Сотри моё прошлое

      Как только все разбрелись и можно было не играть более на публику, он почувствовал, что у него внутри всё зудит. Чешется.       Он видел Мидорию ещё до того, как тот заметил его. Издалека. По движению. По посадке плеч. По манере ходьбы. Это не было похоже на вылезшего из спальника после бессонной ночи. Вид его больше напоминал на несколько часов, если не сказать дней, ада наяву. Это сразу бросалось в глаза тому, кто знает признаки такого состояния.       Он привёл всех в движение, отправив на завтрак, только чтобы получить лишнюю минуту с мальчишкой наедине.       В домике-сарае стояла прохладная сырая тишина. Он закрыл дверь ладонью. Не щёлкнул замком — чтобы пацан не дёрнулся. И встал так, чтобы не перегородить выход полностью. Оставил ему путь. Это важно. Слишком прижмёшь — укусит.       Мидория встал у стены и сразу надел маску. Не тканевую. Социальную. Он спроецировал на лицо то самое выражение, уже надоевшее, задолбавшее выражение дерзкого подростка. Обычно оно убивало у старших всякое желание копаться в тонкой душевной организации ребёнка. Плечи вперёд, подбородок вверх, глаза прищуром. Дешёвая броня подростка.       Если бы он не знал, кого он видит перед собой, он бы повёлся.       Но он уже не мог не видеть.       Он замечал мелочи. Левый указательный палец дрогнул, когда он сказал «я вернулся». Челюсть сжалась так, что наверняка потом будет болеть. Голос хрипел, будто его обладатель кричал несколько часов кряду. Синяки. Не от недосыпа, нет, от чьих-то рук. Глаза… Глаза были пустые. Даже не злые. Пустые. Какие-то мёртвые.       Так не выглядят дети после «не мог уснуть и пошёл тренироваться». Так выглядят люди после потери.       Он начал с простого. «Где ты был ночью?» Ответ прилетел моментально, без паузы. Гладкий, готовый: «В лесу». Ложь. Очевидная ложь. Гладкая именно потому, что отработанная.       Он решил не давить на сам факт. Вместо этого дал ему возможность самосохраниться: «Я спрашиваю не чтобы тебя поймать, а чтобы понять, насколько мне тебя прикрывать».       И это сработало сильнее любого крика.       Он прямо почувствовал, как тело Мидории на секунду дёрнулось. Не физически — внутренне. Как будто он столкнулся с тем, чего не ожидал. С чем-то болезненным. Невыносимо болезненным.       «Прикрывать».       Этот ребёнок привык к трём типам взрослого отношения. Первый из них являлся боязнью чудовища. Его он знает. В такие моменты он холоден, колюч, улыбчив и ядовит. Второй способ больше был похож на отношение к нему как к инструменту. Его он тоже знает. Становится покладистым и чётким. Рабочим ножом. Марионеткой и куклой, не имеющей собственной воли. Третий способ назывался ёмким «ребёнок». И вот с этим у него, похоже, всё сложнее всего.       Потому что когда ты ему даёшь возможность побыть этим самым ребёнком, иллюзию выбора, у него в глазах на секунду проступает то, что он так яростно прячет. Живое. Больное. Жутко уязвимое. И он сам от этого пугается.       Шота ощущал буквально физически, как тонко натянута в нём эта внутренняя струна. Он понимал: стоит чуть надавить — и она лопнет. И если она лопнет здесь, сейчас, вот в этом сыром служебном сарае, — пацан её потом уже не залатает. Не сегодня. Не завтра. И уж тем более не к обычному завтраку, и всё полетит к чертям, как бы они в будущем ни старались. А им всем надо прожить ещё хотя бы сутки без очередного происшествия, медленно, но верно перерастающего в катастрофу.       Значит, давить нельзя. Он сделал шаг назад. И шаг этот был не столько физическим, сколько смысловым и моральным. Глазами увидеть это движение не предстовлялось возможным, однако дышать становилось легче.       Шота прост дал ему уйти.       «На завтрак. Живо.»       Мидория кивнул послушно. Слишком послушно для своего образа. Даже не фыркнул напоследок. Молча опустил глаза в пол и ушёл, как примерный ребёнок.       Шота остался один в этой тесной комнате с запахом пыли, кофе и сырого дерева. А ещё он остался на едине с собственной навязчивой мыслью, к которой не тянуло желанием возвращаться. Но мозг решил по другому, и вместо того, чтобы задвинуть её поадльше, подкидывал её вновь и вновь.       «Кого ты потерял этой ночью, Мидория?»       Не «что ты натворил». Не «с кем ты работал». Даже не «где ты был». А именно «кого».       И вопрос был отнюдь не в имени.       Он такое лицо у студентов не видел.       Он видел его у напарников, выходящих из здания, перемазанных чужой кровью с ног до головы. Плачущих, кричащих, стиснувших зубы и несущих на руках пострадавших и раненых.       Он сжал переносицу большим и указательным пальцами, стараясь выгнать тупую боль из головы. Он знал уже слишком много. Знал, кем является Тень. Знал, что сейчас этот «кто-то» сидит с другими детьми, изображая обычного школьника. Знал, что директор, чёртов грызун, какого-то фига прикрывает эту операцию. И теперь, похоже, знал, что сегодня ночью у Тени умер кто-то значимый.       И вот тут в нём что-то щёлкнуло. То, от чего он отгородился много лет назад. От чего бежал, сломя голову.       В голове не было ни единого логически выверенного вопроса. Вместо привычных, вызубренных законов и статей, пролетающих обычно в мозгу за секунду, роилось нечто другое, настолько далёкое и забытое, что страшно было вспоминать.       «Как мне теперь его защитить? Как этому самоубийце не дать сдохнуть до выпуска? Да хотя бы до конца этого года!»       Проблема была в том, что защищать Мидорию напрямую — всё равно что пытаться держать в руках лезвие голыми пальцами. Сожмёшь сильнее — порежешься. Дашь слишком много контроля — он убежит. Дашь слишком мало — пойдёт вразнос. Начнёт всё крушить.              Это была ловушка.       «Гениальная ловушка».       Он понимал это. Он всё это, дьявол его подери, понимал, но выбора ему как-то особо не оставили. Вообще никакого. Единственно верный выход, который он видел - быть честным и искренним, насколько это вообще возможно. Другие варианты его по какой-то причине категорически не устраивали.       Выдохнул, выпрямился, успокоился, вернув раздражённое, уставшее выражение лица, вышел из комнаты и направился к своим детям.       Снаружи ребята спорили из-за блинов. Эри сидела на ступеньке с тарелкой и смотрела на еду как на мину замедленного действия. Мидория сидел в стороне и делал вид, что лениво спорит с кем-то, будто ничего не случилось. И только мужчина заметил, что он выбрал удобную для побега позу. При необходимости он мог в любой момент встать за полсекунды. И место выбрал хорошее. Его поле зрения захватывало абсолютно все действующие лица. На случай, если кому-то захотелось бы подойти к девочке слишком близко.       «Он в режиме охраны, — подумал он — Даже сейчас, когда всё вроде бы спокойно. Когда защита ребёнка не входит в его обязанности».       Он сел рядом с дикими кошками, слушая планы на день. Лагерь после вчерашнего казался ему таким далёким… Словно первый день был не позавчера, а месяцы, годы назад — настолько долгой казалась ему прошедшая ночь. Он уткнулся лицом в кружку кофе и процедил:       — Жрите и не орите.       Вслух прозвучало ворчливо, даже в какой-то мере устало, но посыл был совершенно иным.       «Дыши, пацан. Просто дыши. Я прикрою тебя. Сегодня я тебе уступлю, не позволю никому догадаться».       И это был их негласный договор на это утро.

***

      Оставшиеся дни в лагере потекли вязко, будто время снова решило сбавить ход.       Всё шло по распорядку: тренировки с утра, потом короткие лекции, совместные задания, редкие тихие вечера у костра. Кто-то шумел, спорил, смеялся, кто-то падал замертво от усталости и спал прямо в зале, а кто-то — как Мидория — старался не привлекать внимание, и в какой-то момент просто исчезал. Отвечал, когда спрашивали, делал всё, что требовалось, без ошибок, и вообще не жаловался, натягивая дежурную улыбку. Ребята быстро привыкли: если Изуку рядом, то всё под контролем.       Никто не замечал, что ночи для него стали длиннее дней. Он уходил в лес, когда лагерь стихал, когда ветер шуршал в ветвях и вдалеке глухо кричали совы. Сначала — просто разминка, за которой следовали серии ударов, рывков, прыжков, отработка движений до боли в мышцах. Он тренировался, пока руки не отказывались слушаться, пока в ушах не начинало звенеть, а дыхание не превращалось в рваный, сшитый из лоскутков боли ритм. Каждое движение пронзало словно тысячами игл. Тупая, тянущая, знакомая боль преследовала его по пятам. Боль напоминала, что он жив.       А раз жив — значит, должен стараться.       Иногда он просто стоял среди деревьев и смотрел в темноту. Слушал, как покачиваются ветки, как капает вода, как трещат насекомые в траве. В этих звуках была какая-то странная, звериная гармония. Иногда казалось, что сама тьма приняла его в свои объятия и позволила остаться, не задавая лишних вопросов. Он говорил с ней. Шептал:       — Ещё немного… ещё чуть-чуть…       И продолжал.       На рассвете он возвращался в лагерь, тихо, чтобы не разбудить никого. Вода из крана обжигала ладони, когда он мылся. Мышцы горели, пальцы сводило. Он ловил своё отражение в зеркале и не находил в нём себя. Вместо пятнадцатилетнего, пышущего жизнью юноши на него полуприкрыто смотрели усталые, пустые глаза. Потускневшие, отросшие пряди зелёных, слипшихся от пота волос свисали мерзкими сосульками, и норовили прилипнуть к щекам, обрамлённым выцветшими, почти чёрными веснушками, неприятно смотревшимися на бледной коже.       «Ты снова переборщил», — говорил себе мысленно.       И всё равно шёл на завтрак.       Днём он не позволял никому узнать об истинном положении вещей. Ни единого неловкого движения, ни тени боли. Смеялся, помогал, держал ровную осанку, будто тело не было на грани. Будто его не разрывало изнутри. Только изредка, когда кто-то отворачивался, его пальцы невольно сжимались — короткая судорога, неконтролируемый спазм, который он не успел подавить.       Айзава видел всё. Он замечал и едва заметное дрожание руки, когда Изуку поднимал кружку, и задержку дыхания при малейшем наклоне корпуса, но ничего не говорил, предпочитая просто наблюдать. Лишь изредка щурился, словно пытаясь рассчитать, где заканчивается привычка к самоконтролю и начинается саморазрушение.       Иногда ночью, проходя по территории, Шота замечал далёкие всполохи света в лесу. Они были короткие, похожие на молнии.       Но вместо того, чтобы подобраться ближе и узнать, что же там такое, он выбирал игнорировать. Стоял у окна, закуривал и смотрел. Смотрел до того момента, пока всё окончательно не стихало. Пока последняя вспышка света не озаряла округу. Пока внутри не стихало беспокойство, которому он то ли не хотел, то ли боялся дать определение. Которое он не смел назвать.       Иногда ему казалось, что он видит там Тень.       Но потом ловил себя на мысли, что хочет его видеть. Что, может быть, это его путает. Этот мальчишка, тихий, замкнутый, не может быть тем самым человеком, за которым он гонялся по ночным улицам. Он ведь здесь, спит в соседней комнате, ест ту же кашу, смеётся с другими. Но почему тогда сердце каждый раз вздрагивает, когда тот на секунду встречается с ним взглядом?

***

      Вечером Изуку сидел у костра. Рядом Кота жевал маршмеллоу, Асуи рассказывала что-то вполголоса, Киришима шутил. Он слушал, и будто был с ними, но всё равно мыслями далеко не здесь. Мир проходил сквозь него.       «Даби бы сказал, что я опять застрял между прошлым и будущим. Только сейчас я даже не уверен, что у меня есть это чёртово будущее».       Пламя отражалось в его глазах, как в старом стекле — мутно и неярко.       Подкинул в костёр ветку и смотрел, как она обугливается, трескается, рассыпается в пепел. Треск был похож на шёпот: «Не останавливайся». И шёпот этот напоминал чужой прокуренный баритон, с нотками усталости и смешинки в голосе. С нотками заботы.       Он поднялся и, сославшись на усталость, ушёл первым. Никто не заметил, как через полчаса он снова исчез в лесу. Там, где сгорали последние крупицы его сил. Там, где осталась вся боль, от которой он больше не имел права убегать. Просто не мог.       Во время одной из таких тренировок справа послышался шорох.       Изуку мгновенно обернулся, мышцы рефлекторно напряглись. Он встал в боевую стойку: левая нога вперёд, корпус чуть подан, руки готовы. Воздух вокруг по ощущениям стал плотнее, гуще.       — Кто? — Раздалось коротко, хрипловато.       Ответа не последовало. Вместо этого листва зашуршала, и из кустов, виновато переминаясь с ноги на ногу, вышел Кота. Угрюмый, хмурый и, как всегда, чем-то недовольный.       Мидория облегчённо выдохнул и опустил плечи.       — Не пугай так, — сказал он мягко, но в голосе звенели нотки былого напряжения.       — А ты не пугай всех остальных, — буркнул мальчик, не поднимая глаз. — Ты обещал не пропадать.       — Так я и не пропадаю, — попытался отшутиться Изуку, но в голосе его не хватало искренней легкости. Слишком уж тон был фальшивым и наигранным. Кота поднял голову. Взгляд у него был острый, слишком взрослый для его возраста.       — Да? — бросил он. — А где ты был вчера? И позавчера? — Он говорил ровно, но за этим ровным тоном пряталась тревога. — А пару дней назад ты просто исчез. Даже учитель Айзава не знал, где ты. — Он на мгновение замялся, и уже намного тише закончил:       — Ты пропал пару дней назад. И так оттуда и не вернулся.       Изуку замер, отвёл взгляд, будто и не услышал, но в уголках глаз мелькнула усталость.       — Я тренировался, — повторил он спокойно, даже слишком. — Хотел проверить кое-что.       — Проверить? — Кота фыркнул. — Себя? Или то, сколько ты ещё выдержишь?       Мидория усмехнулся уголком губ. В этой усмешке не было ни радости, ни раздражения — только печальное понимание.       — Иногда это одно и то же. — вышло обречённо и устало.       Мальчик отвернулся, упрямо скрестив руки.       — Всё равно глупо, — пробормотал он. — Если ты… если ты так и не вернёшься, я никому не скажу. Но… просто… — Уши мальчика покраснели, а он насупился пуще прежнего.       Изуку посмотрел на него, и впервые за долгое время в груди что-то дрогнуло. Дрогнуло и сломалось, впуская то тёплое, обволакивающее как кокон.       — Я не могу спать. — вылетело раньше, чем Мидория успел себя остановить.       Мальчик замер.       — Почему?       Подросток не ответил сразу. Сделал вдох, выдох. Посмотрел на свои ладони, увидев там ссадины, кровь, тёмные пятна грязи.       Только вот сознание дорисовало сажу, чужую густую кровь, и рыжеватый отсвет на этой самой крови.       Он прикрыл глаза на мгновение, прогоняя видение, и вновь стал разглядывать собственные руки.       — Иногда… — начал он медленно. — Когда закрываю глаза, вижу то, что лучше бы не вспоминать. Лучше забыть. Поэтому я не сплю.       Кота сжал кулаки, глядя в землю.       — Это не честно, — прошептал он. — Все думают, что ты просто не хочешь быть с нами. А ты…       — Пусть думают, что хотят, — мягко перебил Мидория. — Главное, чтобы ты не лез туда. - Он опустил руки и заглянул мальчику в глаза. - Не лез в мои проблемы. Понял?       Мальчик прикусил губу.       — Но ведь тебе там больно.       — Именно поэтому тебе туда нельзя. - вышло резче, чем Изуку планировал, но не отступил.       Между ними воцарилось молчание.       Ночь вокруг была тихая, будто сама прислушивалась к их откровенному и тяжёлому разговору.       Кота всё же шагнул ближе, и что-то в этом движении было… по-взрослому упрямым.       — Тогда я подожду, — сказал он. — Пока ты вернёшься.       Изуку коротко усмехнулся.       — Я ведь всегда возвращаюсь, котёнок.       Кота посмотрел на него с недоверием, но промолчал. Он развернулся и ушёл обратно к лагерю. Когда шаги стихли, юноша снова остался один.       Вернулся в стойку. Руки беспорядочно дрожали. В груди бился сбивчивый пульс, качая кровь по венам. И впервые за долгое время он подумал, что устал не только физически, но устал ещё и морально. Устал быть тем, кого постоянно ждут.

***

      Последний день в лагере всегда проходил одинаково: шумно, сумбурно, с запахом сырого дерева и гари от костра.       С утра стоял лёгкий туман. Земля под ногами была влажной, в воздухе висел привкус прелых листьев и недосказанности. Дети носились по территории, кто-то упаковывал вещи, кто-то помогал на кухне, кто-то безуспешно пытался найти свой носок. Смех, перекрикивания, шорох пакетов — всё смешалось в единый гул.       Изуку выделялся среди остальных тем, что двигался будто по инерции.       Он улыбался, отвечал, шутил, подхватывал сумки, помогал застегнуть молнию на рюкзаке Токоями. Но в каждом его движении чувствовалась натянутость — слишком плавная, слишком контролируемая. Почти неощутимая. Ни один нормальный подросток так не двигается после бессонных ночей.       Айзава это заметил сразу. Заметил, но сначала не придал этому особого значения. Когда Мидория, поднимая коробку с посудой, слишком резко вдохнул, будто в груди что-то свело, он просто отмахнулся. Когда тот морщился, завязывая узел на верёвке, мужчина несильно нахмурился. А чуть позже, когда парень опускался на лавку у костра, Айзава окончательно понял: он делал всё как человек, чьи мышцы тянуло болью. Чьи мышцы были забиты и не слушались владельца.       Сотриголова не сказал ни слова. Просто наблюдал, лениво, со стороны, прикрыв глаза, но не пропуская ни единой детали.       В лагере суета доходила до абсурда. Дикие кошки и Влад переговаривались между собой, проверяли списки, а дети шумели, соревнуясь, кто первый добежит до автобуса. Всё казалось обычным. И только Мидория выбивался из этого ритма. Он был как тень, вплетённая в солнце. Присутствовал, но не принадлежал моменту. Когда кто-то попросил его помочь с багажом, Изуку согласился без возражений. Но стоило ему поднять чемодан, как на лице что-то дёрнулось. В этом не было ни боли, ни усталости. Это был мимолётный, едва различимый срыв контроля. Всего мгновение. Он быстро выровнялся, поставил груз на место и натянуто улыбнулся.       Айзава, стоявший чуть в стороне, закурил. Дым стелился медленно, затягивая утреннюю влажность.       «Он опять не спал, — отметил он спокойно, с каплей раздражения. В этой мысли не было места удивлению. — И, похоже, даже не собирался».       Утренний свет бликовал на волосах Мидории, делая их ярче обычного. Из тёмных локонов они превращались в нежный салатовый оттенок. Парень стоял у автобуса, слушал что-то невнятное от Киришимы и кивал. Но взгляд его был где-то в стороне. Там, где заканчивалась вся эта мишура, весь шум и суета. Там, где начиналась тишина, покой и гармония. Там, где начинался он сам.       Шота медленно выпустил дым, и проследил за тем, как тот рассеялся от малейшего потока ветерка. Он уже несколько ночей замечал всполохи в лесу. Не приближался, не вмешивался, не спрашивал. Но сегодня впервые подумал, что, может быть, следовало. Может быть, так было бы правильно.       Когда все начали собираться, Айзава подошёл ближе. Просто встал рядом, словно случайно. Не говоря ни слова, но достаточно близко, чтобы Мидория почувствовал его присутствие. Тот чуть напрягся, будто ждал нападения, вопросов, диалога.       Но вопроса не последовало. Они стояли молча, слушая, как остальные переговариваются, как кто-то спорит, кто-то смеётся. И только ветер трепал ткань лёгкой кофты, принося запах табака и дыма костра.       Айзава впервые за долгое время позволил себе просто глядеть и разглядывать. Без анализа, без обвинений, без привычного «ты должен». Он смотрел. Смотрел и видел мальчишку, что пытается удержаться из последних сил. Видел отчаявшегося взрослого, не позволяющего себе ничего лишнего. Он не позволял себе упасть. Где-то посередине, между этими двумя сторонами, пролегала Тень — та самая, которую он видел ночами.       «Как далеко ты зайдёшь, прежде чем остановишься? Прежде чем посмотришь назад и оглядишься, спросишь себя, зачем?» — мелькнула мысль.       Он хотел что-то сказать, но не смог. Словно язык проглотил. Слова застряли комком в горле и отозвались глухой болью в груди. Пальцы машинально сжались в карманах. Иногда лучше наблюдать.       Иногда хуже всего наблюдать.       Автобус загудел, мотор вздрогнул. Дети начали загружаться, кто-то махал руками, кто-то кричал «До встречи!». Айзава бросил взгляд на Мидорию — тот стоял чуть в стороне, в тени сосны, и улыбался. Настоящей улыбкой. Но в этой улыбке не было радости или счаться. Не было удовольствия. Она сквозила перманентной усталостью, обречённой безысходностью, от которой волосы на голове вставали дыбом. Ему отчего-то захотелось схватить этого мелкого за шиворот и закутать в три одеяла, чтобы не сбежал. Заставить просто отдохнуть.       Когда автобус тронулся, Шота смотрел в окно и наблюдал, как лагерь медленно погружается в тишину. Как дикие кошки машут им на прощание. Мужчина впервые поймал себя на том, что ему хотелось бы остаться тут чуть подольше. чтобы снова увидеть тот свет в лесу. Он отвернулся от окна и кинул взгляд на соседа.       К счастью, Эри понравилась Яойрозу, поэтому сейчас была под её присмотром.       Изуку что-то тыкал в телефоне, не обращая ни на что внимания. Плечи его были сгорблены, взгляд нахмурен, и весь он был как-то сосредоточенно напряжён. В один момент он дёрнулся, когда автобус наехал на ямку, и что-то тихо выдохнул, сильно зажмурив глаза. Откинулся на спинку сидения и помассировал переносицу, всё ещё что-то бормоча.       — Мидория, — позвал его Шота.       Тот промычал вопросительно, не меняя позы.       — Как ты?       Пауза. Напряжённая, тягучая, гулко отзывающаяся где-то внутри.       — В норме. — ответил ученик. Слово это было отточено. Безразлично. Шота кивнул, соглашаясь. Хотя внутри что-то сводило, сжималось как пружина.       — Не похоже, — заметил он спокойно. — На норму.       Изуку чуть усмехнулся.       — А вы часто видели норму?       Тон был тихим, почти вежливым. Но в этих словах чувствовался лёд. Прикоснёшься — и сам заморозишься. Айзава не ответил. Просто выдохнул, глядя в проход. Секунда. Две. Пять. Всё-таки решился спросить. Тихо, резко, шёпотом, чтобы никто не смог подслушать:       — Сколько ты не спал?       — А зачем считать то, чего всё равно не вернуть? — Хлёстко и легко, на грани мягкости. Но за тоном скрывалось что-то непонятное, неразличимое: то ли хриплый смех, то ли смиренное отчаяние.       — Кошмары? — спросил он аккуратно, имея в виду новость о Даби, озвученную парой днями ранее.       — Бывает. — Едва слышно. — Иногда просто… не стоит закрывать глаза.       — Почему?       — Потому что если закрою, могу не открыть. Или оказаться не там, где нужно. — Простая констатация факта, обезличенная.       И от этой констатации, от понимания всей глубины фразы по спине побежал холодок.       Шота чуть наклонился вперёд, глядя прямо.       — Это угроза?       Мидория нормально сел, открыл глаза. Медленно, словно нехотя, повернул голову. Впервые за всё время встретился взглядом. В глазах не отражалось ничего. Ни страха, ни злости. Пустота. Глухая, вязкая, похожая на глубины океана. Такая же тёмная и страшная, завораживающе-отталкивающая.       — Предупреждение.       Шота выдохнул, опустил плечи.       — Ты снова лезешь туда, куда не надо.       — А вы снова думаете, что я когда-то оттуда вылезал, — тихо и устало. Чуть добродушно. Будто беседовал не с преподавателем, а с кем-то, оказавшимся рядом.       — Я не собираюсь тебя сдавать, — напомнил Айзава глухо. — Но если ты снова…       — Знаю, — вежливо перебил Мидория. — Мне любопытно, как много вы знаете? О чём догадываетесь? — криво ухмыльнулся. — О, только не говорите, — смешок. — Так намного интересней.       Шота цыкнул и опустил руку в шёлк чужих волос. Потянув чуть ближе, сам наклонился. Теперь чужие губы были в считанных сантиметрах, а щёки обжигало тёплым дыханием.       — Я хочу понять, — зашептал он, бегая глазами по чужому лицу, проверяя реакцию, — насколько тебя прикрывать. — Взгляд глаза в глаза. Чужие зрачки чуть расширились, а в радужках пробежала слабая эмоция удивления. Тело едва заметно дрогнуло. Не жестко — как будто что-то треснуло под кожей. Шота мысленно хмыкнул и аккуратно отпустил юношу. Тот медленно от него отвернулся. Включил телефон, что-то ввёл.       — Прикрывать… — Причмокнул, будто пробуя слово на вкус, — забавно звучит. — Издал какой-то звук, посмотрел на преподавателя исподлобья. — Меня уже прикрывали. — Опять повернулся к нему, снова пристально смотря в чужие тёмные глаза. Тон стал серьёзен, резок. — Не закончилось ничем хорошим.       Айзава молчал. Потому что любое слово сейчас было бы ошибкой. Он просто смотрел, как отражение солнца полосой режет по лицу парня.       — Иногда, — сказал Изуку спустя долгое молчание, — я думаю, что вы зря пытаетесь меня понять. Есть вещи, которые лучше не понимать. От них потом не отмоешься.       — Это угроза? — спокойно.       «Мы вроде это уже обсуждали».       — Предупреждение, — всё тем же ровным голосом. — Вы хороший человек, учитель Айзава. — Юноша наклонился ближе, прошептал совсем тихо:       — Не лезьте туда, куда не просят. — Он говорил это всё беззлобно. И вызова в его словах не прослеживалось тоже. Безэмоциональность, отстранённость — единственное, что можно было услышать в его тоне.       И именно поэтому это било сильнее, чем крик.       Айзава вгляделся в него дольше, чем следовало. Потом просто выдохнул.       — Знаешь, Мидория… иногда лезть туда, куда не просят — это моя работа. Особенно, если там остался кто-то живой.       Изуку впервые за разговор улыбнулся. Без сарказма, без фальши. Измученной, кривой, почти нежной улыбкой.       — Может быть, — задумчиво отметил он. — Но не в этот раз.       Он уткнулся в телефон, откидываясь на спинку. Солнце вырвалось на секунду и ослепило обоих. Тишина между ними натянулась, как струна, и не порвалась — просто стала частью этого утреннего гула. Айзава закрыл глаза, надеясь подремать. И впервые подумал, что, может, в этом парне что-то всё-таки есть. Может, там просто есть свет, но совсем не тот, который привыкли видеть люди. Который они привыкли замечать.       «Чёртов засранец, — подумал он, и уголок губ дёрнулся в желании растянуться в довольную улыбку. Но он не позволил. — Ещё рано».

***

      После лагеря жизнь как будто попыталась вернуться в рамки. Не вышло.       Их привезли обратно, отправили по комнатам, проверили присутствие, отчитали за бардак с формой и графиком сна. Официально — всё было нормально. Никаких происшествий, никаких внештатных ситуаций, лагерь прошёл по плану, спасибо, разойдитесь.       Неофициально — считать изменения было легко, на раз-два.       Класс стал чуть тише. Чуть сплочённее. И чуть подозрительнее. Каждый раз, когда кто-то задерживался дольше обычного, остальные уже пересматривались и шептали, будто собирались идти его вытаскивать из беды. Даже Каминари, который всегда ржал, как конь, теперь смеялся чуть тише, с каким-то нервом, словно ждал удара со спины. Мидория растворился в этой новой динамике без шума. Утром — подъем, зарядка, душ. Днём — тренировки, обсуждение стратегии на групповых занятиях, помощь ребятам, которые о ней просят. Вечером — видимость нормальной жизни: общая комната, домашка, споры Тодороки и Бакуго, кто из них дебил и почему. Оба, но причины разные.       Ночью — родная тьма. Лес он сменил на крышу общежития. Там было холоднее. Там ветер продувал кости. Там не было чужих шагов. Он садился на самый край, свесив ногу в пустоту, и крутил в ладонях костяшку пальцев до хруста, пока боль не глушила остальные звуки. Иногда включал телефон и перечитывал одно и то же сообщение, не отвечая. То самое, от Даби. Писал в их чат всякие сообщения, рассказывал о жизни, но стирал до отправки. Но чаще всего он просто сидел в тишине и не дышал. Спать он по-прежнему не мог.       Тело вывозило по инерции. Иногда он отключался с открытыми глазами во время ужина, тренировки. Залипал на чём-то, и его в такие моменты не трогали. Вокруг даже становилось тише — чтобы не беспокоить. Эти отключки переносили его назад во времени. Туда, где он ещё не был учеником UA, но уже сбежал из детского дома. Туда, где в квартире слышался счатливый смех и наигранное «Придурок!», сказанное добрым и мягким голосом. Он собирал эти моменты в памяти по крупицам, и боялся однажды затереть их до дыр. Забыть, как звучит голос самого близкого человека.       Мышцы забивались до жжения, суставы ныли так, будто внутри вместо смазки была наждачка. Он двигался аккуратно, экономно. Показательно расслабленно днём — но ровно настолько, насколько позволяли ему связки. Стоило присмотреться внимательнее, можно было увидеть, как он сдерживает каждый вздох, который не превращался в болезненные всхлипы и стоны лишь благодаря силе воли.       Остальные не видели. Они не умели видеть трещины. Не могли рассматривать их под микроскопом.       Но Айзава умел. Он всё замечал. То как Мидория держал кружку не правой, как обычно, а левой. Как тот менял опору, когда стоял — переносил вес с ноги на ногу, чтобы не выдавать, какая из них забита до спазма. Как тот садился, не опираясь руками о колени, чтобы не показать дрожь в плечах.       И каждый раз, когда хотел сказать «остановись», каждый раз, когда уже открывал рот — Изуку ловил его взгляд и очень спокойно качал головой. Без тени вызова. Просто: «не сейчас».       Это «не сейчас» прямо физически ощущалось искажением воздуха.       Шота молча принимал. Накапливал. Ждал. Он начал ждать.

***

      Объявление про экзамен свалилось на них утром, будто ничего особенного не произошло.       — Через два дня состоится экзамен, который необходимо пройти, чтобы получить временную лицензию, — сказал Айзава ровно, глядя на них из-под полуприкрытых век, словно это просто скучная формальность. — Формат частично изменён. Будет два этапа. Из нескольких тысяч учеников во второй тур пройдёт всего сотня, но большего я, к сожалению, сказать не могу, — он развёл руками. — Всё держится в секрете, поэтому мы играем в угадайку.       Ребята загудели. Конечно загудели.       — Чего?! Из тысячи всего сотня? Это ж нечестно, учитель Айзава, вы псих!       — Это нечестно!       — Это оху… шикарно, — выдал кто-то с задних рядов.       Шота закатил глаза.       — Тишина. Вы будете сражаться с Шикецу и Кецубуцу. — сухо. — Так что не нойте заранее. Советую вам подготовиться.       Все заорали ещё громче. А Изуку просто чуть сильнее вжался в стул. И поднял взгляд на него.       Очень коротко. Очень пусто. В этом взгляде было не «о боже, паника», не «чёрт, будет сложно». В этом было «понял тебя». Как будто они с ним уже договорились о чём-то заранее, хотя рта не открывали.       Шотe это не понравилось.       Не то чтобы он не верил ученикам. Он им не доверял — это другое. Доверие ломается и режет с краю. А Мидория умудрился не то чтобы влезть под кожу, а вгрызться в неё и остаться в мозгах на постоянку. Воображаемый двойник этого пацана с каждым днём всё больше обживался в чужой черепной коробке, расставляя свои вещи. Понимание между ними медленно, но верно входило в привычку. Это было опасно.       Опасно и интересно. Безумно интересно, куда всё это их приведёт.       Наверное поэтому мужчина не вмешивался.       Вместо этого хищно ухмыльнулся, на секунду активировав причуду. Изуку отзеркалил чужую усмешку, чуть приподняв в нахальном жесте бровь.

***

      За день до экзамена они собрались в общей комнате под видом «ещё раз повторить материал», но выглядело это вообще не как повторение.             Ровно в девять вечера Мидория закрыл за собой дверь комнаты отдыха, щёлкнул замком и сказал без вступления:       — Садитесь.       Он не повысил голоса. Он даже не смотрел на них по очереди, просто прошёл к столу, за которым обычно кто-то играл в карты, поставил ноут и телефон рядом, как будто это не общежитие подростков, а штаб.       Тон был не просительным и не умоляющим. Он был сухим и деловитым. Одним словом, рабочим.       Класс послушно расселся. Даже Бакуго не заорал только потому, что челюсть у него в этот момент сжалась так, что скулы побелели. На экране — карта. Развёртка полигона сверху. Несколько уровней, сектора, отмеченные цветом.       — Это что? — первым заговорил Иида, пытаясь сохранить лицо ответственного. Получилось так себе.       — Это то, где мы будем завтра, — ровно ответил Изуку. — Экзамен на временную лицензию.       На секунду по комнате пролетело напряжённое «как?». Потому что, вообще-то, им этого никто не показывал. Яойрозу нахмурилась, глаза быстро-быстро пробежались по плану.       — Это слили в сеть?.. Я не видела на открытых ресурсах…       — Это не в сети, — отозвался он. — Это в базе организаторов.       Гробовая тишина. Каминари выдал «у-и-и-и», потом зажал рот рукой. У большинства на лицах пробежала одна и та же мысль: «Он что, блядь, взломал…», но вслух никто не озвучил. Даже Иида не успел начать читать лекцию о нормах этики и морали, потому что Мидория уже продолжил.       — Слушайте внимательно. У нас будет не «побей робота и покувыркайся». У нас будет два этапа, учитель Айзава всё сказал верно. Первый чем-то напоминает вышибалы. Второй — имитация массового инцидента. Начнём с первого. — Мидория щёлкнул по экрану, и карта сменилась новой схемой: овальный полигон, разделённый на зоны с обозначениями школ. — Вот она. То, что будет утром. Классический отборочный этап. — Он повернул ноутбук так, чтобы все могли видеть. — Цель — попасть шариками в мишени на теле противника. Три попадания — поражение. У тебя три собственных сферы. Потерял все — считай, вылетел. Противники — все остальные школы. И да, — он прищурился, — вас попробуют выбить с первых минут.       — Пф, детский сад, — буркнул Бакуго, но тише обычного.       — Детский сад, — согласился Изуку ровно. — Если бы дети не рвали чужие команды на мясо с первой секунды.       Он ткнул пальцем в сектор на карте.       — Расположение стартовых точек хаотичное, но я проверил логику генерации. Обычно школы с сильными статистиками ставят ближе к центру, а слабых — по краям. Нас поставят где-то между. Поэтому первый контакт неминуем.       — Тактика? — сухо спросил Тодороки.       — Избежать первых двух минут, — отозвался Мидория. — Мы не ввязываемся в бой, пока остальные грызутся между собой. Пусть выбьют половину. Мы выжидаем.       — Выжидаем? — переспросил Киришима. — Но если они нападут?       — Если нападут, — спокойно перебил он, — не отбиваемся. Уходим. Мы не тратим силы на бессмысленный бой. Мы не получаем ранние метки. Мы работаем как стая — быстро, бесшумно, синхронно.       Он поднял взгляд, и в его голосе впервые прорезалось что-то острое:       — Нас не должны запомнить. Ни лиц, ни манеры, ни особенностей причуд. Мы — фантом. У нас и так нет преимущества из-за фестиваля. Потому что мы показали всё, на что способны. Поэтому будем основной мишенью. И поэтому нам нужно держаться от всех остальных как можно дальше.       Слова ребята переваривали тяжело. Даже Асуи, обычно спокойная, моргнула с какой-то растерянностью.       — Что дальше? — спросила Яойрозу.       — Через пять минут после начала, — продолжил Изуку, — толпа начнёт смещаться в центр. Мы не идём туда. Мы остаёмся на границе двух зон и собираем остатки. Тех, кто ранен, тех, кто потерял команду. Они будут нервничать, действовать неслаженно. Вот тогда и действуем. — Он показал пальцем короткие линии на схеме. — В каждой группе — по три бойца. Первый — выманивает, второй — добивает, третий — прикрывает. Без самодеятельности. Работаете парами, как часы.       — А если нас заметят сильные школы? — осторожно уточнил Иида.       — Тогда меняетесь ролями, — отрезал Мидория. — Не геройствуем. Наша цель — не «всех побить». Наша цель — пройти. Понимаете? Про-ой-ти.       Бакуго фыркнул:       — И это говорит тот, кто раньше сверкал пятками, стоило мне начать разминать пальцы?       Изуку поднял на него взгляд — тихий. И в этом тихом взгляде водились черти.       — Я уже не ребёнок, Бакуго. И поверь мне, все мои чувства и эмоции давным-давно помахали ручкой и свалили в закат, оставив лишь холодный расчёт. И если ты хоть раз забудешь, что теперь всё про выживание, — я сам тебя выбью. — Бакуго зарычал, но отступил. У него не было аргументов. — И последнее в этом этапе, — сказал Мидория, пролистывая слайд. — Не разбрасывайтесь по одному. Даже если вы чувствуете себя уверенно. Один человек против трёх — труп. — Он посмотрел на них всех по очереди — медленно, методично, будто взвешивал, кто сорвётся первым. — Не забывайте, — произнёс он глухо, — пока вы вместе — вас невозможно уничтожить. Поодиночке — легко. Это правило работает не только на экзамене.       Тишина. Даже Бакуго не нашёл, что сказать.       — Раз уж все всё поняли с первым туром, — нарушил затянувшуюся, почти гробовую тишину юноша, — то перейдём ко второму. — Он щёлкнул, и высветился другой слайд. На нём были изображены зоны, окрашенные в разные цвета. — Имитация массового инцидента. Поражение гражданского сектора. Много условно пострадавших, часть тяжёлых, часть средне-тяжёлых, и наблюдатели, которые будут нас оценивать. Это не про драку. Это про приоритизацию и координацию. — Он поднял глаза. — В переводе на человеческий: если вы будете бегать, как идиоты, вы все завалитесь нахрен.       В его голосе не было злости. Только усталость. И от этого становилось только страшнее. Он переключил слайд. То, что открылось, было схемой нумерации секторов.       — Условный бедлам будет выглядеть так. Сектор А — руины, завалы, паника. Сектор B — «неподконтрольная угроза», условный противник, который будет мешать спасать. Сектор C — условный медицинский пункт, куда надо будет транспортировать раненых. Наблюдатели будут смотреть не на то, как вы орёте «я тебя спасу» во всё горло, а на то, насколько быстро вы выстраиваете порядок. Насколько быстро оцениваете степень ранений пострадавшего и как быстро реагируете в непредвиденных ситуациях.       Он постучал пальцем по сектору А.       — Значит так. Мы не расползаемся, как курицы. Мы спускаемся туда командами. Команда — это не «лучший друг плюс удобно стоящий рядом», команда — это набор функций, как я уже объяснял ранее. Кого я назову в связку — с тем и работаешь. Не споришь. Не импровизируешь. Если кто-то начнёт самодеятельность — тут он поднял взгляд, медленно, очень медленно, и посмотрел прямо на Бакуго. Пауза. От тишины звенело. — Я лично оторву тебе башку, — закончил он спокойным будничным тоном, как будто обсуждал список продуктов. — Потом пришью обратно, чтобы ты слышал, как я на тебя ору. Потом снова оторву.       Кацуки дёрнулся. Реально дёрнулся. И не потому, что испугался угрозы. Потому что он увидел там не шутку. Вообще не шутку. И понял, что если сорвётся — Мидория действительно врежет. И врежет грамотно.       — Ты чё, Деку? — всё-таки процедил он, но не на полную громкость. — Я не…       — Я знаю, что ты силён, — перебил его Изуку, кивая. Без намёка на спор. — Именно поэтому ты пойдёшь в «агрессивный фактор» и будешь держать на себе внимание условного противника. Всё, что делает в теории может навредить или взорваться — твоя зона ответственности. Не подходи к раненым. Ни к одному. Нам не нужна эвакуация ещё и от твоих искр.       Киришима вскинулся вдохновенно.       — Я с ним!       — Да, — кивнул Изуку. — Твоя задача — быть между ним и другими живыми существами. Если он полезет туда, куда нельзя, ты его физически оттуда вынесешь. Даже если придётся ему вставлять мозги с помощью кулаков. Понял?       Киришима тут же стукнул кулаком в грудь.       — Есть!       — Урарака, — Изуку посмотрел на неё. — Ты — перенос. Тяжёлые завалы, крупногабаритные обломки, всё, что сверху мешает добраться до тел. С тобой Иида и Тодороки. Иида — логистика и сообщения. Орущий мегафон на ногах, чтобы никто не суетился просто так, чтобы гражданские не бегали хаотично. Если кто-то не слушается — ставишь на место голосом и позой. Ты умеешь. Тодороки — охлаждение/сдерживание, рассечение перекрытий, быстрое блокирование открытого огня. Ты не геройствуешь, Шото, ты работаешь как инструмент.       Тодороки кивнул. Это «инструмент» он принял без обид. Его глаза слегка сузились — рабочий режим.       — Асуи, — без паузы продолжил Мидория. — Ты — поиск в труднодоступных зонах. Канавы, щели, вода, всё, куда люди могут соскользнуть. Легкораненых сразу оттаскиваешь в сектор C. Ты рулевой по лёгким.       — Приняла, — кивнула она.       — Яойрозу, ты — тактический снабженец. Любой бинт, любая шина, любые носилки, маркеры, таблички, которых не будет. Повторяю, их не будет, потому что организаторы обожают картинку «герои теряются без структуры». Не теряйся. Тебе в помощь — Хагакуре, невидимость используешь как быстрый курьер без лишнего отвлечения внимания. Ты бегаешь между точками, ты — кровь. Вас двоих слушаются все.       Яойрозу выпрямилась так, будто на неё надели погоны. Хагакуре пискнула от восторга.       — Сэро, — дальше. — Ты наш транспорт. Связываешь, фиксируешь, спускаешь. Всех, кто не может идти, ты тащишь. В том числе и меня, если я лягу. Не спорь.       — Эээ… ладно.       — Каминарииии… — протянул Мидория и ткнул пальцем в карту. — Ты со мной.       — Ого, — выдохнул Денки и тут же попытался изобразить крутость, раскинув руки. — Ну чисто два гения, да? Комбо-мозг!       —Нет, — отрезал Изуку. — Мой — мозг, твоя — батарея. Смотри. — Он увеличил кусок сектора B. — Вот здесь будет «дополнительная угроза». Сделали вид, что условные «злодеи» нападают на место происшествия. Это не про драку. Это проверка на то, разлетимся ли мы от паники в три стороны. Мы не разлетаемся. Мы держим периметр. Ты гасишь массовые вспышки и любые дальние атаки. Не перегружаешься. Если чувствуешь, что начинает поджаривать, — кричишь. Я слышу — я страхую. Те, кого я не назвал — на подхвате. Действуете в группе поддержки по ситуации, но просчитываете возможные риски. Это значит, что если у Токоями будет кто-то с причудой, от которой ярко светит — он не лезет на рожон, а просит помощи у Аоямы. Понятно?       Класс отозвался коротким «да!»       — Вот и отлично, — кивнул Изуку       — А ты сам? — осторожно спросил кто-то. Вроде это был Минета.       И вот тут весь класс словно прислушался. Потому что до этого Мидория распределял всех без капли сомнений. Себя он не назвал ни к одной группе. Изуку перевёл взгляд на карту снова.       — Я — координация и зачистка, — сказал он, обречённо выдыхая. — Я бегаю между точками, считаю оставшихся, оцениваю ситуацию и несу всех, кого вы провороните.       — То есть ты за всех сразу? — буркнул Бакуго.       — То есть, — повторил он, — я подчищаю за вами. — Констатировал, массируя переносицу.       «Как же, блядь, я устал. Даби, какого хуя ты оставил меня одного? Даже не на кого теперь половину работы свалить, не у кого попросить, сука, помощи».       Он поднял голову, и во взгляде плясали бесы. Нарочито спокойно начал:       — Меня интересует только один вопрос.       Посмотрел сразу на всех, медленно обводя взглядом каждого. Взгляд у него был спокойный, но хищный. В нём не было привычной школьной мягкости. Это был взгляд Тени. Глаза человека, у которого уже были трупы на руках. Несмываемая кровь. Он не собирался добавлять в список знакомых лиц. Даже чисто технически. Даже если это экзамен.       — Кто-нибудь собирается импровизировать? — спросил он.       Гробовая тишина. Все боялись даже вдохнуть чуть громче положенного. Потом все синхронно покачали головами. Даже Бакуго. Сквозь зубы. Но качнул один раз подбородком, цыкнув. Иида открыл рот, набрав воздух для очередной тирады на тему «Мидория, такие методы получения информации неэтич-», но замолчал. Потому что Изуку перевёл на него взгляд. Спокойно. И Иида очень быстро выдохнул через нос и сказал вместо этого:       — Понял. Действуем по схеме.       На этом план считался утверждённым.       А потом — последняя деталь.       — Ещё момент, — сказал юноша, и голос его опустился на полтона. — Смотрите на меня и слушайте внимательно, потому что я не повторю.       Класс сглотнул.       — Мы не светим полную мощность. Никто. Ни ты, Бакуго. Ни ты, Шото. Ни ты, Каминари. Нас тут не для этого проверяют. Они не хотят увидеть, насколько красивое у тебя пламя. Они хотят увидеть, не разорвёшь ли ты гражданского пополам, пока будешь этим пламенем щеголять.       Тодороки чуть дёрнул бровью. Потом коротко кивнул. Он понял. Принял к сведенью.       — Если вы решитесь использовать причуды «на всю катушку», — продолжил Мидория. — Они вас не просто завалят. Они поставят на вас ярлык нестабильных. И потом вас не подпустят к настоящим операциям. — Тон стал почти ласковым, почти заботливым. И от этого — холодным. — А нам нельзя, чтобы нас не подпускали.       «Нам нельзя, чтобы нас не подпускали» прозвучало так, будто он говорил: «нам нельзя потерять ещё кого-то».       Все почувствовали этот подтекст. Никто не попросил объяснить.       — Вопросы есть? — спросил тихо.       Не было.       — Отлично. Тогда так. Если хоть кто-то сделает хоть что-то не по плану — я вам всем устрою персональный ад. — Он не повысил голос ни на децибел. — Я найду на это время. Поняли?       Гулкое, очень искреннее хоровое:       — Поняли.       И это был момент, когда 1-А перестал быть набором ярких идиотов и впервые стал чем-то похожим на отлаженную бригаду.       — Вот и прекрасно, — кивнул Изуку. — Завтра вы покажете не силу. Вы покажете контроль. — Он чуть прищурился. — И только потом — всё остальное.       Он закрыл ноутбук, встал и бросил напоследок:       — Спать. Завтра у нас экзамен, а не поле боя. Хотя… кто знает.       Он ушёл первым, не оборачиваясь. Дверь за ним тихо щёлкнула, оставив после себя странную, вязкую тишину — ту, в которой дыхание каждого звучало громче мысли.       Айзава наблюдал за этим из дверного проёма.       Никто не заметил, его присутствия.       Изначально он пришёл, чтобы разогнать их по кроватям. Чтобы сказать: «спать, придурки». И остался в тени, не вмешиваясь. То, что он услышал, увидел — впечатлило. Впечатлило так, что он потом ещё минуту просто молча стоял в коридоре, глядя в стену. Это не было похоже на обычный школьный брейншторм. Это являлось предполётным инструктажем. И Мидория вёл его так, как будто он делал это всю жизнь.       Он прямо видел, как у ребят щёлкнуло в голове. Не «мы класс 1-А». А «мы связка». «Мы звено». «Я прикрываю его, он прикрывает меня, если кто-то не слушается — мы втаскиваем его обратно зубами». Это то, на что у нормальных наставников уходили месяцы и годы практики, часы заумных и занудных лекций в аудиториях. И получалось это только сквозь кровь, пот и слёзы. А этот мелкий просто зашёл, показал карту и сказал «слушайте внимательно».       И на удивление все слушали. И слушали внимательно. Ловили каждое его слово.       «Чёрт, — подумал Шота, и слова по привычке в голове прозвучали почти ленивым рыком. — Ты даже не понимаешь, что сейчас сделал. Ты их связал». Он чувствовал, как внутри опять напрягается то самое «зудит и чешется». Потому что то, что он видел, было сродни чуду и преступлению одновременно. Ребёнок не должен быть настолько собранным. Ребёнок не должен говорить голосом «если вы сорвётесь, я вас лично добью и выведу», и чтобы ему верили не через страх, а через спокойствие. Не должен держать на себе целую группу, как взрослый оперативник. А он держал. И держал блестяще.       «И как мне теперь тебя беречь, а, проблемный ребёнок?» — проскользнуло у него в груди с раздражающей теплотой. Почти злой нежностью. Почти.       Он ещё стоял, прислонившись плечом к стене, когда услышал шаги. Тихие. Осторожные. Узнаваемые.       — Учитель Айзава?       Его выдернул из мыслей хрипловатый голос.       Мидория остановился прямо напротив. В руках — ноутбук, телефон, блокнот, как будто он только что закончил смену, а не «повторил материал с классом». Свет из коридорной лампы падал ему на лицо, выделяя и так заметные тени под глазами. Ресницы отбрасывали полоски вниз. Он казался старше. Намного старше, чем был на самом деле.       — Доброй ночи, — кивнул он.       — Не сказал бы, — бросил Шота в пустоту, не меняя выражения лица.       — Мы проводили собрание, поэтому не уследили за временем, — чётко отрапортовал Изуку. Тон был не оправдательный. Парень словно читал отчёт. — Уже собираемся спать.       Мужчина хмыкнул.       — Да, я слышал.       Лёгкая, короткая пауза. И вместе с тем плотная.       Он не понял, в какой момент между ними в коридоре снова сжалось то самое невидимое поле, которое появлялось каждый раз, когда они оставались без свидетелей. Давление. Тонкая плёнка на коже. Будто мир вокруг знал, что они оба сдерживаются, стараются не наговорить лишнего, оставляют при себе всё то невысказанное.       Мидория тоже почувствовал изменившуюся атмосферу: он чуть сильнее перехватил ноутбук, ближе к груди, будто прикрываясь щитом. И подбородок едва заметно дёрнулся вверх. Не нагло. Скорее… уверенно.       Поза говорила о том, что юноша готов к чему угодно.       Айзава медленно моргнул. И не отводя взгляда, спросил негромко:       — Ты готов к завтрашнему дню?       Вопрос звучал без нажима, но под ним был другой подтекст. Огромный. Глухой. Тяжёлый. Он спрашивал не про экзамен, но про то, выдержит ли тот ещё один день на ногах.       Мидория даже не попытался притвориться, будто не понял.       — Я всегда готов, — спокойно сказал он.       Вот так. Ровно. Без пафоса, без бравады. И это «я всегда готов» не звучало излишне самоувренно, излишне нагло. Оно звучало скорее как убеждение. Понимание того, что он не имеет права ударить в грязь лицом. Не имеет права сломаться.       Именно это понимание заставило болезненно сжаться горло.       Он чуть наклонился — не к нему, к разговору. Понизил голос.       — Я прикрою, — сказал он.       Ни объяснений. Ни «в пределах разумного». Ни «пока не перейдёшь границы». Просто факт. Сам собой разумеющийся договор.       Юноша на секунду поднял на него глаза. И это была та самая секунда — редкая, опасная, дорогая — когда на лице Мидории не было ни одной маски. Ничего. Ни наглости. Ни ленивой полушутки. Ни вот этого «я в норме». Только усталость. Настоящая. Глухая, ободранная до мяса. И что-то очень нехорошее под ней, что не имело названия, но походило на то, как выглядит ломка.       Он не сказал «спасибо». Он не сказал «не надо». Он не сказал «вы вообще-то не должны». Он только коротко кивнул. Как кивают, когда кто-то перевязывает тебе бок прямо в подворотне, и ты понимаешь, что шить без наркоза всё равно будет он.       После этого он чуть дёрнул уголками губ, будто вспомнил, какую роль сейчас должен играть, и снова натянул социальную маску:       — Тогда добрых вам снов.       Прозвучало почти вежливо, почти нормально. Но «добрых снов» из его рта звучало так, будто он желал не спокойной ночи. Словно надеялся, что преподаватель в принципе её переживёт.       Первогодка двинулся дальше, чуть повернувшись плечом, и пошёл в сторону комнат — ровно, аккуратно, экономно, будто каждое движение давалось ему ценой маленького внутреннего срыва.       Айзава остался в коридоре. И смотрел ему в спину до тех пор, пока тот не свернул за угол и не исчез.       «От тебя слышать такие пожелания страннее всего», — мысленно усмехнулся преподаватель, вспоминая недавний разговор в автобусе.       Он остался стоять ещё пару секунд, чувствуя, как внутри опять зудит, чешется. Как будто прямо под рёбрами сидел зверёк и скрёбся о кости, пытался выбраться наружу, царапая изнутри.       «Я прикрою», — эхом прокатилось в груди.       И впервые за долгое время эта мысль показалась ему единственно верной. По-своему правильной.