Лодка Праджны

Железный запах крови оседал медленно. Глаза едва привыкли к неестественно-темному освещению, когда в основной зал ворвалась Мэйвен, зажигая свечи магически. Ощущение сжатой руки на плече исчезло, Кавех открыл глаза и перестал сжимать контрабас. По полу валялись трупы, ошметки металлических тел, но в отличие от остальных явлений мемории, они не исчезали. Разве господин Фишер не говорил, что Смерть в грезах — лишь проекция? Разве не должны были гости проснуться в настоящем отеле и исчезнуть во сне? Посреди толпы активно жестикулировала пара человек. Громче всего орал беглец, встреченный у фуршета, требуя пропустить его нахрен и не мешаться. К ним подоспело существо, напоминавшее ожившего Германубиса. Оно рыкнуло, взывая к порядку, но поздно: беглец наставил револьвер на человека, напоминавшего банкира, а тот прицелился в лоб беглеца и подоспевшего. Последний, недолго думая, взвел курки пистолетов на них двоих. — Что здесь происходит? — Прикрикнула Мэйвен и обратилась к шакалоподобному, — Хануну, что это значит? Она прошла через толпу, как нож сквозь масло. — Эти нарушители спокойствия пытаются распугать выживших, — сплюнул Хануну, — Особенно этот киборг, Бутхилл. — Нихера подобного! — гаркнул Бутхилл, — Сначала устраиваете содом на своей же тусовке, расхреначиваете людей, а теперь что-то блеете про порядок? Черта с два! — И правда как-то слишком много пальбы за один вечер, господа, — «банкир» ядовито улыбнулся, тыча дулом в сторону Хануну. — А ты вообще харю захлопни, — Бутхилл двинул подбородком в сторону комментатора, — Ты задолжал мне ответов, знаешь? Я затолкаю тебе пуль по самые гланды, если попытаешься снова сбежать, урод. — С каких это пор честные люди не могут защищать свою жизнь, когда их пытаются догнать галактические рейнджеры?! — Да не бзди, был бы честным — не пытался бы сбежать! — Тише! — прикрикнул Хануну, поднимая пистолет к Бутхиллу, — ты — разыскиваемый Семьей нелегал, — затем дуло указало на «банкира», — А ты — не числился в списках гостей до последнего момента, пока…. Опустим, кто поспособствовал проникновению такого скользкого типа на Вечер. Оба будете отвечать перед гончими, но только после того, как мы выберемся отсюда. Живыми или мертвыми. На последних словах Кавеха передернуло и он заскользил вспотевшими ладошками по деке контрабаса. Люди сбоку стали расступаться, его собственное имя повторили над ухом раз, другой. Кавех отошел от оцепенения и посмотрел наверх. Перед ним стоял Аль-Хайтам. — Вот ты где, — пробормотал он, раздвигая валяющиеся музыкальные инструменты, уже не поддерживаемые силами мемории, — Встать можешь? Значит — жив, значит — волновался. Кавеха окатила волна облегчения. Как же они умудрились дважды за день потеряться? Голова гудела, стоило только начать вспоминать произошедшее. Кое-как Кавех кивнул и привстал. Рядом уже не было ни рыцаря, ни Сонеро. Но он точно помнил, что до затишья слышал их сбивчивое дыхание и игру на инструментах. Из холла подтянулись остальные пострадавшие. Громче всех возмущался старый пройдоха, разодетый в фирменные одежды: — Какое право вы имеете удерживать меня здесь? Я — важный делегат от КММ! Если вы сейчас же меня не выпустите, вы сами эскалируете конфликт с Корпорацией! — Сожалею, — гончий, который мелькнул на площади Айдена, сейчас лебезил перед корпоратом, — Господин Берилл, мы не можем открыть своими силами вход в здание. Система не позволяет… — Решетки спущены, как и затворы на дверях — наглухо, — Аль-Хайтам просветил решетки на ставнях звуковой отверткой. Она отчаянно заморгала и потухла — даже постучать о ладонь не помогло. — Рабочие частоты для устройств тоже заблокированы. А это значило, что в МОФТУС теперь так просто не попасть. Если уж даже звуковая отвертка не работает (а она помогла даже в чертовой Пустыне древности), то их шансы на легкое спасение стремились к нулю. В груди кольнуло нехорошее ощущение. — Вы что-то успели выяснить прежде, чем потеряли связь с внешним миром? — К Гончему подошел Хануну, теребя наручные часы лапой, — Есть новости? Лебезящий гончий выпрямился по стойке «смирно» и отрапортовал: — Так точно, Сэр. Снаружи сообщили, что эта часть отеля оцеплена в Грезах до тех пор, пока не найдут виновных, Сэр. Кроме того, Сэр, система накрыла здание дополнительным барьером. Ни одна мышь не проскочит, Сэр. Хануну нахмурился, дернул ушами — совсем по-песьи — и повернулся, ища кого-то взглядом. Он наткнулся на Аль-Хайтама с Кавехом: — Убийца, может, и не проскочит, но мы тоже не выйдем. — Но это несправедливо. — от толпы отделился Суза, — Пока гончие там ищут следы, возможно даже несуществующие, мы подвержены риску гораздо большему быть убитыми в самом здании! Так же вероломно! Остальные подходили все ближе, впитывая вышесказанное. В толпе то и дело мелькали вспышки фотоаппарата от снующего туда-сюда человека. Волнение по крошечным групкам распространялось, как эпидемия. Гнетущую тишину прервало восклицание: — Смотрите, — Фишер указал на витражную стену, которая покоробила Аль-Хайтама в самом начале, — Смотрите, что стало с портретами! Все сгрудились перед стеной, послышались тяжелые вздохи. Человек с фотоаппаратом принялся документировать каждый изъян. Хануну растолкал их и предстал перед жалким зрелищем: часть витражных портретов отсутствовала, демонстрируя осколки, валявшиеся теперь прямо у входа. — Да там же я, — Глаукс поправил пенсне и указал на «уцелевший» портрет. — И вы тоже остались, дружище Фишер. Прямо рядом со мной, подумайте-ка! Какая милостыня, оставлять портреты выживших. К Кавеху подошел Грейди-младший и тоже обратился к портретам. Его губы зашевелились, а лицо в какой-то момент побледнело. — Там… там всего двадцать пять портретов. Из полусотни! Позади вскрикнули — Кавех поздно понял, что голос принадлежал Сонеро. Ее окружили Бутхилл и Аргенти, защищая от невидимой угрозы: — Вы ранены? Вам нужна помощь? И одновременно с Аргенти: — Кому тут заехать по щам, крошка? — Бутхилл вскинул пистолет, загораживая ее спиной. Люди от пистолета шарахнулись в стороны. Фотограф не преминул щелкнуть троицу, слепя очередной вспышкой. Девушка зажмурилась и помотала головой: — Нас ведь здесь ровно двадцать пять осталось, — пробормотала она. Все замолчали, переваривая новую информацию. Аргенти опустил копье, оно осыпалось искрами. Бутхилл поджал губы и нехотя убрал пистолет. Неужели это было какой-то дурной шуткой? Почему ровно двадцать пять? Кавех сжал Аль-Хайтама за рукав, еще не до конца зная, что именно сказать. — Шарики, — подсказал он, — и юбилей. Да, все сходилось: двадцать пять лет отмечали на Вечере Часовщика, где ровно двадцать пять выживших оказались взаперти. От толпы отделился мужичок в фланелевых штанах, с вцепившимся в воротник галстуком-бабочкой. Память услужливо подкинула: Эшер назвал его Константином, покорителем меморийных штормов. — Может, не к месту будет сказано, но у меня высокая чувствительность к мемории, — Константин скрестил руки на груди, бубня себе под нос, — И на секунду… Да-да, всего на секунду, я почувствовал, что пространство вокруг нас в тот ужасающий миг исказилось. Впрочем, я могу оказаться неправ. Не судите старика. — Норманн, — Аль-Хайтам обернулся к толпе, выискивая взглядом того, кто сейчас выглядел, как среднестатистический бармен, а не представитель Сада Воспоминаний. — Вы можете проверить на жертвах следы мемории и подтвердить слова Константина? Бармен покачал головой и кивнул в сторону трупов, перегораживающих выходы: — Мы находимся в мире грез, и на людей и на дроидов воздействуют одинаковые силы мемории. Кроме того, погибших больше десятка. Это все равно, что искать иголку в стоге сена… Голос его поутих под конец и Кавеху показалось, что Норманн пытается увильнуть от работы. При упоминании трупов выжившие беспокойно заозирались; никому не хотелось оставаться наедине с ними. Из толпы вышел эрудроид: — Прошу простить мою бестактность. Меня зовут Говард и я работал с разными видами меметических искажений у гостей Отеля. Я могу отличить убийство с помощью мемории от простого скопления. Позвольте помочь вам. Норманн нехотя кивнул и они отправились осматривать пострадавших. Кавех впервые видел, чтобы робот самоотверженно предлагал помощь в такой сложной ситуации. За ними поспешил фотограф, все так же бестактно щелкая мертвецов. — Послушайте, — Кирк обернулся от витражной стены, не обращаясь ни к кому конкретному, — во всех этих убийствах… В них может быть замешан этот… как вы его называете? Дикий Мем, наподобие тех, которыми пугают детей по ночам? — Чисто технически это возможно, — Глаукс поправил пенсне пальцами, — однако об их существовании не слышали со времен восстания. Дело в том, молодой человек, что задолго до праздника их оттеснили в Риф Потока, что тщательно отвергается Семьей. Оттуда им нет хода в обычный мир Грез, так что пробраться сюда без посторонней помощи они не могут. Мемы, Риф Потока… От всех терминов нельзя спрятаться, особенно сейчас. Оставалось только разбираться на ходу. — А кто такие эти мемы? — спросил Кавех, уставившись на Глаукса. Ответил его коллега: — Это меметическая форма жизни. Проще говоря, существо, рожденное из идей, мыслей и воспоминаний существ, которые перенеслись в меморию. Впрочем, мемы, способные убивать, чаще рождаются из кошмаров и страхов живых существ. Поэтому, друзья, нам не стоит поднимать панику, ведь это место насыщено меморией даже сильнее, чем в сладких грезах. — Легко сказать! — воскликнул Берилл. Он стоял на полпути к выходу, и только крошево из стекла останавливало его от дефиле к дверям в дорогих ботинках. — Не хочешь верить — шагай давай, — хмыкнул Бутхилл, которого нисколько не заботило мнение корпората, — такие как ты будут отличной закуской для фантастических тварей. Эта фраза заставила Берилла застыть на месте и стиснуть зубы. Видимо, гордость не позволяла ему спорить с галактическим рейнджером. Прежде, чем он придумал подобающий ответ, вернулись Говард и Норманн: — Меметических искажений не обнаружено. — Мы склонны думать, что никаких мемов тут не было, — вторил Норманн, обращаясь больше к Аль-Хайтаму, — напротив, пространство так умело искажали, что дело скорее напоминает мастерскую работу разумного существа. Аль-Хайтам сдвинул брови и уставился в пол, что-то просчитывая. К тому моменту в холл вошла госпожа Мэйвен, держа под руку голубоволосого мужчину, одетого с иголочки. Шел он с достоинством, а в глазах читалась непостижимая мудрость. — Господа, — Мэйвен чуть повысила голос, привлекая внимание, — С нами многоуважаемый Часовщик, а значит, мы в безопасности. Давайте, по возможности, сохранять спокойствие и ожидать дальнейшей эвакуации гончими. Кто-то одобрительно захлопал, но хлопки эти были редкими в большом холле. — Я страх как обнадежен, господин Часовщик, — саркастично вздохнул Берилл и поправил манжеты с бериловыми запонками, — Похоже, нам действительно остается только ждать. Он направился обратно в бальный зал. За ним последовала часть людей — остальные все так же рассматривали уцелевшие портреты, борясь с внутренним противоречием. Хануну и Эдвард были одними из таких. Хануну негромко попросил гончего отправиться вместе с Говардом и Кирком убрать трупы из бальной залы, и тот поспешно скрылся из виду. Аль-Хайтам повысил голос: — Кто-нибудь засекал, когда началось и закончилось землетрясение и убийства? — Неточно, но… — Хануну фыркнул и вытянул вперед руку с часами. — Когда раздались первые выстрелы, было порядка двадцати одного часа и тридцати пяти минут. Когда Мэйвен появилась в зале и восстановила освещение, было уже ровно десять системных часов к вечеру. — Это значит, что половину гостей убивали каждую минуту во время хаоса на Вечере Часовщика. Задумайтесь об этом. — Парадоксальное совпадение, не находите? — криво усмехнулся Доктор Эдвард. — О чем это вы? — Хануну насторожился. — Ну как же: двадцать пять минут паники и хаоса, во время которых убивают двадцать пять невинных гостей. На Вечере Часовщика, посвященный — динь-дон! — двадцатипятилетию свободной Пенаконии. Ничего не щелкает? — Мы уже поняли, — вмешался господин Суза, — вы просто помешаны на числах, Док. — Нет, он прав, — Хануну махнул хвостом, не скрывая раздражения, — Определенно есть что-то в этом проклятом числе. — Знаете, — за их спиной истерично хохотнул Грейди-младший, — А ведь это очень похоже на принцип двадцать пятого кадра в кинематографе. — Ложь и провокация, — осек его Эдвард. — Вы же знаете, что это невозможно ни в реальности, ни в грезах. — Может вы уже поясните, что это, черт возьми, значит?! — Это значит, — Эдвард обернулся к раздосадованному Хануну, не скрывая злорадной ухмылки, — что вам будут промывать мозги каждую секунду. — Да, но технически не все так просто… — Грейди помотал головой, прерывая злорадство, — Это когда в склейку кадров помещают дополнительный, как бы лишний кадр. Мировое сообщество привыкло считать, что наш мозг способен считывать только двадцать четыре кадра в секунду, а двадцать пятый как бы проникает на уровне подсознания, трансформируя восприятие — вот в него и пытались вставить всякую рекламную чушь. Только если бы это было правдой, эрудроиды бы уже давно заметили несостыковку, как существа, способные воспринимать любой хронометраж. — Хотите сказать, — робко вставил Кавех, — что каждую минуту любого из нас могли вырезать, прямо как несуществующий двадцать пятый кадр? — Своего рода дивертисмент, — вздохнул Эдвард. — А это… — Док хочет сказать, что мы все здесь — второстепенные развлечения, закуски к главному блюду, которое только ждет впереди, — откликнулся Грейди. — Хоть в чем-то мы с вами согласны. — Но это же грубо! — воскликнул Кавех, крайне раздосадованный постановкой вопроса. Его за плечо сжал Аль-Хайтам и покачал головой. Он выглядел озадаченным, однако сохранял те крупицы хладнокровия, которые уже продемонстрировал в Академии и в Пустыне. — Хануну, — Аль-Хайтам обратился к нему, — Вы носите при себе рабочие часы. Если нетрудно, засеките время. С этого момента мы все можем находиться под угрозой. Нельзя питать иллюзий, что рано или поздно нас спасут гончие. Цифра двадцать пять может быть сакральной: если у каждого про запас только двадцать пять секунд или минут, что более логично, не трудно догадаться, что до того, как все закончится, осталось примерно десять с половиной часов. Если мои догадки верны — ваши часы это подтвердят. Будьте начеку, ведь это пока что наша единственная зацепка. С каждым словом взгляд его поднимался с Хануну на витражную стену за спиной; до тех пор, пока не остановился на собственном портрете.