Скрытый ото всех, усопший в сосновых иголках

      На следующее утро «Усопший в сосновых иголках» был закончен. Случилось ли это, потому что мне было пора перейти на новый этап своей жизни или потому, что я уже на него перешел, я не знал.       Джерард оказался прав, сказав о том, что ему может понадобиться всего одна ночь для завершения. Но я не был уверен в его правоте, касательно того, что готовая картина сделает мою жизнь лучше. Точнее, я просто боялся в это верить. Как бы там ни было, сейчас я стоял перед картиной, и пытался понять, как так вышло, что я на картине и я в реальности это одновременно два разных образа, но при этом все еще один и тот же человек.       Это действительно был я. В центре массивного холста, с моими глазами неоднозначного, но совершенно точно переданного цвета, с моим взглядом, в котором, казалось бы, не было жизни, но от того, он выглядел еще более живым. В свитере цвета слоновой кости, который и правда подчеркнул черты моего лица, что, как оказалось, заострились, а также сделал не такими броскими синяки под глазами и маленький, почти незаметный, синячок на скуле, цветом напоминающий скорее пожелтевший лепесток розы.       Все время, что Джерард рисовал с натуры, я сидел то на упавшей ветке в лесу, то на стуле в его комнате, но на картине, я был изображён лежащим в той самой канаве. Ноги и руки были раскинуты с грациозностью присущей персонажем эпохи ренессанса, и утопали в сосновых иголках. Этих иголок на полотне было так много, и каждая была прорисована так четко, что глядя на изображение, я мог почувствовать, как они впиваются в мои конечности. А вокруг канавы лишь смазанный водоворот сосновых лап, всех самых свежих и темных оттенков зеленого. Кажется, кто-то сбросил меня с высоты, и я приземлился в этот ров, еще не мертвый, но уже навсегда обездвиженный. Или может быть я сам решил лечь здесь, в тени деревьев, потеряв всякие надежды на улучшение.       Одно было понятно — тут меня никто не найдет. Джерард взял самые слабые, самые уязвимые черты моей личности и спрятал их ото всех, в этом месте. И та благодарность, которую я испытывал к нему за это, была необъятной. Как он это сделал? Как не зная ничего о случившемся, смог защитить меня от прошлого, в котором его даже не было рядом?       Теперь я чувствовал, что существую в двух измерениях — в реальности настоящего момента, где все зависело только от меня, и на этой картине, где я был так жалок и беспомощен, но вместе с тем, спокоен, от того, что знал, меня никто больше не тронет. Потому что он меня спрятал. — Стой, она еще не высохла. — Прервал меня Джерард, когда я уже протянул руку с желанием прикоснуться к холсту, чтобы наверняка убедиться, что он не был иллюзией или миражом. — Ну, что скажешь? — У меня нет слов. — Только и смог произнести я, не в силах оторвать глаз от картины.       Джерард был своего рода гением. По крайней мере, эта картина точно являлась отражением его гениальности. Но, к сожалению, об этом знали только я и он. Безусловно, работа была выполнена безупречно с технической точки зрения — цвета, тени, детали, фактура — все было превосходно, на нее действительно хотелось бесконечно смотреть. Но было в ней еще что-то, куда более важное, о чем простой зритель никогда бы догадаться не смог.       Смысл, запертый под слоями мазков, понять который, можно лишь побывав в моей шкуре. Никто не знает, что художник собственноручно подобрал этого мальчика на улице, и уложил его в эту канаву, чтобы другие не добрались до него, не загрызли раненое, бессильное существо.       Никто не знает, что Джерард, рисуя, не просто переносил на холст реальность, а был ее прямым участником, своими руками изменяя ее и выкручивая в максимально положительный исход, о котором, я прежде не подозревал. Это навсегда останется только между нами. От этого мне сделалось даже немного грустно. — Ты же отправишь ее на выставку? — Да, если ты не против. — Конечно, Джерард. Все должны оценить твой талант. — Я говорил искренне, но он почему-то усмехнулся и отвел глаза. — Ну, что я точно могу сказать, она бесспорно будет выделяться среди других работ на выставке. Отправлю ее, как только подсохнет. Чем больше времени у них будет на подбор подходящей рамки, тем лучше. Один раз они засунули шикарный портрет в пластиковое дерьмо из икеи, представляешь?!       Мы вновь сидели на кухне, разделяя то ли завтрак, то ли обед, состоящий по большей части из сигарет, кофе и подгоревшего хлеба с маслом.       Ранее, я сообщил Джерарду, что считаю несправедливым то, что все это время для нас готовит он один, а я не принимаю никакого участия. На что он скривился, как бы намекая, что еще недавно я вообще не желал слышать ни слова о еде, и поручил мне сделать омлет. На моменте, когда он добавил, что омлет должен быть по-испански и включать в себя, помимо всего прочего, картофель, а также, обязательно иметь сверху румяную корочку, толщиной не более трех миллиметров, я сдался и предложил просто поджарить хлеб.       Впервые за все время нашего знакомства, глядя на художника можно было сказать, что он устал. Сквозь пелену сигаретного дыма, его лицо выглядело несколько отстраненным и поникшим, глаза стеклянными и прикрытыми, даже руки слегка тряслись, когда он медленно подносил тост к губам, неспешно откусывая, уставившись куда-то в пустоту. Ночь работы над картиной забрала у него все силы, словно он и впрямь занимался тем, что нес меня на руках по темному лесу к канаве, которую предварительно сам выкапывал при свете луны. — Можно задать тебе личный вопрос? — Засмотревшись на мужчину, я и не заметил, как слова вылетели из моего рта. — Я с момента нашего знакомства жду, когда ты это сделаешь — Джерард на мгновение взглянул на меня. Сил на улыбку у него уже не было, от чего она получилась слабая, но все равно присутствовала на его лице, как неотъемлемый атрибут при диалогах со мной. — Почему ты один? — Наконец спросил я, переживая, не залез ли слишком глубоко.       День сегодня был такой плавный, сонный. За этим небольшим кухонным столиком мы сидели друг напротив друга, уперев в него локти, с дымящимися сигаретами в руках, по долгу ожидая ответных реплик друг друга. Дождь со вчерашнего дня так и не прекращался, но стал значительно тише, такой, словно кто-то брызжет сок из лимона. — Я не всегда был один. Моя жена погибла. — С не читаемой эмоцией в голосе, произнес мужчина, стряхивая пепел в тарелку из хрусталя, служившую для этих целей. — Извини. — Тут же вырвалось из меня, но художник лишь грустно усмехнулся. — Ничего, это произошло пять лет назад, я уже давно на этапе принятия. У нас был счастливый брак, в памяти сохранились только светлые воспоминания об этом времени. — Но я даже подумать не мог. У тебя ведь нигде нет ни ее фотографий, ничего такого. — Словно не веря его словам, тараторил я. — Зачем? Мне это не важно. Я сохранил ее образ в своей голове, этого вполне достаточно. К тому же, Фрэнк, я художник, и хотя я уже давно перестал рисовать ее портреты, помню каждую линию контура лица, положение каждого волоска брови. Я все помню. — Мужчина закашлялся, окончательно туша сигарету, и замахал рукой, чтобы развеять скопившийся дым. — Как ты справился с этим? Это ведь такая большая потеря. — Прежде, я не замечал на лице художника ни тени траура, может быть действительно прошло достаточно времени, но все же, это не давало мне покоя. — Понимаешь, она болела на протяжении года. В какой-то степени, я был готов к такому финалу нашей истории, точнее, я тогда все для себя решил. Решил, что как только это случится, я уеду из нашего дома в квартиру поменьше и буду думать только лишь о своей работе. Так и вышло, я целиком и полностью погрузился в живопись. И, знаешь, мой прогресс в рисовании за эти пять лет просто колоссальный, я даже сам это вижу. Я был хорошим мужем, а теперь стал отличным художником, извини за тщеславие. О чем еще можно мечтать? Жизнь подарила мне любовь и успех, просто в разные периоды времени. Так что, я ей благодарен.       Джерард отвлеченно уставился в окно, видимо любуясь дождем. Понять его мудрость было мне не по годам.       Если бы со мной случилось то, что он пережил, скорее всего, я провел бы остаток дней не выходя из дома, пребывая в мыслях о прошлом и перекладывая с места на место старые вещи. Может быть, все только кажется таким ужасным, я ведь тоже переживаю что-то подобное, но тем не менее, сейчас, как бы забыв обо всем, сижу в чужой квартире и попиваю бесплатный кофе. Такие вещи не сравнивают. — Не стоит грустить из-за меня, Фрэнк. — Произнес мужчина, судя по всему, заметив мое задумчивое состояние — Любовь повсюду.       Немного поразмыслив, я решил, что сейчас подходящий момент, что было крайней глупостью с моей стороны.       Джерард и без того был уставшим, грузить его своими проблемами было невежеством, но мне показалось, что другого случая просто не будет. Я взял дополнительную сигарету, и уселся ровнее на стуле, собираясь с мыслями. — Со мной кое-что произошло на работе. — Мужчина перевел на меня взгляд, улыбаясь, но считав мое выражение лица полное обреченности, вмиг стал серьезным. — Джерард, пожалуйста, только ни говори никому. — Хорошо — Он был немного удивлен, видимо не понимая, о чем сейчас пойдет речь.       Я пытался подобрать правильные слова, но толком не мог сообразить, что именно мне нужно сказать, чтобы он воспринял это просто, как раскаяние, а не как повод для жалости ко мне. — В общем, кое-кто, кое-что делал со мной последние полгода.        У меня внутри все съелось, я начинал дрожать от нервов и выговаривать слова становилось все труднее. В конце концов, я подумал, что чем быстрее расскажу все, тем легче мне будет. Не было уже никаких сил держать это в себе, я понял, как только затеял этот разговор. — Он был немного старше тебя, и намного крупнее. — Почему ты сравниваешь его со мной? — Я не мог видеть выражения лица мужчины, потому что смотрел на шершавую поверхность стола, но его голос звучал встревоженно. — Потому что ты хотел от меня того же, что и он. — Будучи уже в шаге от истерики, все что я мог — принять максимально сжатую позу на стуле, и опустить взгляд еще ниже — в пол. — Что ты несешь?! Я бы никогда не сделал этого! — Голос Джерарда сорвался, сотрясая стены маленькой комнаты. Он поднялся из-за стола и отошел к окну, похоже прекрасно догадываясь, о чем идет речь.       Не успел я опомниться, как мужчина оказался сидя передо мной на корточках, держа мои запястья в своих. — Фрэнк, посмотри на меня — Его тон неожиданно сделался мягче, чем когда либо, и я взглянул на него исподлобья. — Кто это был? — Мой начальник       Я окончательно сдался, обмяк в его руках, расслабляясь, чувствуя, как ручьи слез стремительно покидают мои глазницы, и на секунду, буквально на секунду, чувствуя себя легко и невесомо, как прежде. Но Джерард резко отпустил мои руки и куда-то подорвался. — Мы пойдем в полицию. Прямо сейчас. — Заявил мужчина, уже накидывая пальто. — Джерард не надо. Уже ничего не доказать.       Я оставался сидеть на месте, глядя на то, как мужчина уже зашнуровывает ботинки. Никогда бы в жизни я не хотел рассказать об этом полиции. Я вообще никогда никому не хотел бы об этом рассказывать. Но в моей жизни был только он, и поэтом я рассказал ему. Сейчас уже кажется, что это было ошибкой, я совершенно не подумал о том, какая реакция последует на мои слова. Но мне и не нужно было никакой реакции. — Я сказал это тебе, просто потому что захотел. Теперь забудь об этом, и сделай вид, что ничего не было. — Твердо, пусть и дрожащим голосом, проговорил я, решительно утирая рукавом влагу с лица. — Но я не могу это так оставить — Произнес мужчина, готовый идти в полицию даже без меня, ни зная ни имен, ни деталей. — Ты и так уже сделал достаточно. — Я поднялся со своего места, намереваясь скрыться у себя в квартире от его напористого характера. — То есть, тебе спокойно живется, зная, что он на свободе? Или там все было так неоднозначно, что ты не хочешь, чтобы он сел? — Саркастично спросил художник.       В этот момент я чуть не задохнулся, больше не понимая, как делать вдохи и выдохи. Неоднозначно? Он что, думает, что мне это все нравилось? — Да я лучше бы умер, чем жить с этим. Но уже ничего не изменить.       Я подошел к входной двери, готовясь к бегству, как вдруг Джерард остановил меня, опустив руку мне на плечо. — Извини, Фрэнк, я не знаю, о чем говорю.       Он развернул меня к себе, но я не поднимал головы, любуясь на собственные носки, в которых чуть не вышел на лестничную клетку. Из-за разницы в росте, мужчина нависал надо мной, казалось бы, делая этим ситуацию только хуже.       Он все равно нравился мне, как бы сильно я не пытался убедить себя в обратном. Он вовсе не был похож на Мистера Стивенсона, именно поэтому я поставил их в сравнение.       Джерард был добрым и внимательным, он не заставлял меня делать то, чего я не хотел, не издевался надо мной, не обездвиживал, не разрушал. Наоборот, он помог мне восстановиться, на мгновения почувствовать себя человеком, способным на эмоции более обширного спектра, чем боль и страдания. И за это, я был ему благодарен. Я привязался.       Но было что-то неисправимо неправильное в том, что он являлся взрослым мужчиной, незнакомцем. В глубине души я не мог этого отрицать. Это было так неправильно. — Мы никуда не пойдем, если ты не хочешь. Выбор за тобой. Мне очень жаль, что все это случилось.       Я точно не знал, о чем он говорил, о нашей ссоре или о моей истории. Все это было уже не так важно. Джерард отступил от меня на шаг, закусив губу. Он был окончательно измотан и нуждался в отдыхе. Рисование шедевральных картин, будни одинокого поэтично-загадочного художника, готовка всех этих изысканно-вычурных завтраков и ужинов, пустые бутылки вина, мысли о рамках и выставках, все это, пожалуй, отбирало у него кучу сил.       Страдания изнасилованного двадцати двухлетнего соседского мальчика — были вишенкой на торте, добавкой, которую он в конце концов сможет использовать в качестве вдохновения для своих новых, еще более мрачных проектов, глядя на которые, другие художники заведут дискуссию о том, что это новый период его творчества, пришедший к нему со свежим пониманием всей несовершенности мира.       Он даже не плакал, говоря о своей погибшей жене, что тут скажешь. Вся глубокая и высоко осмысленная дурь, наполняющая его жизнь, пылью в глаза. Ведь, пока я лежал на полу собственной комнаты, на неделю просрочив аренду, весь в синяках и чужой сперме, в слюни пьяный, «глупый, но смазливый мальчик», обливаясь слезами, слыша скулеж своей собаки, но не в силах подняться и хотя бы выпустить ее на кухню попить воды, он просто рисовал картины этажом ниже.