О ментовской романтике: опера

      «Минуй нас пуще всех печалей: и Михайловский гнев, и Михайловская любовь» — метафизическая истина, на которой держался весь УМВД по Центральному району и которую не все были способны усвоить, ведь глубинные прелести души уважаемого Андрея Юрьевича познавали только опера. И уж не готовила жизнь Кундрякова к тому, чтобы лицезреть в коллегах ходячие конфликты интересов. Увы и ах, но то ли то было судьбой, то ли издевательством, потому что в кратчайшие сроки он понял слишком многое для неподготовленного человека. Началось всё до банальности ожидаемо: с Паши. Даже когда Паши-то и не было поблизости. Стоило вскользь упомянуть его при Михайлове, тогда ещё работающего в информационном отделе, как его глаза загорались, а уголки губ кривились в неясной гримасе либо удовольствия от разговора, либо какой-то внутренней «поломки», как окрестил её Лёня. Заметил он впервые это, когда на Семёнова пришла ориентировка. Дверь в кабинет ОУР распахнулась внезапно и стремительно, ударяясь об стену с пренеприятнейшим для начала рабочего дня грохотом. В проёме показалось лицо Лёне знакомое, но крайне смутно. Где-то он точно этого мужчину видел. Но где – в упор не помнил. Лицо это, опознанное, как информационник со стопочкой ориентировок в руках, было крайне недовольно, излучая ненависть ко всему миру и в первую очередь, видимо, к этим самым ориентировкам. Кундряков перевел взгляд на стол напротив, чтобы считать реакцию Дениса. Однако тому было не до переглядок с напарником: прищурившись, он бегал глазами по вошедшему. Пытался понять, что ж так перекосило-то его? Или... Лёня, нахмурившись, внимательно следил за ситуацией, одновременно с этим надеясь, что интерес не сочтут бестактным любопытством. — Ориентировки пришли, — информационник рваным и резким движением бухнул стопку на стол. Хотя, кажется, бухнуть стопку не помешало бы ему самому. — На кого там? — тихо, осторожно поинтересовался Денис, мельком глянув на бумаги и тут же вернувшись к изучению чужой гримасы. Слегка сведённые к переносице брови и что-то неуловимое в карих глазах выдавало тревожность. — Андрюш, что случилось? — обращение резануло по ушам, зато заверило, что наблюдение со стороны явно не сочтут бестактным. Потому что до Лёни сейчас явно не было никому дела. Кундряков наконец-то вспомнил, где раньше его видел до центрального: у того, кого окрестили «Андрюшей», бывшая жена на машину в угон подала, несмотря на доверенность. В Адмиралтейском они потом ещё неделю это как анекдот рассказывали. Андрея будто отрезвило после слов Дениса. — Ничего не случилось. У меня ещё куча работы, я пойду, — его и без того фактурное лицо как-то уж слишком скривилось. Он развернулся и быстрым шагом протопал из кабинета, закрыв дверь тише, чем открыв (за что можно было его поблагодарить, но не от всего сердца). Денис, не меняя сосредоточенного выражения, начал разбирать ориентировки. — Старый знакомый? — впрочем, «знакомый» как будто было не самым подходящим словом. Но Лёня не уверен, как именно истолковать этот театр. Впрочем, на цирк произошедшая сцена походила гораздо больше. — А? Да, — несколько рассеянно ответил Сомов, старательно пытавшийся вернуть всё драгоценное внимание к работе. — опа, — никто не смог бы сказать точно, чего в междометие было больше: удивления; облегчения от того, что никто-таки у Андрея не помер и он сам не находился в предсмертном состоянии; или всё же чего-то неопознанного, сходного с неудовольствием от изображения кого-то конкретного на бумажке. — Чего там? — поинтересовался Кундряков, вставая со своего места и подходя к столу. Мгновение, потребовавшееся мозгу для обработки информации, – и брови взмыли вверх настолько сильно, что грозились вот-вот улететь в стратосферу. — Это ж Паша. Ну, Семёнов. — Ты..точно, да, знаешь, — сам же себя поправил Денис ещё до того, как задал вопрос. Мала была вероятность, что причиной грозовых туч над Михайловым послужило нечто другое. Так что тогда ещё не до конца понимая всё, Лёня непроизвольно начал выстраивать мысленную блок-схему, где начало именовалось: «Михайлов-Семёнов». Что это за загадочное «Михайлов-Семёнов», ему ещё предстояло узнать. То был лишь первый случай. В следующий раз не совсем преднамеренные наблюдения за естественной средой обитания оперативников УМВД по Центральному району принесли новые кусочки пазла лишь через несколько месяцев, в декабре, когда питерская грязь смешалась с мокрым снегом. Лёня расписывался в журнале у дежурного, отмечая, что вызов они с Денисом отработали. Андрей появился внезапно и с явным намерением испортить кому-нибудь настроение. Тогда он уже гордо величался «Андрей Юрьевич» и, задравши важно подбородок, ходил в должности начальника полиции. Доложив ему о текущем положении дела, Кундряков вдруг припомнил, что Семёнов (благо, не так давно снятый с розыска после возвращения в Петербург) наблюдался парой минут ранее в подозрительной близости к кабинету кадровика. — Андрей Юрьевич, — обратился к уже собирающемуся уходить строгому начальству Лёня. Михайлов развернулся, резко шагнув вперёд, отчего неловкий смешок вырвался сам собой. Кундряков не помнил, когда ему в последний раз хотелось настолько сильно скрыться с чьих-то глаз долой. — я там наверху Семёнова видел...он что, опять к нам? — даже при недовольном лице Михайлова и при огромных усилиях не выдавать довольства, Лёня не удержался от слегка нерешительной, но счастливой улыбки. Паша ведь был отличным опером! Он в отделе точно не помешал бы! — Да, опять к нам, — равнодушно отчеканил Андрей. Но только слепой не заметил бы, как в его глазах сверкнуло что-то крайне опасное. Или до одури счастливое. Одно вытекало из другого, скорее всего. — кто-то же должен преступления раскрывать. У вас пока это не очень получается, скажу честно. Взгляд непроизвольно опустился куда-то под ноги. В каком это смысле «не очень хорошо»?! Они с Сомовым по всему району бегают, как черт знает кто. Ещё и проверки всю душу вытряхнули! Пришел, значит, начальник, когда всё улеглось...вслух из этого Лёня ничего не сказал. Потому что, возможно, им действительно стоило постараться получше. Возможно, быть внимательнее. И ещё очень-очень много этих «возможно». Однако ни одна мысль не помешала – скорее, даже поспособствовала, – тяжёлому вздоху с посылом «как же ты задолбал, Андрей Юрьевич». Предусмотрительно Лёня отвернулся: мало ли, какое у него лицо говорящее, а то вдруг сейчас ещё лекцию о плохой статистике устроят, чтоб жизнь медом не казалась. — А где ты его видел? — вместо всего ожидаемого услышал Кундряков. Он аж опешил, издав невнятный звук загрузки данных. Метнул взгляд обратно к Михайлову: а тот, будь псом, непременно бы хвостом повилял. Оставалось сказать направление и понесется в указанную сторону, лишь бы Пашу перехватить. Впрочем, именно это и произошло через пару мгновений. Неуточненный блок схемы под названием «Михайлов-Семенов» переименовался в «Светлые Андреевские чувства» с пометкой «конкретный сдвиг по фазе». И вот эта вот пометка чертовски напрягла Лёню. Потому что человек, съехавший с колеи здравого смысла на фоне возможно-невзаимной-черт-их-разберет любви, – это страшно. Ситуация слегка смягчается, когда твой напарник называет его то «Андрюшей», то «Андрюхой» и совершенно точно понимает, что творится в этой безумной голове. Но не до конца, потому что этот же напарник вполне себе ничего не делает (да и вряд ли может) с психами человека со светлыми чувствами. Поэтому да, это было первое, что Лёня заметил в отделе. И первое, о чем пожалел.

***

Андрей всегда был своеобразным, а случай с ним и его заскоками прозрачным и понятным. От него Лёня ожидал каких-либо неукладывающихся в привычную картину мира вбросов, поэтому в принципе не особо уже был удивлен. Нет, не так. Удивлён бедный капитан был всему в отделе, почти сразу осознав, что Центральный – это вообще какой-то другой мир. Просто адаптировался Кундряков быстро (в особенности к странностям начальства) и замечал многое. Однако всё же оторванные от много годового контекста моменты в большинстве своем требовали объяснения, которые дружески давал напарник. Таким образом, особо дикие ситуации становились вполне себе логичными и само собой разумеющимися. Лишь один раз налаженное изучение происходящего с коллегами дало трещину. Потому что спросить у Сомова про самого Сомова Лёня ну никак не решался. А пояснения очень хотелось! Дать его, к сожалению, никто не мог. Поэтому пришлось по крупицам собирать этот пазл, а в мысленной схеме добавлять ещё один блок: «Сомов-Михайлов». Первые вопросы появились после двадцать пятой головомойки на дню. Ещё до возвращения Семёнова в отдел. Дверь за напарниками захлопнулась, обозначая окончание имения мозга в разных, самых извращённых позах. — Нет, ну, это уже правда перебор. Мы здесь и так с утра до ночи, носимся туда сюда, кучу отчётов пишем. Ну, сказал раз про статистику, ну, два раза...но не по несколько раз в сутки же, — негодовал Лёня. Он искренне не понимал, какое зло они сделали Михайлову, что у того словно само нутро противилось существованию их двоих. Денис на это всё лишь пожал плечами. Не ответил вообще ничего. Он выглядел совершенно спокойно, будто это – обычный вторник. Не потому, что пропускал слова Андрея мимо ушей. Нет, Лёня отчётливо видел, что Сомов слушал Михайлова. Слушал и явно не был согласен ни с единым словом. А в данную секунду... Кундряков так и не понял: Денису всё равно или там было что-то другое. Ну, если б ему было всё равно, то он бы и не слушал ничего из сказанного Андреем, ведь так? Ещё и огрызнуться не преминул бы. Было понятно одно: догадки кончились. И искать их желание медленно отпадало. В конечном счёте подобное стало стабильностью. Молчание одного и претензии другого. В общем и целом, «стабильность» – это про Дениса. Про то, как он засиживается на службе далеко за рабочий день. Про то, как он потирает висок, словно стараясь унять боль. Про то, как кладет руку на плечо, вылавливая в отделе после очередного вызова на место преступления. Про то, как он всегда писал жене до развода, если даже на немного где-то задерживался. Про то, как он слышать не хочет даже о теоретической возможности смены работы. Да, стабильным из всех них был именно Денис. Вот только выборочно эта черта характера распространялась, видимо, воздушно-капельным путем. Потому что докапывался Андрей Юрьевич по поводу и без, семь дней в неделю, каждое дежурство, выезд и вызов в кабинет. И если это не было стабильностью, то Кундряков не знал, как это назвать. Когда в УМВД вновь появился Паша, то Михайлов стал, конечно, посчастливее и – эпитет удачнее подобрать было бы нельзя, но Лёня всё равно избегал его в размышлениях о начальнике – поудовлетворёнее (к сожалению, не совсем, видимо), однако от вечных напоминаний о «плохой» работе, статистике и просто «некрасивой» роже это не спасало. И при всех этих условиях, при всех этих переменных ровно один раз Кундряков услышал от Дениса хоть какое-то возмущение. И то, даже не Андрею, а несчастной Завьяловой, попавшейся под руку. Это уже стало маленькой победой. Только вот «маленькая победа» разбилась с высоты десятиэтажного дома после прихода Дениса с одного из вызовов. Лёня спокойно работал, стуча клавиатурой и иногда шурша бумагами в душном кабинете со шпарящими батареями. Ну, работать он работал до момента, пока дверь не открылась, впуская Сомова. — Прикинь, что наше начальство учудило, — с неприкрытой радостью начал он. — Удиви, — оторвавшись от папки с делом, отозвался Кундряков. Настроение напарника ему передалось и уголки губ растянулись в лёгкой усмешке. — Вот представь: нарик в дикой ломке, вооружен, взял заложников, — Денис подошёл к столу Лёни, присев на край. Кундряков изогнул бровь, но ничего не сказал, только заботливо отодвинул подальше органайзер со всякой канцелярией. Ну, мало ли. Очень уж оживлённо рассказывал Сомов, не замечая ничего вокруг. Вдруг ещё заденет (ползать по полу, собирая кучу ручек, – явно последнее, чего хотелось) или напорется на шило для сшивания дел. — Андрюха один, не дожидаясь спецов, поперся туда. Обезоружил этого мужика, ранив, и освободил заложников. Молодец! Давно пора ему из кабинета вылезти. Герой. Лёня сейчас был крайне благодарен тому, насколько же неспешно потянулся к кружке с кофе. Потому что будь он хоть чуточку быстрее, то непременно подавился от гордости, которую не заметил бы в голосе Дениса только глухой. Глухотой Кундряков не страдал. Слепотой тоже. Поэтому блок автоматически переименовался в «"Андрюша" с багажом претензий». Пометка была почти экзистенциальной и отчаянной: «почему?». Потому что Лёня правда не понимал, почему Денис так превозносит Михайлова. Герой? Героизм – черта либо дурака, либо человека крайне решительного и осознанного. Второе присуще было мало кому, да и – пусть уж уважаемый Андрей Юрьевич не будет в обиде – Михайлов был скорее из первых. — Ты мазохист или просто неразборчивый? — едва слышно пробормотал Лёня в искреннем недоумении. Вышло это больше как мысли вслух, нежели что-то осознанное, обращённое к Денису в действительности. — Стабильный, — просто ответил Сомов. Будто Кундряков сам не заметил. Будто не видел эту стабильность почти каждый день. Появилось необъяснимое желание поставить сегодня вечером к холостяцким пельменям ещё и рюмку. — А Андрей – нет. — Слегка, — неоднозначный мах рукой в воздухе явно не добавил ясности. — Понятно, — нет, Лёне не было понятно абсолютно ничего. — слушай, ну, одно – Михайлов и его... — он тщательно подобрал синоним к слову «сдвиг», сделав паузу. — ...зацикленность на Паше, совершенно другое...ай, ладно, твое личное дело. Не лезу. Денис не ответил. Он просто повернул голову на вернувшегося к рабочим делам Лёню и, прищурившись, окинул взглядом. — Может, иногда стабильность это не так хорошо, — задумчиво сказал Сомов и всё-таки соизволил встать со стола. Кундряков облегчённо выдохнул. Всё! Он отказывался анализировать любые взаимоотношения вокруг себя. Особенно, если они были связаны с Михайловым. И особенно, если как обязательного участника имели в себе Дениса. Иначе и доклады начальству, и напарничество станут невыносимыми из-за этой дурной схемки в голове, которую нужно было бы забыть. С корнем выдрать. Просто чтоб не думать о том, кто кого и отчего.

***

Забыть, конечно, ничего не вышло. Да и вряд ли выйдет, когда почти каждый день наблюдается и распространяет свою ауру это сомнительное общество. Общество, которое свою сомнительность вполне себе осознаёт. — Лёнь, иди погуляй, — внезапная пауза прервалась Пашиным почти-приказом. Лёня удивлённо вскинулся. Его что, совсем за новичка принимают? Поразительней слов непосредственного был только облегченный вздох напарника. Денис с каким-то излишне большим удовольствием бросил: — Иди-иди давай, ты ещё маленький, — и сел напротив проститутки, перед этим – сложно было не заметить – скользнув взглядом по лицу Кундрякова, пытаясь понять его эмоции. Не то, чтоб Лёня их особо скрывал. И не то, чтоб его замешательство не было чем-то, после чего Сомов вновь вздохнул с той же чертовой интонацией. Лёня хотел возразить, очень хотел, но перед ним настойчиво выдвинули руку, толкая к двери, подальше от женщины не-самого-тяжелого поведения, которая ранее уже покушалась. И на это покушение, заключавшееся в одном, – одном единственном взгляде, даже не в словах! – Денис как-то чересчур резко обратился к даме: «Он тоже женат, не смотри!». У Лёни тогда чуть глаза из орбит не вылетили. Кто женат? Он женат? Когда женат? А почему он не знает, что женат? Вопросов было много, ответ один – весь отдел считал его каким-то...не столько новичком, сколько тем, кого стоило оберегать. В особенности это просвечивалось у Дениса и Паши. У них, казалось, было негласное соглашение. Которое и раздражало, и смущало одновременно. Не такая уж и нежная новгородская молодая душа, между прочим! Но Лёня ничего не говорил. Слушался. Пашу – потому что приказ, Дениса – потому что...ну, напарник же. Да и старше почти на десять лет. Неловко как-то возникать. Да и не хотелось. Особенно после того чуть ли не присвоения с внезапным фактом несуществующей женитьбы. Так что да, Лёня удивлялся,молчал и всегда уходил, когда просили. Пускай оберегают и надеятся, что он ничего не замечает.

***

А он замечал. На исходе было почти два года с момента появления Лёни в УМВД по Центральному. Удивляться он перестал уже на третьем месяце службы тут, а задавать бо́льшую часть вопросов через год. Оставалось всего два немного абстрактных (намеренно думать о них не хотелось, поэтому и перефразирования ждать не приходилось), которые оказывались адресованы напарнику: «не против отойти от стабильности?» и «а может, всё-таки не Михайлов?». Звучали они отвратительно, зато точно описывали поток мыслей Кундрякова. Иногда только ему казалось, что мысли эти вполне себе материальны. Особенно, когда начинался марафон абсурда в диалогах с коллегами. — Женатые ведь люди, а, — переводя взгляд то на одного, то на другого бросил Паша. Лёня, едва сдерживая смех и от распрекрасной ориентировки, и от прерванного Семёновым диалога, глянул на непосредственного снизу вверх. — Одно другому не мешает, — продолжил по поводу дамы на листке Денис. — И мы не железные, — уверено заявил за двоих Кундряков с самым серьезным на свете лицом. — Кстати, Паша, тебе бы тоже, на самом деле, девушку завести. Дело хорошее, — зачем-то Сомов рукой махнул куда-то в сторону. Лёня встретился с ним взглядом. Внезапно до него дошло: «в смысле женатые?» — поспокойнее стал, и в себе поуверенней. — Всё сказал? — с около ироничной претензией бросил Паша, прежде, чем уйти. Его, наверное, достали и подчинённые, и начальство, и вообще все вокруг. — А ему реально бабу хорошую надо... — приподнял брови Лёня, глотнув успевшего остыть чая (поесть они так и не успели, к слову). — А почему «женатые»? — О, этот прикол начал даже не Паша... — хмыкнул Денис. — женатые, в плане, друг на друге, — показав сначала на себя, а потом на Кундрякова, пояснил он. — А...а-а-а, — прозвучало не совсем понимающе. Скорее, Лёня принял, как должное, что он всё-таки женат. Или это уже «замужем»? Тему он предпочел не развивать.

***

Погода близилась к осени, а наблюдения к своему завершению. Потому что теперь чувства всех мастей у начальства игнорировались, став привычными. Лишь одна деталь стала первой за долгое время и последней в принципе заметкой. В уже порядком запылившейся мысленной схемке «Нарушение статьи 71 ФЗ "О службе в органах Внутренних Дел"» почти намертво отпечатался момент, произошедший в кабинете начальства, который можно было бы назвать последним блоком в ответвлении «"Андрюша" с багажом претензий»: — Ну, да, мы, наверное, для вида на службу приходим, — голос Дениса прозвучал не столько возмущённо, сколько устало. Это было чем-то необыкновенным для типичного доклада начальнику полиции. Даже внезапный обстрел Лёню поразил бы меньше, чем огрызнувшийся Михайлову Сомов. Это было что-то за гранью фантастики. Настолько, что казалось почти незаконным. — Андрюх, это уже реально перебор. Не кажется, что требовать раскрытие за сутки, когда холодного заделал человек, чьих данных нет в системе и которого не засекли ни камеры, ни свидетели, – это тупость? Я понимаю, ты – начальник, нужно подгонять. Но можно без фраз, что «незаменимых нет» и «плохо работаете». Сам знаешь, что в кадры у нас заходят только заблудшие души, а работаем мы и так на износ. С учётом, что дел у нас не одно, не два и даже не двадцать, если считать и мои, и Лёнины. Пауза. Долгая пауза. Андрей медленно открывал и закрывал рот, в попытках найти...хоть что-нибудь. Хоть слова, хоть действия, хоть собственные мысли. В его глазах была слишком очевидная бегущая строка: «что?». Наконец, нарочито замедленно он поднёс ладонь ко рту и прокашлялся, возвращая привычный суровый вид гордого начальника полиции. Теперь с несколько потрёпанным эго. — Можете идти. — Да неужели, — фыркнул Сомов и поднялся из-за стола. Они быстро удалились. В пустом из-за приближающейся ночи коридоре шаги раздавались излишне громко. Это не мешало, вовсе нет. Добавляло даже какой-то ироничной торжественности. Если бы Лёня был злорадным человеком, то испытал бы величайшее наслаждение от реакции Михайлова. Однако таковым он не являлся, поэтому просто окрестил произошедшее хорошим завершением дня. — Ну, теперь спокойнее будет житься хотя бы пару дней. Пока опять у него не случится триггер на Пашу. — Поразительно, — раскрывая дверь в их кабинет, усмехнулся Лёня. — что это тебя переклинило? — Иногда надо менять что-то в жизни. Тем более, от Андрея не убудет: бухнёт и забудет. И ни единой мысли об уязвленном статусе. — Мне ждать конца света? — С чего бы это? — спросил Денис и кинул папку с делом на стол, решая, сегодня его добить или оставить на завтра. — Ты что-то высказал Михайлову. Уверен, что малость из всего, что мог, но высказал. И ты говоришь, что «от Андрея не убудет». Денис вздохнул, разминая плечи. В его глазах мелькнуло что-то усталое — не злость, а скорее привычная горечь. — У него есть занятия поважнее, чем рефлексия. Через час уже забудет, что я рот открыл. — Но ты не забудешь, — осторожно заметил Лёня. Сомов замер на секунду, потом резко провёл рукой по лицу, будто стирая напряжение. — Ладно, хватит об Андрее. Он сам разберётся, — он отодвинул органайзер и присел на край стола. Также, как двумя годами ранее. И опять разговор о Михайлове. Лёня прошел к своему месту молча. Сегодня было его дежурство, так что торопиться совершенно некуда. — кстати, насчёт конца света… — Денис вдруг усмехнулся. — Если завтра будет кислотный дождь, напомни мне взять зонт по пути на работу. А то могу и не дойти. Лёня фыркнул, но уголки губ дрогнули. — Геройство оставь Михайлову. Особенно после сегодняшнего спектакля. — Ой, да ладно, — Сомов притворно возмутился, — ты же видел его лицо. Это был мой скромный вклад в искусство. — Вот оно что. А я думал, что многолетний и стабильный уровень привязанности упал. Кризисы никого не щадят. Денис замер. Потом тихо хмыкнул: — Охренеть. Теперь ты ещё и психоаналитик. — Не, просто наблюдатель. — Наблюдатель, — повторил Сомов, и его голос стал тише. — Ну, наблюдатель, и что ты там разглядел? Лёня встретил его взгляд. Прямо. Без ухмылки. — Что ты устал. Причем конкретно. И для тебя всё равно важнее, чтобы он был в порядке, чем твои собственные нервы. Пауза. Денис первым отвёл глаза. Несколько отрешённо ладонь сама полезла в карман, искать ключи от машины. Будто бы это было так важно сейчас. — Ты заслуживаешь, чтобы кто-то ставил на первое место тебя. А не твою способность терпеть. — Ладно, — Сомов слишком резким движением достал ключ, слегка покрутив в пальцах. Это было не самой приятной темой для разговора и Лёня прекрасно понимал, что зря её завёл. К сожалению, пути назад уже не было. Рано или поздно они же должны были проговорить об этом? Или всё-таки нет? Мог ли он вообще комментировать всю эту ситуацию? — допустим, устал, — отвлекая Кундрякова от размышлений, продолжил Денис. — допустим, заслуживаю. И что, ты предлагаешь себя в кандидаты? Лёня, решивший отпить остывшего кофе, вздрогнул и закашлялся от жидкости попавшей не в то горло. Всё-таки подавился. Сомов заботливо хлопнул пару раз по спине, пока Кундряков не кивнул, что жить будет. — Что, сразу в кандидаты? — спросил он, не до конца отдышавшись. — Может, сначала анкету заполнить? Опыт работы, рекомендации... — Опыт – десять лет терпеть Андрея. Рекомендации – Паша и ещё половина отдела, которые нас иначе, как «женатыми», не называют. Устраивает? Лёня медленно поставил кружку, стараясь не пролить остатки кофе. Его пальцы слегка дрогнули. Идиотизм. — Ладно, — словно смирившись с участью, выдохнул он. Ключ из рук Дениса с глухим стуком упал на пол. Никто даже не удосужился на него взглянуть. — Ты точно уверен, что хочешь променять многолетнюю стабильность на... — На тебя? — Сомов фыркнул. — Да это даже не выбор. — Но ведь Андрей – это всё ещё Андрей. И он... — Навсегда останется таковым для меня. Другом. — И только? — И только. — Отлично. Разобрались, — кивнул Лёня, протягивая руки вперёд, хватая края куртки и наклоняя к себе. Настойчиво, пускай и вымотался он с этими невозможными и не поддающимися здравым объяснениям людьми. Ни моральная, ни физическая усталость совершенно не помешали (и никогда не помешают) прижать в поцелуе. Кратком. Главное – многообещающем. Последняя деталь всех наблюдений была добавлена в общую картину. Значит, друг. И, значит, смена одной стабильности на другую.