Три ложки мёда перед сном

      Рацио слышит стук.       Он последний раз проходится полотенцем по волосам и, зацепившись им за крючок, покидает ванную.       На нём — домашний халат, накинутый на голое тело. Он запахивает его, крепко завязывая пояс, и спокойно идёт к входной двери.       Никто не приходит к нему в это время. На самом деле у него почти никогда не бывает гостей — но он не то чтобы против. Рацио не любит, когда спокойствие в его квартире нарушается чьим-то присутствием.       — Можно у тебя на ночь остаться?       Ладно, чьим-то, но не его.       Авантюрин стоит у порога — непривычно тихий. На нём — зелёная рубашка с расстёгнутым воротом, выглаженные брюки и едва держащаяся улыбка. Кажется, она — единственное, что он не успел довести до идеала перед спешным выходом.       Спешным, потому что у Авантюрина волосы в лёгком беспорядке, не все кольца надеты и забыты часы.       — Я купил тебе пирог, — он легко трясёт знакомым пакетом и передаёт его Рацио во влажные руки. — Яблочный. С корицей.       Он всегда приходит к нему с пирогом. Всегда покупает его в расположившейся рядом с домом пекарне. И всегда этот пирог яблочный. С корицей.       Он молча впускает Авантюрина внутрь, тяжело вздыхая и отшагивая назад. Тот улыбается шире и заходит — так быстро, словно Рацио может передумать в любой момент и захлопнуть дверь перед носом.       Его кухню — маленькую, уютную и теперь пахнущую корицей — озаряет свет от ламп на потолке и Авантюрина на диване. Тот отражает проснувшиеся лучи сотней своих украшений, красующихся на руках и в глазах.       — Я переоденусь, а ты поставь чайник, — коротко говорит Рацио, оставляя на столе пакет с пирогом. Авантюрин кивает, улыбаясь и снимая с глаз очки.       Веритас находит телефон и отправляет сообщение Топаз — чтобы та не волновалась, если вдруг решится навестить друга. А она могла — особенно сейчас, особенно когда Авантюрин до сих пор не отошёл от событий на Пенаконии, особенно когда его состояние усугубляли каждый чёртов день.       После Пенаконии Авантюрин переменился: стал часто уходить в себя, часто жаловаться на бессонницу, возненавидел темноту. У него дома теперь всегда светло: лампы зажжены во всех комнатах, шторы распахнуты, в тёмных углах какие-то светящиеся безделушки и играет музыка.       Тишину он тоже невзлюбил.       Однажды напившись, Авантюрин всю дорогу до дома Веритаса тихо напевал себе под нос какую-то мелодию — на неизвестном Рацио языке — и заставил его не выключать в салоне свет.       Спать тогда Веритасу тоже пришлось с включенными в комнате лампами — но он не возражал. Ничуть.       Рацио обнаруживает Авантюрина, тянущимся к верхней полке, за двумя чашками и одной ложкой.       — Мёд, кстати, заканчивался, я купил новый, — он быстро находит в забытом с вечера пакете баночку и передаёт Авантюрину, не касаясь кожи. Тот уже успел снять перчатки и кольца — те мёртвым золотом прилипли к поверхности сломанной микроволновки. Веритас всё никак не может купить новую.       Пальцы Авантюрина без колец выглядят непривычно тонкими и ломкими. Будто согнёт один неосторожно — и сломается вся рука, покрывшись трещинами.       Он орудует на кухне Веритаса так, словно живёт здесь с рождения — знает, что и где находится, как сильно нужно нажать на кнопку плиты, чтобы та заработала, и какую конфорку лучше не использовать (левую сверху). Рацио включается в их привычную, хоть и не регулярную вечернюю рутину, как в исправно работающий механизм, которому не хватает ещё одной шестерёнки, и достаёт тарелки.       Яблочный пирог мягким облачком оседает на голубой фарфор. Вокруг него появляется недавно купленное шоколадное печенье, нарезанный рулет и салфетки.       В шкафу около плиты восемь сортов чая: семь для Авантюрина, один для Веритаса.       Он достаёт зелёный цитрусовый и чёрный с бергамотом. Рацио высыпает их в кружки — одна с дельфинами, другая с какой-то лягушкой в очках. Авантюрин быстро забирает свою — с дельфинами — и добавляет в неё две чайные ложки мёда.       Вязкое золото липнет к засушенным листьям, захватывая скукоженные кусочки лимона. Оно заливает их полностью, топит в себе.       — Давно тебя не видно, — нарушает ненавистную ему тишину Авантюрин, захватывая с тарелки печенье. Он опирается о раковину, ждёт, когда чайник издаст свист.       — У студентов сессионная неделя, приходится задерживаться на работе, — отвечает Рацио, проходясь взглядом по Авантюрину. Тот улыбается, картонно и еле-еле.       — Вечно занятый доктор, — по-доброму усмехается он. Только голос почему-то немного дрогает в конце. Рацио щурится.       — Что случилось, картёжник?       Чайник закипает. Кончики тонких пальцев дёргаются.       Авантюрин отворачивается, напрягаясь плечами и снимая с конфорки чайник полотенцем с цветочком в уголке. Кипяток разливается по кружкам, окрашиваясь в цвет чая.       Веритас не получает ответа.       Авантюрин затыкает собственный рот печеньем, разбавляет чай и размешивает его, ложкой доставая прилипший к чаинкам мёд. Специально жуёт очень медленно, оттягивает момент.       Он делает несколько глотков и морщится.       Недостаточно сладко, думает Рацио.       Авантюрин в какой-то прострации добавляет ещё мёд. Вновь стучит ложкой по стенкам, мешая. Его брови сосредоточенно нахмурены, губы поджаты.       Он берёт второе печенье.       Он напоминает Рацио попавшего под дождь бродячего котёнка. С шерстью в растопырку и когтями напоказ. Теперь — когда его запястья не сковывали браслеты — было видно, что они обняты белыми укусами цепей.       Веритас придвигает к нему тарелку с яблочным пирогом и хватается за свой чай.       — Это снова он? — вновь пытается Рацио. Авантюрин хмурится сильнее и резковато втыкает вилку в ни в чем не повинный пирог. — Сугилит?       Он терпеливо ждёт, когда Авантюрин доест первый кусок.       — Возможно, — неохотно отвечает он. — Отчасти.       Веритас изгибает бровь.       Тяжёлый вздох.       — Да, может быть, мы немного повздорили…       Рацио сжимает челюсти.       — Что он сделал?       Второй кусок — чуть больше первого — быстро отправляется Авантюрину в рот.       Кружка с лягушкой выдыхает в него горячим паром, когда он отпивает от чая, чтобы привести мысли в порядок.       Сугилит — подозрительный. Когда Авантюрин заявил, что тот помогает ему справляться с тянущимися с Пенаконии проблемами, Рацио не поверил. Сугилит был одним из тех, кто выступал за исключение Авантюрина из каменных сердец, так почему тот внезапно решил довериться ему так легко?       Это до сих пор остаётся для Веритаса загадкой. Он не понимает, что на самом деле происходит между ними двумя, но видит — отчётливо и ясно — что от этого Авантюрину только хуже.       И самое ужасное — Авантюрин этого никак осознавать не хочет.       — Ничего, — проглотив треть пирога и половину сердца Веритаса, улыбается он. Так, словно услышал от нерадивого ребёнка, что солнце движется вокруг Земли. — Он не сделал бы мне ничего такого.       Он голову вбок склоняет, а у Рацио мозги в кашу.       Авантюрин доедает пирог, допивает чай. К своему куску Веритас даже не притрагивается.       Когда Авантюрин первый раз пришёл к нему с яблочным пирогом, он узнал, что в пекарне только он и остался. Веритас ничего на это не сказал — он понимал, что выпечка лишь способ завязать разговор.       Но с тех пор при каждом визите Авантюрин приносил ему пирог.       — Кстати, мёд вкусный.       — Синяки на руках новые. Думал, я не замечу?       Когда Авантюрин первый раз пришёл к нему с яблочным пирогом и зарождающейся в горле истерикой, у Веритаса дома был только мёд да чай.       Сухие губы поджимаются.       Веритас тихо вздыхает и поднимается с места. Он понимает, что так ответов никогда не узнает.       — Как доешь, сложи посуду в раковину, я потом помою, — произносит он. — Я приготовлю тебе одежду.       В зарождающихся в углах тенях утопает едва слышное «Спасибо».

***

      Веритас кладёт несколько подушек посередине, чтобы Авантюрину было удобно; разглаживает складки простыни, убеждается, что в комнате достаточно светло.       — Очень мило с твоей стороны, док, — улыбается стоящий неподалёку Авантюрин в жёлтой пижаме с ежом, которая когда-то была шутливо подарена Веритасу на день рождения. — Даже не знаю, как тебя отблагодарить.       — Не повторяйся, — бормочет Рацио и жестом велит ему лечь. — Поздно уже.       Авантюрин быстро оказывается под мягким одеялом, накрытый задумчивым взглядом Веритаса.       В его золотистых волосах плещется уходящий лунный свет и пара сверкающих лучей ламп. Рацио направляется к выходу, ловит ручку, распахивает дверь…       — Док.       …и останавливается.       — Что?       — Я расскажу тебе всё завтра, — он не поворачивается, но знает, что Авантюрин смотрит куда-то сквозь. Не на него. — Мы поговорим, только…       Он замолкает на несколько мгновений.       — Только? — слегка подталкивает его Рацио, не спеша переступать порог комнаты.       — Не говори Топаз.       Он тихо вздыхает, но кивает. И закрывает за собой дверь.       Он убирает кухню — тихо, без лишнего шума. Рацио чистит зубы, проходится водой по лицу, чтобы немного успокоиться.       А ведь у него усталость к лицу пристала, не отмыть.       Он плетётся до гостиной, заваливается на узкий диван, прикрываясь тонким пледом, и тут же засыпает мёртвым сном.       Возможно, через минуту, а может, через пару часов его будит чей-то громкий голос. По крайней мере, Веритасу он кажется очень громким.       Он медленно поднимается с дивана и полусонным призраком идёт к комнате с громко переговаривающим Авантюрином. Веритас почти стучит, когда по ту сторону раздаётся:       — Рацио тут ни при чём! — Авантюрин — видимо, вспоминая, что тот, о ком он говорил, всё ещё дома — понижает голос до кричащего шёпота. — Сугилит, послушай, я не собираюсь говорить об этом по телефону, ладно? Что… Нет, ты… ты издеваешься?! Не смей приезжать!       Веритас устало вздыхает и, оперевшись о стену рядом с дверью, скатывается по ней вниз. Голос Авантюрина дрожит местами, он беспокойно ходит по всей комнате. Воздух вокруг него искрит.       Сугилит — не тот, на чьи звонки стоит отвечать глубокой ночью. У него всегда уровень идиотизма достигает апогея, когда все нормальные люди спят — Рацио знает, Рацио слышал.       По этой же причине он уйдёт отсюда не сразу — сначала убедится, что Сугилит смолк, что не приедет, что Авантюрин вновь уснул.       — Когда это я такое говорил?!       Авантюрин называет рвущие барабанные перепонки крики в трубку беспокойством. Он прощает ему каждое он-правда-не-хотел оскорбление, каждый я-сам-виноват синяк, каждый между-ними-ничего-не-было запах духов, которыми Сугилит никогда не пользовался.       Для него эти оправдания — пластырь на сломанные кости.       Авантюрин не умеет называть вещи своими именами. А Рацио помочь ему никак не в силах — как минимум потому что тот сам не впускает его дальше разговоров за чашкой чая и лёгких поглаживаний по плечу после очередного беспокойного сна.       После Пенаконии Авантюрин переменился: стал чаще к нему заходить, покупать кофе, общаться, будто они старые друзья.       Кофе тоже был с корицей.       И казалось, кофе тот покупает, лишь чтобы начать диалог — потому что после Пенаконии они не прям чтобы сблизились. Потому что оказывается, Авантюрин иногда тоже слов подбирать не умеет.       Рацио начал покупать мёд почти по той же причине — чтобы научиться продолжать диалог.       — Почему ты не можешь извиниться по-человечески? — раздражённо шипит Авантюрин, приближаясь нервным шагом к двери. — Только не говори, что… о, ну да, конечно, я виноват. Перезвони, когда придумаешь то, что сможет меня по-настоящему задеть.       Авантюрина задевает каждое его слово. Рацио знает. Рацио слышал.       Раздаётся удар — телефон улетает куда-то на кровать, но не долетает. Изо рта Авантюрина слетает ругательство вперемешку с судорожным вздохом.       Веритас слышит, как он оседает на пол рядом с дверью и бьётся о неё затылком. Или виском.       Успокаивать Авантюрина — как пытаться остановить цунами. Поэтому Рацио пока молчит. Пытается удержать воду за узорчатой дверью, прижимая к ней руку, не позволяя открыться и пойти трещинами.       И слушает. Тяжёлое дыхание, шелест распахнутых штор и едва уловимый скрип открытого окна.       По венам Авантюрина течёт мёд вперемешку с солью. Однажды он в шутку сказал, что его кровь на вкус такая же сладко-горькая.       Однажды — когда надумал отвести Рацио на каток и сам же разбил колено в кровь.       — Прости, что разбудил.       Веритас вздрагивает от неожиданности, но быстро берёт себя в руки.       Он забыл, что не только у него слух острый.       — Прости, что подслушивал, — извиняется Рацио. По-человечески.       Авантюрин усмехается и глубоко вздыхает. Пытается.       Он больше не заговаривает.       На часах три ночи, а ему вставать в шесть. Режим Рацио всегда летит к чертям, когда кухню наполняют ароматы корицы, яблок и чая.       На самом деле диван в гостиной совсем не удобный, а плед слишком тонкий. И шоколадное печенье Веритас просто терпеть не может и больше предпочитает кофе — но…       — Авантюрин.       — Да?..       — Расстанься с ним.       …что-то заставляет его оставлять Авантюрина наедине с собой, спать на неудобном диване и грызть за компанию липнущее крошками печенье.       — Но мы не…       Рацио перебивает едким сарказмом.       — Я знаю, что вы не. И пора заканчивать, — тишина. Голос смягчается, тая от дрожащих полос света под дверью. — Очнись, Авантюрин. Так не может продолжаться вечно.       Он молчит слишком долго — но не злится, не уходит, не захлопывает перед носом входную дверь. Лишь размышляет.       После Пенаконии Авантюрин переменился: стал больше думать, а не говорить.       Звенящее безмолвие проникает в уши вязкой слизью, забивая слуховой проход. Оно давит-давит-давит.       Теперь Рацио понимает, почему Авантюрин так возненавидел тишину.       Он чуть поворачивается к двери, прислоняясь к ней виском. Повторяет задумчиво линию на светлом дереве. На краю сознания возникает мысль, что та похожа на искривлённую параболу. Или перевёрнутую улыбку.       Улыбку Авантюрина.       — Эй, — шёпотом зовёт он, мысленно разворачивая параболу на сто восемьдесят градусов. — Авантюрин.       Тишина. И такое же едва уловимое:       — Да?       — У меня аллергия на корицу.       Какое-то время он молчит — поражённо или нет, Рацио не знает — но в определённый момент прыскает. И смеётся.       Заливисто громко, видимо, чуть запрокинув голову назад — потому что Рацио вновь слышит стук.       И слабо улыбается в ответ. Дыхание у Авантюрина сбивается — только теперь от смеха и собственной глупости. Наверняка ведь осознал теперь, почему Веритас скармливает ему купленные им же, Авантюрином, пироги, почти ничего не ест во время чаепития, а кофе остаётся нетронутым.       Он постепенно успокаивается, громко выдыхает.       Рацио верит, что Сугилита ещё можно вытравить из этой больной головы.       Что, возможно, он ещё успеет пригласить его выпить вместе кофе — без корицы.       Что очередное цунами можно предотвратить.       Рацио чувствует его улыбку сквозь дерево и осознаёт: пока не всё потеряно.       — А я мёд ненавижу.

      …пока на двери не появляется первая трещина.