Скрытый ото всех, усопший в сосновых иголках

      Из леса мы вернулись, когда солнце уже садилось. Уставший от чего-то, я нашел в себе силы, только на то, чтобы покормить Уинстона и завалиться спать. Про свитер Джерарда я совсем забыл, пусть он и говорил, что вещь уже давно пылится у него в шкафу без дела, не вернуть его, было бы неприлично. Хотя, конечно, я был рад, что могу использовать его в качестве дополнительного одеяла сегодня, и ощущать себя от этого более чем комфортно.       Уже погружаясь в сон, я вспомнил еще одну деталь — я не принял снотворное. Может, оно и не понадобится мне больше.       Утро началось с отважного решения привести себя в порядок. Стоя в ванной перед зеркалом, я брил лицо, стараясь больше фокусироваться на движениях лезвия, нежели на своем отражении. С принятием душа все обстояло куда тяжелее. Не думаю, что мыться с закрытыми глазами было бы хорошей идеей, учитывая мою репутацию. Но и столкнуться с возможными напоминаниями о существовании моего физического тела, тоже не хотелось.       Все кончилось тем, что я уселся на дно ванной, всячески закрывая себя руками и стараясь не разглядывать сливовые синяки на коленях, пока потоки воды лились откуда-то сверху.       Джерард велел мне зайти к нему в обед. Нужно было уточнить какие-то детали моего портрета. Он говорил что-то про цвет глаз, но вчера я не сильно вслушивался в его слова, занятый вечными размышлениями о своих ошибках. Так что, теперь я стоял у него перед дверью и неловко нажимал на кнопку звонка. — Ну, без этой щетины ты и впрямь как мальчик. — Фраза резала по ушам, но художник улыбался, как ни в чем не бывало. На его поясе был завязан забавный полосатый фартук, а из кухни доносились ароматы каких-то специй — Проходи, пообедаем. — Я не голоден. — Тихо сказал я, проходя внутрь и закрывая за собой дверь. — Да брось. Еще как голоден. — Джерард вернулся к своим делам на кухне, не желая спорить со мной на эту тему.       Он прав. Когда я был в душе, заметил, что от моего, прежде всегда сильного и крепкого тела, осталось процентов пятьдесят. Мне становилось все труднее вставать и двигаться, частые головокружения, которые я списывал на эффект от таблеток, могли свидетельствовать о моем отказе от пищи.       Почему я не ел? После случившегося я ощущал себя мертвым. Будто мое физическое тело уничтожили, а про душу забыли, и она томилась в нем, как в заточении, мучительно ожидая своего конца. Мертвым ведь еда не нужна. Пожалуй, я и умер бы от истощения, продлись такое положение дел еще чуть-чуть.       Джерард пригласил меня к столу, раскладывая по тарелкам запеченный картофель. Исходящий от блюда пар пах розмарином. В этот раз на столе помимо всего прочего, присутствовали два бокала. Художник вскоре появился с бутылкой вина. Не знаю, хороший ли это было идеей.       Мне приходилось слышать, что творческие люди пьют довольно часто. Для меня же, алкоголь в последнее время служил не более чем способом снять боль и отключиться.       Мужчина встал за моей спиной, и принялся наливать вино в бокал. Рубиновая струйка бодро текла по стеклу. — Приятно пахнешь — Сообщил мне Джерард, наклоняясь чуть ближе.       Комплимент видимо был адресован моему шампуню для волос. Его я получил в подарок при покупке ужасно дорогой мази от ссадин и растяжений, с помощью которой, я по первости пытался скрыть последствия задержек в офисе.       Мазь, кстати, не очень то помогала, думаю, девушка за кассой об этом догадывалась и лукаво улыбаясь вручила мне еще и шампунь «Амбра и черный перец».       А может, то, что я пытался залечить, было слишком объемным и не под силу выбранному средству. Может, девушка за кассой догадалась, что со мной делают. — За что пьем? — Спросил я, когда Джерард уже сидел напротив. — За начало работы над картиной, конечно. — Наши бокалы со звоном ударились друг об друга.       Уже сделав первый глоток, я подумал, что может, выпить мне действительно не помешает. — Я, кстати, придумал название для картины. — Сообщил мне сосед, орудуя столовыми приборами. — «Усопший в сосновых иголках», по-моему идеально подходит. — Усопший? — Я чуть не подавился едой, которую, и так с трудом поглотил. — Да — На его лице не было ни тени сомнения. — Но почему «Усопший»? — Отложив вилку подальше, я решил выпить еще вина, предчувствуя, что его объяснение будет нелегким для моего понимания. — Потом что будучи на этой картине, находясь на ней, ты как бы оставляешь там часть себя. — Буднично начал он — Но это не просто какая-то часть, это нечто большее, я бы сказал, скопление энергии. Поскольку сейчас ты находишься не в лучшем душевном состоянии, такой отпечаток ты и оставишь на картине. Темный, негативный, тяжелый. Но радость в том, что время будет идти, жизнь будет меняться, с ней будешь меняться и ты, а холст всегда будет нести в себе след прошлого, ту твою часть, которой ты совсем скоро уже не будешь являться. Коротко говоря — мы оставляем на изображении твою прошлую версию, и в каком-то смысле, она остается жить только там, на холсте, а мы идем дальше. Понял? — Вроде как. — Звучало все конечно очень красиво, но что-то мне подсказывало, что в наших реалиях все будет не так просто. — Поэтому я и говорю, что участие в этой картине пойдет тебе на пользу. Думаю, когда мы закончим ее, твоя жизнь наладится. — Джерард насадил на вилку кусочек картошки из своей тарелки и протянул ее мне.       Цвет моих глаз. Прежде, я особо о нем не задумывался, но у художника возникло чересчур много эмоций по этому поводу. Вот уже полчаса, как он ходил вокруг меня с палитрой, пытаясь подобрать нужный оттенок.       Вопиющей несправедливостью было то, что я не мог взглянуть на картину до ее готовности. Выставка должна была состояться уже в конце месяца, но Джерард сообщил, что перед тем как отправить туда эту работу, он конечно же, согласует ее со мной, и если готовый вариант картины меня не устроит — он даже не станет участвовать. Но в процессе подглядывать мне было запрещено, мужчина объяснил это тем, что тогда все волшебство окутывающее произведение, исчезнет, и мое финальное впечатление будет не достоверным. — Знаешь, в зависимости от света, твои глаза выглядят совершенно по разному. Я уже думаю, не придется ли нам вернуться в лес, чтобы все было достоверно. — Джерард обессилено присел на диванчик в дальнем углу комнаты. — Не просто быть художником. — Резюмировал я. — Пожалуй. Сначала мне хотелось нарисовать твои глаза закрытыми, но тогда картина потеряла бы процентов шестьдесят своего потенциала. — Почему? — Удивленно спросил я.       Джерард, слегка расслабленный вином и одновременно взбудораженный процессом рисования, откинул голову на спинку дивана и вздохнул. — Потому что в глазах душа. А в твоем взгляде же вообще, сосредоточена вся твоя суть, искренность. Сам не замечал? — По мне, так они совершенно обычные.       Джерард ненадолго задержал на мне взгляд, словно что-то замышляя, затем поднялся, сходил на кухню, и вернулся оттуда с очередным бокалом. Он вновь уселся на край дивана, и поманил меня сесть рядом, что я покорно выполнил. — Расскажи мне о себе, Фрэнк. — Неожиданно попросил мужчина. Эта просьба застала меня врасплох. — Я не хотел узнавать твою тайну, до того, как закончу картину, чтобы присутствовала некая загадочность в твоем образе. Но теперь, мне кажется, что загадочность — это меньшее, что можно у тебя позаимствовать для этой работы.       Он пил вино, выжидающе глядя на меня. Что мне было ответить? Мой, так называемый секрет, скорее бы все испортил, нежели привнес в картину что-то новое. Пусть уж я лучше останусь загадочным, чем буду жалким. — Мне нечего рассказать, извини. — Мужчину это почему-то позабавило и он улыбнулся. Я поднялся с дивана и подошел к окну.       Погода портилась, накрапывал дождь, а небо затягивала серая пелена облаков, поглощая вместе с солнечными лучами все яркие краски осени. Если не включить свет, через полчаса в комнате станет темно.       От чего то я почувствовал себя тревожно. — Расслабься, Фрэнк. Работа на сегодня закончена, давай просто отдохнем и полюбуемся штормом. — Я отвернулся от окна, глаза Джерарда блестели в сумерках.       Мне снова страшно. — Как ты думаешь, сколько еще времени уйдет на картину? — Захотелось поговорить на отстраненную тему, чтобы не думать о плохом. — Еще пара дней или одна ночь. Ну, Фрэнк, сядь ты уже. — Мужчина закинул ногу на ногу и похлопал по пустующему месту рядом с собой.       Присаживаясь к нему, я мысленно повторял себе — скоро дождь утихнет, и я уйду гулять с Уинстоном, а пока, почему бы просто ни посидеть и ни поговорить с ним. Не должно же произойти ничего плохого.       Но тогда внутри меня, из самой глубины, появлялся еще какой-то голос, и он твердил — ты дурак, Фрэнк. История повторится снова.       Все это время, Джерард проявлял себя как весьма чуткий человек. Он легко считывал мои эмоции, даже те, что я старался скрывать. И наверняка, он бы заметил, как сейчас не комфортно и напугано я себя ощущал.       Возможно, это было вино, притупляющее его зоркость, а может он все видел, но на этот раз не хотел считаться со мной. Может, мое состояние было ему на руку, ведь так было легче воспользоваться мной. — Хочешь, я кое-что тебе покажу? — Шепотом спросил мужчина.       К этому моменту времени, в моей голове был практически завершен план побега. В критической ситуации, я ведь просто мог взять его бокал, плеснуть ему в лицо остатки вина, и воспользовавшись его замешательством, быстро выбежать из квартиры. Но, зная себя, нет никакого шанса, что я это сделаю.       Я буду просто подчиняться.       Тогда, я начинал думать о том, что со мной будет после того, как все произойдет. Я просто вернусь к себе домой, и тогда уже точно не выйду из квартиры. Но как же Уинстон? Смогу ли я доверить его такому человеку, как Джерард, после того как он навредит мне? Но ведь мне нравится Джерард. Может, тогда не стоит воспринимать его действия за что-то плохое? Где проложена эта грань? Я окончательно запутался. — Смотри.       Так и не дождавшись моего ответа, мужчина немного отодвинулся назад и провел рукой по участку покрывала между нами. Во тьме блеснули искры. Я не поверил своим глазам, и Джерард повторил движение еще раз. — Электричество. Плед из синтетики, все не нахожу времени заменить его на более достойный. Попробуй.       Я аккуратно провел пальцами по ткани. Маленькие искорки кололи руку. В недоумении я посмотрел на мужчину, к чему эти детские фокусы? Тот лишь улыбнулся и протянул руку, заправляя прядь волос мне за ухо.       На этот раз я не шелохнулся. — Я понимаю. Понимаю, что с тобой что-то случилось. — С нескрываемой грустью, но все еще улыбаясь, подобно печальному шуту, произнес художник. — Нам не обязательно говорить об этом, но если ты захочешь — я выслушаю тебя.       Его рука так и оставалась на моей щеке, слегка поглаживая контур лица. В этот момент, я увидел в нем кого-то другого. Но наконец-то, этот образ не был негативным. Что-то близкое, теплое, но вместе с тем, очень-очень недосягаемое и давно забытое.       Стертое воспоминание о том, как родитель укладывает сонного ребенка в постель. О том, какие на вкус ягоды спелой черники, сорванные прямо с куста, здесь, в лесу. О том, как высоко солнце, что пробивается сквозь ветви деревьев. И о том, как легко было жить, когда я не знал о смерти.       Поддавшись наваждению, я придвинулся ближе, сливаясь с порывами ветра, нежного ветра, тянущегося сквозняком через всю комнату из окна, или из щели в окне.       Прикрыв глаза, я ощутил, что то был не ветер, а теплое дыхание знакомого-незнакомца на моей щеке. Чужие губы на вкус всегда напоминают минеральную воду. Мы словно танцуем руками в разлитой повсюду густой темноте.