторону, чтобы выпустить меня из квартиры — Сигаретами тоже угощу.
— Могу я взять Уинстона?
— Конечно.
Сегодня был не самый хороший для меня день. С пробуждением, я сразу почувствовал острый приступ тревоги, с меня словно резко сняли теплое одеяло сна, вместе с кожей, и выставили на мороз.
Все произошедшее вчера, показалось ошибкой. Хотелось продолжить лежать так тихо, чтобы никто не знал о моем существовании. Я мог конечно, не открывать дверь. Джерард бы решил, что я куда-то исчез, и вскоре забыл бы о том, что я был. Но в последний момент, мне вдруг стало стыдно. Я не хотел подводить мужчину, пусть и понимал, что роль моя, не так уж велика, что можно в два счета найти мне замену.
Квартира художника была точно такой же, как и моя по размеру, но выглядела совершенно иначе. Она была более просторной, из-за отсутствия стены между кухней и спальней, более светлой, из-за умелого сочетания кремово-бежевых цветов в интерьере, пахла краской и выпечкой. В общем-то, более походила на дом.
— Ты пока осмотрись здесь, я сварю кофе. Такие зерна приобрел, вкуснотища!
Джерард оставил свой пышный шарф в коридоре и быстро прошел на кухню, включил плиту, насыпал измельченные зерна в турку, добавив туда еще каких-то специй, и залив все водой. Совсем скоро, помещение наполнил приятный аромат. Струйка пара от турки порывисто вздымалась вверх, из приоткрытого окна тянуло холодом.
Я осторожно обошел квартиру, не скрывая своего любопытства. У моего соседа было много книг, много инструментов для живописи, о существовании которых, я не подозревал до этого дня, и крайне много картин.
Большинство из них стояли обрамленные в рамы, на полу рядами. Наверное, если решить расположить их на стенах — свободного места не останется. Я боялся трогать тяжелые, покрытые пылью стекла, за которыми виднелись произведения, написанные уверенной рукой мастера.
Большинство изображений были выполнены маслом, в стиле реализма. Некоторые из них все-таки умещались на стене — яркий натюрморт с гранатами, утонченный портрет рыжеволосой девушки, многочисленные лесные пейзажи, и даже, знакомый мне пруд с утками.
— Это все твои работы? — Поинтересовался я, оглядываясь на Джерарда. Мужчина уже разливал кофе по чашкам, параллельно сервируя стол.
— Да, все мои. Спрашивай, если какая-то заинтересует.
Я остановился напротив картины средних размеров. Работа была написана акварелью и живописно изображала дерево, по ветвям которого, от чего-то, стекала кровь. В каждой работе Джерарда присутствовала мрачная аура, будь это выбор цветов, или какая-то незначительная деталь. Но это полотно выделялось среди всех, ужасая.
— Расскажи мне про эту картину.
— О, я так и думал, что она тебя заинтересует. — Джерард подошел ко мне, становясь рядом.
Он спрятал руки за спину, устремив взгляд на работу, погружаясь в образ некого искусствоведа.
С большим интересом я слушал рассказ мужчины, вглядываясь в картину:
«Как-то раз, я вышел на пленэр с целью практиковать детализацию. Я хотел выбрать объект и написать его максимально похожим на оригинал. Это не такая уж простая задача, требуется много времени и отчаянная концентрация. Я забрел глубоко в чащу и установил мольберт напротив этой сосны. Около шести часов я провел наедине с деревом, всматриваясь в его кору, его ветви и корни, по штриху перенося увиденное на бумагу. Я пришел ранним утром, и давно пропустил обед, увлеченно рисуя.
Когда картина была уже почти готова, у меня случилась галлюцинация. Можно списать это на обычное переутомление, но порой я проводил за холстом еще больше времени непрерывно. Поэтому, точнее будет назвать это явление — вхождением в поле. Я настолько слился с присутствием дерева, что волны его энергий проникли в мое поле, и я мог видеть то, чего не видел ранее, всего на миг, это открылось передо мной.
Я видел, как его кора постепенно отодвигается, а из-под нее, густыми потоками, начинает сочиться кровь. Такая вязкая и красная, что не просто подобрать верный цвет в палитре. Она все лилась и лилась по ветвям, как живая, подобно змее, огибая ствол и устремляясь прямо под землю.
Потрясенный происходящим, я как можно быстрее перенес увиденное на бумагу, после чего, сложил мольберт и ушел, понимая, что стоит мне задержаться еще на чуть-чуть, и это пространство поглотит меня безвозвратно.
Выйдя на тропинку ведущую из леса, я на секунду замер. Из самой чащи на меня двигалась толпа людей. Все они были рассредоточены так, что держались в метре друг от друга, но их численность была колоссальной. Они все наступали, пробираясь через бурелом. Мне показалось, что они идут за мной, что вот-вот затопчут. Но бежать мне было некуда, поэтому, я так и оставался стоять на месте.
Но чем ближе они приближались, тем яснее я видел их лица — отрешенные, их глаза смотрели в никуда, и не было в них ни толики интереса ко мне. Когда мы поравнялись, мне и вовсе показалось, что я невидимый, что меня не существует. Я все стоял на тропинке, а люди обходили меня стороной, даже не обернувшись, продолжали идти в лес. Прошло минут двадцать, когда последний человек миновал меня. По сей день гадаю, видением то было или реальностью.»
Когда Джерард закончил рассказ, его лицо засветилось прозрением, будто он и сейчас видел что-то, недоступное остальным. Я задумался над его словами.
— То есть, если ты долго станешь всматриваться в меня, пока будешь рисовать, тоже увидишь что-то сокрытое? Тебе тоже откроется мое существо, даже если я не произнесу о себе ни слова? — В ответ, мужчина с улыбкой посмотрел на меня.
— Не знаю, Фрэнк. То дерево захотело пустить меня в свое поле, а захочешь ли это сделать ты — зависит не от меня. — Он вдруг развернулся в направлении кухни — Ну, пойдем завтракать, кофе стынет. И тебе достанется! — Обратился он к Уинстону, что радостно запрыгал у него в ногах.
Лакированный стол был заставлен тарелками, на которых дымились порции французских тостов. Политые медом и посыпанные сахарной пудрой, словно припорошенные снегом, их румяные бортики отливали золотом в свете высоких столовых свечей. Во мне просыпался аппетит, но все же, отчего-то, было все еще страшно.
— Ты просто попробуй — Тихо проговорил Джерард, отпивая свой кофе.
Вооружившись ножом и вилкой, я решительно отрезал кусочек румяного хлеба и положил его в рот. Сладость приятно растеклась на языке. Кажется, ничего вкуснее я в жизни не пробовал.
— Спасибо. — Сказал я художнику, после чего принялся уплетать завтрак за обе щеки, не думая ни о чем. Мужчина лишь беззвучно рассмеялся.
Джерард достал из своего платяного шкафа свитер цвета слоновой кости, выполненный мелкой вязкой. Он сказал, что в нем я буду хорошо контрастировать на фоне темного леса, а еще, что он отлично подчеркнет черты моего лица. Так как я все еще трусливо избегал зеркал, ответить на это мне было нечего, оставалось лишь снова довериться. В любом случае, мужчина разбирался в цветах и сочетаниях лучше меня.
Было удивительно, сколько оказывается всего нужно взять с собой, чтобы написать картину. Мольберт, холст, палитры, кисти, целую коробку разнообразных красок, какие-то губки, мастихин, растворитель. Джерард поручил мне нести свой этюдник, отказавшись от идеи с мольбертом. Тот был довольно тяжелым, и если бы не завтрак, я бы и впрямь не справился с нагрузками.
Дойдя до выбранного места, мы совместными усилиями разложили все принадлежности, привязали Уинстона к ближайшему дереву, чтобы он сильно не путался под ногами. Оставалось только понять, что делать со мной.
— Так, нужно подумать, как тебя расположить. Считаю, что лучше всего сделать портрет в полный рост. — Джерард что-то помечал карандашом на холсте, запретив мне смотреть на работу, до тех пор, пока она не будет закончена. — Думаю, сегодня намечу основные детали, а потом дорисую по памяти. Я достаточно быстро пишу. Присядь лучше на эту упавшую ветку, так будет удобнее.
Я последовал указанием мастера. На какое-то время мы погрузились в тишину, слушая шум ветра и редкие крики птиц. Мою спину покалывал холод, я не знал, куда мне смотреть. С одной стороны, я мог безнаказанно глядеть на Джерарда, так как он располагался прямо передо мной.
Его задумчивое лицо, образовавшиеся на лбу складочки, уверенные взмахи кистью. Можно было бы часами с интересом наблюдать за ним, но каждый раз, когда наши взгляды встречались, я смущался и отводил глаза. Пусть и понимал, что сейчас являюсь для него больше объектом, чем человеком. Он смотрел на мой образ, раскладывая меня на детали, и перенося по частице на холст. Я был не более чем предметом интерьера на его картине.
— Шести часов не понадобилось. — Вдруг задумчиво выдал Джерард, не отрываясь от холста.
— О чем ты? — Спросил я, смутно понимая, что он отсылает к картине с тем кровоточащим деревом.
— Прошло не так много времени, но похоже, что я уже многое о тебе узнал.— Мужчина скрылся за этюдником, так, что я не мог увидеть его лица.
Я не верил в сверхъестественные способности, но все равно боялся, что он вот-вот изложить всю самую грязную правду обо мне. А потом, сложит свой этюдник и уйдет, оставив меня одного в сосновой чаще. Пусть это и было бы справедливо, такого финала я не хотел.
Неожиданно, я обнаружил на себе взгляд Джерарда, будто бы он задал вопрос, который я прослушал, и теперь ожидает ответа.
— Чего ты так испугался? Боишься, я что-то плохое скажу? — Мужчина, как ни в чем не бывало, вернулся к рисованию, пока я соображал, что ответить.
— Пожалуй. — Грусть кольнула под ребром, я принялся поглаживать рукой тонкий ствол ветки, на которой сидел. Кора приятно щекотала ладонь.
— Ты зря так к себе относишься. — Джерард отложил кисть и даже сдвинул этюдник в сторону, вероятно готовясь к объемному диалогу со мной.
— Фрэнк, с виду ты взрослый парень, не скажу что зрелый, но взрослый, думаю вполне рассудительный и способный самостоятельно стоять на ногах. Это особенно заметно, когда смотришь на тебя со стороны, когда ты наедине с собой. Но стоит чему-то вторгнуться в твое пространство, ты вдруг тушуешься как запуганный зверек. Что случилось?
Чтобы отвлечься и сдержать слезы, я принялся смотреть на Уинстона. Пес устал от ожидания, и разлегся на земле, мирно посапывая своим мокрым носом. В этом всем не было никакого смысла. В этих рассуждениях незнакомца, в этой затее с картиной, в этом дне.
Меня омрачало не столько то, как я жалок, а то, что это уже было видно со стороны, было достаточно мимолетного взгляда на меня, чтобы это понять. Но все же, в чем была моя ошибка? Все страдания, что он мне доставил, они сделали меня таким, и я не был ни в чем виноват. Или, я изначально был жалок, и поэтому он решил сделать со мной это. Или я был виноват.
— Давай продолжим рисовать. — Произнес я, сжав зубы, после чего Джерард без лишних слов вернулся к холсту.
На какое-то время мы вновь погрузились в молчание. Но на этот раз, тишина была напряженной, неуютной, враждебной.
В один момент, я повернул голову, от чего прядь волос упала мне на глаза. Так было даже лучше, я ощутил себя защищенным. Но вскоре, Джерард подошел ко мне, похоже для того чтобы убрать эту, мешающую ему деталь, но я лишь инстинктивно дернулся от его руки. Мужчина застыл на месте, в непонимании. Глядя в противоположную сторону, я чувствовал, что он смотрит на меня.
— Что случилось? — Художник вновь повторил свой вопрос. Немного подумав, он присел на ветку рядом со мной. — Ты боишься меня?
Боялся ли я его? О нет. Он был одним из немногих, скорее даже единственным, кому я доверял, в ком ощущал незримую опору. Он был человеком, в котором я наконец увидел признаки существования души. Что было поистине редкостью.
Но, чем он отличался от любого другого незнакомца, которому я мог иметь неосторожность довериться? Скрывал ли он в себе опасность? Был ли опасностью сам? Я затравленно посмотрел на мужчину, испытывая ужас и просветление одновременно.
— Нет. — Нет. Я не боялся его.
Джерард снова протянул руку и все же убрал прядь с моего лба за ухо. На этот раз, его не остановил мой порыв податься назад, который я так и не сумел сдержать, пусть и очень хотел.
