Сотри моё прошлое

      У нормальных детей перед важным днём бывает «подготовиться и лечь пораньше».       У Мидории — «надеть маску, спуститься по пожарной лестнице и исчезнуть в темноте».       Он сделал это молча и грациозно. Так, как делают только те, кто любит ночной город больше дневного.       Серая толстовка, повидавшая на своём веку немало, перчатки, маска на нижнюю часть лица, посох, линзы. Волосы скрывал капюшон, так что зелёного почти не оставалось.       Тень смыкалась вокруг него естественно. Его собственная.       Изуку шёл своим обычным маршрутом — не школьным, а настоящим. Крыши, переулки, задворки, дворы, где фонари мёртвые или давно выбиты. Маршрут Тени. Не Мидории-ученика, а Тени.       Патруль был личным ритуалом. Кусок мира, в котором ему не приходилось играть потенциально перспективного героя, не нужно было притворяться послушным учеником или быть объектом наблюдений и восхищений со стороны. Тут он являлся функцией. Инструментом. Ходячим оружием.       Он проверил точки наркоторговли детям тихо, без шума, только взглядом. Пробежался по району, где недавно светилась активность «докторов», занимающихся нелегальными имплантами. Заглянул на крышу бывшего склада, где однажды отмывали похищенных.       Спокойно. Чётко. Без провалов. Город спал.       Лишь ветер гнал по улицам редкие бумажки, и где-то далеко глухо звякала арматура. Тень двигалась бесшумно — ни шагов, ни дыхания. Только колебание воздуха.       Он не считал, сколько времени прошло с начала обхода. Здесь не было часов, времени или сна. Только задачи. В каждом его движении чувствовалась точность, отточенная годами опыта, месяцами тренировок.       Всё было спокойно. Почти всё.       Изуку остановился у края здания, взглянул вниз. Двое подростков, судя по всему, из соседней школы, решили проверить свои силы в полночь. Плохая идея. Он спустился с крыши так тихо, что воздух даже не дрогнул.       Один удар — и первый лежит без сознания. Второго он просто поймал за шиворот, прижал к стене, тихо произнёс:       — Домой.       Никакого героизма. Только порядок. Он не был героем сейчас. Он был фантомом. Незаконным стражем порядка в хаосе мира, лишённого какой-либо морали. Там, где заканчивался закон, начиналась территория Тени. И каждый раз, когда в голове вспыхивала мысль «остановись», он вспоминал, зачем сюда пришёл.       Узкий луч света от прожектора пронёсся по крыше, облизав бетон и мгновенно исчезнув. Изуку поднял голову. На соседнем здании стоял Айзава. Он почувствовал наблюдение. Знал, что за ним следят. И вместе с этим пришло понимание, что он не опасен. Потому что знаком.       Дрожь по коже. Но она была какой-то другой. Необычной. Не было ощущения, что он добыча хищника, выжидающего в засаде. Она больше напоминала шаг босой стопой на знакомую трещину в полу своей квартиры: ты знаешь этот скол, ты узнаёшь его безошибочно всей пяткой. Он не обернулся сразу. Он просто чуть сменил траекторию и исчез за угол, на глухой дворовой крыше между двумя высотками. Там, где не было камер. Там, где не дуло.       — Ну? — сказал он в темноту. — Будем так целую ночь в прятки играть?       Тишина шевельнулась.       Глаза в красных линзах, привыкшие смотреть из-под косой чёлки, скосили взгляд туда, где находился Сотриголова.       Силуэт отделился от тени кондиционерного блока.       — Ты уверен, что хочешь этого разговора? Хочешь, чтобы я оказался ближе? — голос был спокойный, хриплый от сигарет, низкий. Знакомый до раздражения.       Уголок губ у Изуку дёрнулся, но под маской этого видно не было.       — Если б не хотел — ты бы тут не стоял.       Мужчина вышел из тени полностью. Это было странно. Очень странно. Потому что до этого ночные встречи шли по шаблону: Тень — резкий, колючий, безлично-опасный. Айзава — угрожающе-тихий, в режиме «арест при попытке бегства». Сейчас не было ни ареста, ни угрозы.       Было… что-то ещё.       Они оказались на расстоянии полутора шагов друг от друга. Это слишком близко для врагов, но недостаточно близко для своих. Тонкая, острая грань. Лезвие. Они оба знали, что жест этот намного глубже, чем обычная дистанция.       — Ты должен спать, — сказал Шота.       — А ты должен быть дома, — парировал Мидория.       — У меня ночной обход, — сухо.       — У меня тоже, — так же сухо.       Повисла пауза.       То был момент, в котором раньше они утыкались лбами. Там начиналась конфронтация. Сейчас игра пошла по совершенно другим, новым для них правилам.       Изуку вдруг решил потянуть. Он чуть наклонил голову, и под уличным светом глаза у него казались темнее обычного. Красные? Нет, не сейчас. Он деактивировал линзы, потому что захотел хоть немного приоткрыть завесу. И пусть это было неразумно. Иррациональное желание показать хоть немного себя настоящего затопило с головой. Руки среагировали быстрее, чем он успел обдумать эту мысль. А после было поздно.       Зелёные радужки смотрели безразлично и нахально, но с таким усталым, горячим дном, что дыхание невольно замирало. Он смотрел прямо. Не снизу вверх, не вполоборота, а именно прямо. Как взрослый на взрослого. Голос у него, когда парень заговорил, был мягче. Значительно мягче. Так он общался только с Даби.       — Ты пришёл за мной, да? — спросил он негромко. Хитрые глаза сверкнули. — Понятно. Я тебе понравился.       Айзава моргнул. Он ожидал привычного «отвали, Сотриголова», «влезешь — сдохнешь», «я не ребёнок». Но уж точно не ожидал такого поворота.       В словах не было и капли издёвки. В них не было привычного подросткового яда. Это прозвучало будто… признание. С лёгкой усмешкой. И без защиты. Чем-то напоминало флирт.       «Вот это уже опасно».       — Ты ведёшь себя не как обычно, — заметил он тихо.       — А у нас сегодня всё не «как обычно», — так же тихо фыркнул Изуку.       Он сделал медленный, очень осознанный шаг ближе. И теперь они могли чувствовать тепло, исходящее друг от друга. Сбивающееся дыхание. При желании, если сильно-сильно прислушаться, услышать пульс. Протяни руку — и наткнёшься на чужую ладонь.       Шота инстинктивно напрягся. Он не боялся нападения. Он боялся всё нарастающей интимности и откровенности момента.       Линчеватель это увидел.       И улыбнулся. Маленько. Почти ласково.       — Расслабься, — сказал он просто. — Я тебя не укушу.       — А зря, — хмыкнул Айзава.       Их взгляды пересеклись, и там впервые не было игры в «кто кого продавит». Они знакомились, прощупывали грани дозволенного. Проверяли черту. Словно они одновременно дикие звери и дрессировщики, приручающие опасного хищника.       — Как ты после его смерти? — спросил Шота, всё-таки выдав линию официальной реальности, чтобы не уплыть с головой в эту тонкую, липкую теплоту.       — Я в порядке, — резко обрубил парень, отворачиваясь. — Мир не стоит на месте, дела сами себя не решают. Всё так, как должно быть.       Айзава раздражённо фыркнул. И снова эта ледяная маска. И ни слова правды.       — Но он ведь был тебе дорог.       — Он был моим подопечным, только и всего. — Выдохнул тот сквозь зубы. — Так же, как и все на районе.       — И ты за каждого подопечного готов рвать и метать? Ждать сколько угодно вердикта врачей? — глумливо, с доброй издёвкой.       — Да, — сухо, но кулаки сжались.       Это была ложь. Ощутимая, тяжёлая.       — Понятно, — хмыкнул Шота.       Повисла тишина. Они смотрели на ночной город, окрашенный яркими ночными огнями. Этот вид убаюкивал, успокаивал, заставлял забыть обо всём. Изуку опёрся плечом на парапет и чуть склонил голову набок. Стёрка посмотрел на него.       — Знаешь, — сказал он негромко. — Мне нравится, как ты на меня смотришь. — вдруг сказал он. Тон был каким-то странным. Лёгким, незнакомым. Игривым. Не тем, когда он шпынял его и издевался, прячась за нахальством. Это было другое. Это было… действительно любопытство. Настоящее.       — Это как? — голос у Шоты перешёл в опасно низкий, хриплый регистр. Вкрадчивый. Он не хотел, но получилось как-то само собой.       — Как будто меня ещё можно спасти.       Айзава не нашёлся, что на это ответить сразу. Дал себе фору в несколько секунд. Потому что больно было. По-настоящему больно. Эти слова вонзились под рёбра лезвиями ножей, оставляя кровоточащие раны.       — Тебя можно спасти, — ответил он жёстко. — Запомни это, идиот.       — Постараюсь, — сказал мягко Мидория. — Потому что пообещал тебе и… — он усмехнулся, — да и неважно уже, впрочем, кому ещё. — Поднял взгляд на ночное небо. Свет полной луны мягко ложился на чужие ресницы, обрамлял чужое лицо, скрытое за маской.       «Вот и всё. Мы переступили грань», — подумал обречённо Шота, тоже вскидывая взор вверх.       Не признание симпатии. Не констатация факта. И не любопытство.       Всё оказалось хуже. Намного хуже. Линчеватель одной фразой донёс весь смысл их разговора. Ему сказали прямым текстом, что он входит в список причин, из-за которых он всё ещё здесь. Всё ещё борется.       Он имел для него значение.       Изуку сам понял, что сказал, и повернулся к преподавателю. Стёрка тоже это понял. И тоже посмотрел на него. Пронзительно, проницательно.       Между ними повисла пауза, в которой город шумел где-то далеко, будто шум радио на фоне.       Потом Шота тихо, очень тихо сказал:       — Держись до утра. А утром держись до вечера. Этого достаточно — прозвучало не приказным, и не просящим тоном. Прозвучало так, словно они заключали договор.       «Я это и делаю» — мысленно фыркнул юноша, но всё же кивнул. И впервые за весь разговор позволил себе сделать то, чего раньше не делал никогда. За исключением того поцелуя.       Он подошёл вплотную — так близко, что можно было бы схватить. Не схватил. Он просто поднял руку и коротко, почти не касаясь, обхватил запястье Айзавы пальцами. Легко. Проверяя. В этом робком жесте так и сквозил вопрос.       «Можно?»       Шота не дёрнулся. Даже не подумал отодвинуться.       Его ленты едва заметно шевельнулись и коснулись запястья Мидории в ответ, как бы обвивая на долю секунды — не удерживая, а признавая.       «Можно».       Мидория фыркнул и в мгновение растворился во тьме, оставляя мужчину в одиночестве.       Тот, в свою очередь, проследив за прыгающим по крышам силуэтом чуть дольше положенного, развернулся в обратном направлении. Ему рано вставать. Он подумает об этом позже. Так же, как и о том, что точка невозврата пройдена.

***

      Утро выдалось до неприличия ярким — таким, что хотелось либо выть, либо спрятаться под подушку. Солнце било в глаза безжалостно и нещадно, слепило чувствительную сетчатку.       Мидория выглядел собранно, почти безупречно: форма выглажена, глаза ясные, спина прямая. Если бы кто-то не знал, что он не спал вообще, мог бы подумать, что он выглядит отдохнувшим.       Но Айзава знал. Он видел. И, что хуже всего, тоже не спал.       Поэтому оба сейчас сидели на своих местах в автобусе и раздражали друг друга фактом самого своего существования.       Шота пил кофе из бумажного стакана, мрачно уставившись в окно. Изуку сидел чуть поодаль, уткнувшись в телефон, и выглядел так, будто готов убить любого, кто решит заговорить. Когда кто-то слишком громко хохотнул на задних рядах, оба синхронно фыркнули. И в этот момент весь автобус дружно понял: лучше сегодня не шуметь.       — Вы оба похожи на зомби, — заметил Киришима, но под взглядом двух «вдохновлённых» мгновенно сдулся.       — А тебе не кажется, что они как-то слишком уж похожи? — шепнул кто-то робко позади, и Изуку метнул в него испепеляющий взгляд. Минета — а это он решил поиграть в самоубийцу — заткнулся и скукожился.       Дорога тянулась вязко.       «Продержись до конца экзамена», — мрачно напомнил себе юноша, стараясь унять разбушевавшееся раздражение.       «Держись, пока эти идиоты не начнут экзамен», — думал Айзава.       Мысли их странно перекликались, но они об этом даже не догадывались. Они сами не замечали, как начали перенимать манеры и привычки друг друга. Но это замечали другие.

***

      Вход в здание встретил их привычным хаосом. Толпы студентов, шум, флажки, организаторы. Всё как всегда — показное, помпезное, нервное.       Изуку сделал шаг в сторону, но его перехватил парень из другой школы — высокий, в куртке цвета неба, с улыбкой, от которой хотелось стереть лицо.       — Ты ведь из UA? — спросил тот, нагло наклоняясь ближе. — Тот, который беспричудный? Мне бы было так интересно сразиться с тобой!       Мидория поднял глаза. Медленно. Окинул его взглядом, который был куда старше его возраста.       — Не пойти бы тебе?.. — начал он тихо. Без эмоций. Так тихо, что даже воздух между ними чуть похолодел. Парень моргнул, не сразу поняв, оскорбили ли его.       И тут вмешался знакомый голос с хрипотцой. Полон он был стали:       — Мидория! — резко, предупреждающе.       Шота стоял чуть в стороне, сжимая стакан кофе так, будто собирался кого-то придушить, словно представлял на месте картона тонкую шею. Тон не оставлял места сомнению: «Ещё слово — и я вмешаюсь».       Изуку фыркнул, почти по-кошачьи. Отвёл взгляд. И тут же услышал:       — Стё-ёрка! — протянул кто-то звонко и весело.       Оба — и Айзава, и он — повернулись одновременно. К ним шла женщина с неприлично бодрой улыбкой и зелёными волосами, собранными под банданой.       — А она что здесь делает?.. — тихо прошипел Шота, возводя очи к небу, будто прося пощады у высших сил.       — Мисс Шутка? Серьёзно? — выгнул бровь Изуку, скосив взгляд на преподавателя. — Не думал, что у вас есть нормальные знакомые.       Шота рыкнул, но сказать ничего не успел. Девушка уже подбежала, махнула рукой:       — Давненько не виделись! Как жизнь, угрюмец? — и, не дожидаясь ответа, влепила ему хлопок по плечу.       Айзава закатил глаза.       — Лучше, чем могла бы быть, — буркнул он.       А Мидория… просто отвернулся. Отвернулся, будто между ними вдруг выросла плотная прозрачная стена. Он не слушал, о чём они говорили. Не хотел. Видеть их вместе отчего-то было невыносимо. Неприятно. Отвратительно. Будто кто-то невидимый стучал по голове молотком. Не сильно, но ощутимо. Настойчиво. Это раздражало и сбивало с ритма. Он глубоко вдохнул, выдохнул, проверил перчатки — и направился к своим одноклассникам.       Айзава заметил это краем глаза и коротко усмехнулся.       «Что тебе не понравилось, а, проблемный ребёнок?».       Где-то в глубине души томился ответ. И ответа этого он знать не хотел. Если бы была возможность, он бы забыл про промелькнувшую на мгновение мысль, что после крутилась навязчивым фоном на подкорке сознания.       «Ещё рано», — напомнил себе, краем уха слушая чириканье Мисс Шутки.

***

      Они сгрудились перед входом на полигон под общим шумом сотен голосов — и на секунду это напоминило нормальную школьную поездку. Но всего на секунду. Если не брать во внимание тот факт, что 1-А стоял как компактная живая конструкция, и ни чуточки не напоминал разношёрстную толпу подростков.       Другие толкались, переспрашивали правила, нервно хихикали. Но 1-А молчал. Это само по себе выглядело неестественно.       — Ещё раз, — сказал Мидория, пока они ждали уже переодетые начала экзамена.       Говорил он тихо. Но его услышали все, без исключения. Даже те, кто стоял не в плотном кругу, а на полшага сзади. Он не повышал голос — они просто слушали. Как привыкли за то короткое время знакомства с ним. Словно цирковые зверушки.       У него был тот же тон, что ночью на крыше — спокойный, усталый, без лишнего пафоса. И от этого тон звучал только серьёзнее.       — Первые две минуты мы — призрак. Не дружим, не машем, не впечатляем никого показом силы. Нас не должны запомнить. Мы не лезем в центр мясорубки. Мы не вяжемся в лоб ни с кем, даже если противник кажется легким фрагом. Мы даём им перегрызть глотки друг друга.       Бакуго дёрнул щекой, но не открыл рот. Кода нервно сглотнул.       — После двух минут, — продолжил Изуку, — мы работаем тройками. Первый выманивает, второй добивает, третий прикрывает. Никто не бегает по одному. Повторяю: по одному не бегаем. Кто отстал — сам виноват, но остальные не геройствуют и не совершают самоубийство ради того, кто решил поиграть в одиночку. Мы здесь не для того чтобы красиво завалить экзамен. Мы здесь, чтобы пройти и получить эту чёртову лицензию. — Он перевёл взгляд на Ииду. — Ты следишь за тем, чтобы никто не устраивал истерик и не начинал «ой, я пойду добью тех ребят, они выглядят слабыми». Если кто-то из наших попытается внезапно стать благородным идиотом — душишь моралью на месте.       Иида кивнул резко, почти по-военному:       — Принято.       — Каминари, — Мидория не обернулся, он просто знал, где тот стоит. — Если тебя провоцируют на ближний контакт, ты не ведёшься. Ты держишь дистанцию и не перегружаешься. Если чувствуешь, что мозги начинают поджариваться — сразу «я греюсь». Громко. Чтобы я услышал.       — Да, босс, — Денки попытался хихикнуть, но получился нервный писк. — То есть да. Я скажу.       — Урарака. Твоя первичная задача — спасать нас, а не всех подряд. Если видишь, что кого-то прижимают, — облегчила, выдернула, оттащила. Ты не идёшь в ближний бой. Ты не идёшь на контакт. Тебя никто не трогает. Поняла?       Она кивнула, серьёзная как никогда:       — Поняла.       — Тодороки. Без показательных салютов, без ледяных стен на полполигона, без «я сейчас одним ударом выключу десять человек и станет тихо». Это будет красиво, да. И это нас погребёт, потому что нас метят как потенциальную угрозу с фестиваля. Тебя особенно. Сдерживание, контроль обстановки, точечные отсечки. Ты — не фейерверк. Ты дверь, которая захлопнулась не вовремя.       Тодороки коротко хмыкнул:       — Я дверь.       — Именно, — без улыбки подтвердил Изуку.       — Киришима, — продолжил он. — Ты держишься рядом с Бакуго. Если он полезет туда, куда нельзя, — выносишь. Физически. Насрать, что он орёт. Он орёт всегда. Слышать ор — это нормально, это базовый шум. На ор не реагировать. На искры не реагировать. На кровавый визг реагировать. Это будет значить, что дело серьёзное.       — Есть! — Киришима ударил себя кулаком в грудь так, что эхо ушло в бетон.       — Бакуго, — голос Мидории не изменился ни на грамм. Мягкий. Спокойный. Становящийся от этого в разы страшнее. — Ты берёшь агрессию на себя. Ты — маяк. Все, кому не терпится «поставить на место UA», рванут на тебя лично. Это хорошо. Нам это надо. Но. — Он поднял палец. — Ты не подходишь к раненым. Ни к одному. Если я увижу, как ты суёшься туда, где валяются те, у кого мишени уже пробиты, я тебе руки по локоть отвинчу. Медленно. Чтоб запомнил.       Парни за их спинами синхронно сглотнули. Бакуго ощетинился, глухо прорычав:       — Чё ты на меня…       — Потому что ты взрываешься, — перебил его Мидория чисто, технично, без паузы. — А рядом в этот момент может оказаться человек с трёмя поражёнными датчиками. Для экзамена это «выбыл». Для комиссии это «пострадавший гражданский». Ты подорвёшь рядом с условным гражданским — тебе закроют лицензию не на сегодня. Тебе поставят клеймо «неконтролируемый фактор». Ты будешь биться лбом в систему потом годами. И не пробьёшь. Ты этого хочешь?       Кацуки выдал привычное «тск», но взгляд у него дёрнулся. Это был тот редкий миг, когда он не полез сразу на рожон.       — Я понял, — процедил он. — Не ори.       — Я пока даже не начинал, — холодно отозвался Мидория. — Выбываем по очереди, начинаем с касты слабых: Минета, Аояма, далее по списку. И последнее. Как только переступим черту и экзамен начнётся — имён и фамилий не существует, только короткие геройские клички. Все помнят, как друг друга зовут?       Все кивнули. Он оглядел ребят ещё раз. Медленно. Выдержал паузу. В этой паузе слышно было, как сердце у кого-то стучит до рвоты.       — План вы знаете, роли знаете, импровизации не будет, — проговорил он уже тише. Почти шёпотом. — И давайте сразу: если хоть кто-то сделает хоть что-то не по плану — я вам всем устрою персональный ад. Я найду на это время. Поняли?       Это было уже сказано вчера. Но сейчас, перед входом, прозвучало как запечатывание клятвы.       Хоровое:       — Поняли.       Даже Иида. Даже Бакуго. Даже Минета, который в такие моменты обычно пытался затеряться за чужой спиной. Айзава стоял чуть сбоку, перекинув ленты через плечо, и смотрел. Он слушал. И видел.       Видел он следующее: они действительно слушали этого мелкого. Не просто слышали слова и делали вид. Слушали.       То, как 1-А стоял вокруг Мидории, почти инстинктивно прикрывая ему спину, вызывало очень странное чувство. Наглое, прилипчивое, болезненно-тёплое.       «Чёрт тебя подери, — подумал Шота, и где-то в этом мысленном рыке чувствовалась почти нежность. — Ты их связал насмерть за один разговор в общей комнате. И даже не заметил». Он поймал себя на том, что смотрит на Мидорию не как на ученика, не как на «проблемного ребёнка» и уж точно не как на ходячую угрозу. Он смотрел на него как… как на своего. Это было опасно. Это было очень опасно. Потому что теперь вопрос стоял не так: «что ты там делаешь ночью, Тень?». Теперь вопрос был в другом.       «Как мне тебя оттуда вытащить живым, если ты сорвёшься?» — Он поймал себя на этой мысли — и внутренне зашипел на самого себя.       Поздно. Уже слишком поздно.

***

      Они вошли в зал.       Сотни участников, яркий свет, камеры, комментаторы, официоз. Пахло полированным пластиком, потом и завистью.       Голос инструктора катился по арене, объясняя правила в микрофон — о мишенях, о шариках, о том, что «каждая команда выступает одновременно, но побеждают только те, кто сможет совместить атаку и защиту».       Все слушали инструкцию. Все, кроме первого А класса Академии UA. Они настроились и теперь слушали только дыхание друг друга.       Старт. Сигнал разрезал воздух резким электронным писком. Мир дёрнулся.       Для постороннего наблюдателя всё, что произошло в первые десять секунд, выглядело как хаос.       Тела рванули с мест, вспышки причуд ударили, кто-то сразу полетел в лобовую, кто-то попытался геройски орать «вперёд!». Мячи — эти идиотские, яркие, резиновые шарики — разбросали по периметру, и часть участников сразу кинулась хватать и швырять, как попало.       1-А не стал. 1-А просто исчез. Не магия. Не телепорт. Простая геометрия.       По команде Мидории они всей группой ушли с линии прямого обзора камер и встали в тень ближайших бетонных подпорок. Даже те, у кого причуды громкие и зрелищные, держали их в узде, не спеша показывать потенциал. Первые две минуты они фантомы. Как он сказал.       И это сработало. Люди из других школ моментально сцепились между собой. UA ждали на острие в первые секунды, чтобы «вынести звёздочек» ради славы. А вынести оказалось некого: их просто не было в нужном месте.       — Слева чисто, — прошептала Асуи.       — Справа трое, один дальник, двое ближний контакт, — так же шёпотом отрапортовал Сэро. — Да, у дальника метатель. Какой-то спайдермен на минималках.       — Игнорим, — отрезал Мидория. — Нас не видели, нас не трогают. Работаем по остаткам, как обсуждали.       То, что произошло дальше, даже издали не походило на сборище школьников. Первая связка сработала идеально. Как по учебнику.       Пара парней из другой школы, уже распаренных боем, остались без поддержки. У одного на плече уже висела пробитая мишень, второй нервно крутил шарик в руке и оглядывался. Идеальная добыча.       — Бунтарь, действуй, — коротко бросил Мидория.       Киришима вышел по дуге, открыто, шумно, раскрывшись как щит. Грубо. Демонстративно. «Я здесь, бей сюда».       Их внимание переключилось на него.       «Рыбка на крючке».       Ровно в этот момент из-за колонны в противоход метнулась Хагакуре. Невидимая. Две сферы — чётко, одна за другой. Одна — в бок, вторая — в пояс. Первая цель отлетела.       Со вторым разобралась Урарака: она просто сняла с пола кусок плитки габаритом с крышку люка, обезвесила его и уронила сверху парню на ноги в тот момент, когда он попытался развернуться. Не травмировала — прижала. Уровень мобильности упал до нуля. Минета спокойно, почти лениво добил оставшуюся мишень точным броском. Две секунды — минус два противника. Чисто. Без вспышек.       — Переход, — тихо сказал Мидория. — Не задерживаться. Не позировать. Не светиться.       Они скользнули дальше. Они не работали на показуху, решив сделать упор на профессионализм, и не прогадали.       Изуку сам не бросал шары до самого конца. Он двигался. Считал. Следил, куда кто рвётся. Где тонко. Где можно обойти. Кому нужна подмога. Он не был «лидером в центре события». Он был чем-то другим — нервной системой. Он связывал.       Каждый раз, когда кто-то из его людей попадал в потенциально дерьмовую позицию — он уже был там. Неизвестно как. Как будто телепортировался. В реальности — просто читал поле быстрее остальных.       В какой-то момент троица из Шикецу попыталась взять Ииду в клещи, зайдя сзади. Иида их не видел. Но Изуку увидел. Он резко перехватил шар, поймав его буквально из воздуха, развернулся и метнул не глядя. Даже не силой причуды. Просто рукой. Обычной рукой. Первый получил в грудь, второй — в бедро от заметившего опасность Ииды. Он потерял равновесие. Третий дёрнулся назад — и как раз под удар Бакуго. Тот не стал взрывать. Он с редкой для себя злобной грацией просто швырнул шар прямо в шею противнику, почти касаясь чужой кожи.       Щелчок. Тишина.       — Не подходить к выбывшим, — машинально буркнул Мидория, даже не оборачиваясь.       — Да понял я, блядь, — огрызнулся Кацуки.

***

      Шота наблюдал с трибуны, а рядом сидела Мисс Шутка, комментируя. В самом начале экзамена она была настроена весьма решительно и произнесла:       — Твои ведь ещё не понимают, что они — это мишень, не так ли? — серьёзным, необычным для неё тоном. Шота усмехнулся и приподнял бровь.       — Если ты так думаешь, то очень сильно удивишься, — просто отбил он. — Смотри, — кивнул на поле боя.       — Ну и что та… — она не закончила фразу, заметив точные и чёткие движения ребят из академии. — Что? Но… Как?!       Мужчина отвечать не стал, лишь ухмыльнулся и сам стал пристально наблюдать за работой своих ребят. Он сидел, привалившись плечом к металлическому ограждению, и смотрел вниз сквозь полуприкрытые веки. Видел, как 1-А перемещался по полю не как разрозненная толпа амбиций, а как связанная сетка. И в самом его центре видел Изуку. Он был не самым сильным. Не самым зрелищным. Не самым опасным на вид.       Но в какой-то момент Шота понял одну простую вещь. Остро, внезапно и неожиданно. И мысль эта оказалась такой очевидной, что он фыркнул от того, как не заметил простой истины раньше.       «Если сейчас выдернуть Мидорию с площадки — остальным придётся очень и очень несладко».       Не потому, что они не справятся физически. Потому что они потеряют ось.       «Ты держишь их не только планом, — и угораздило же его почти ласково об этом подумать. — Ты держишь их фактом того, что ты рядом. Успокаиваешь, даёшь силы и возможности».       Он поймал себя на том, что сжал кулаки. И понял, что боится. Не того, что они не пройдут. Не провала. Боится за одного конкретного идиота в чёрно-зелёном, который двигается слишком быстро и живёт на острие ножа. Словно он — близкий человек. Ближе, чем Хизаши и Немури.       Айзава выругался. Мисс Шутка скосила на него взгляд и что-то нервно пробурчала.       Плохой знак. Очень плохой.       Потому что если ты начинаешь бояться за кого-то так сильно, до боли в рёбрах, до сужающихся сосудов и подскочившего пульса — это значит одно: слишком поздно отцепиться. Экзамен ещё не успел даже толком начаться. А точка невозврата уже давно была позади.       «Твою ж мать! — Он сцепил зубы и сдержал порыв со всей силы стукнуть по креслу. Прикрыл глаза, вдохнул, выдохнул. Ноздри гневно раздулись. — Что мне с тобой делать?..» — в этой фразе было всё: отчаяние, страх потери, боль пройденного, понимание и знание.       Всё то, от чего он бежал, скрывался, отмахивался, как от назойливых насекомых. И собирался игнорировать дальше. Столько, сколько было возможно.

***

      Двигаясь и работая так же слаженно, ребята медленно, но верно по очереди отбывали в комнату отдыха.       По итогу в конце их осталось всего четверо: Тодороки, Бакуго, Токоями и сам Мидория.       — Так, отлично, — произнёс юноша тяжело, прячась где-то в завалах, — осталось около пятнадцати мест, и все наши уже в комнате. Теперь самое сложное — прорваться и нам с вами.       — И у тебя, конечно же, есть план, — хмыкнул понятливо Шото, высматривая противников. — Нас окружают, — тихо произнёс он, заглядывая в щель из обломков, — не меньше двадцати.       — Кто? — коротко, собранно.       — Шикецу.       — Слепые зоны, слабые места?       — Пока не вижу.       — Дерьмо! — выругался Кацуки, — Баланс, давай я просто выйду и!..       — Нет, — холодно отрезал он. — У нас сейчас преимущество, — он подошёл ближе к союзникам, — Мы, по их мнению, застряли в бетонной коробке и должны быть в панике.       Все кивнули.       — Но на деле… — Он что-то обдумал, забормотал и, чертыхнувшись, кивнул:       — Значит так. Шото, Цукуёми, — короткий взгляд, — Вы выходите первыми, и Тёмная тень по возможности прикрывает, в то время как Шото окружает нас стеной льда, в высоту метров пять, не больше.       — Есть, — согласились парни.       — Как только стена будет возведена, они нацелятся её разрушить или залететь сверху, и тут вступает Бог динамит. — повернулся к Бакуго, — А сейчас слушай меня внимательно. — сквозь зубы, — Если хоть на секунду решишь отойти в соло, я тебе мозги вышибу.       — Да понял я уже! — цыкнул блондин.       — Вот и хорошо. У нас будет не более секунды. Поэтому ты должен подняться в воздух чуть раньше, чем Шото закончит со стеной, и фигануть артеллерийский залп.       — Но это ведь может задеть…       — Не может, — перебил Мидория, — именно потому, что стена к тому моменту должна быть готова.       Кацуки цокнул, но кивнул.       — В момент, когда их ослепит вспышкой, вы нанесёте свои удары.       — А ты? — поинтересовался Токоями.       — А я… — протянул он, разминая пальцы. На лице расцвёл хищный оскал, который слышался даже сквозь маску, — Я повеселюсь напоследок.       Они молча переглянулись. Воздух стал густым, словно бетонная пыль пропиталась электричеством. Тодороки уже сжимал пальцы, чувствуя, как по коже ползёт холод; Токоями опускал взгляд в тень, из которой пульсировало жёлтое свечение глаз его спутника. Бакуго щёлкнул зажигалкой в ладони — тихий всплеск огня заставил обломки дрогнуть.       — По моему сигналу, — коротко сказал Мидория.       И всё застыло. Одна секунда тишины.       Мир вдохнул. Гул был не громким — просто всё вокруг вдруг перестало звучать. Тишина перед взрывом всегда особенная: она будто сжимает грудь, впечатывает воздух в лёгкие.       — Пошли.       И мир взорвался. Слово едва сорвалось с губ — и всё пришло в движение.       Токоями шагнул первым. «Тёмная Тень» рванула наружу — тяжёлая, живая, как волна чёрного дыма. Её рёв заглушил шаги. В следующее мгновение Шото поднял руку — и воздух вокруг мгновенно выдохся паром. Земля содрогнулась, когда ледяная стена рванула вверх, замыкая их внутри прозрачной чаши. Холод пронёсся по коже, обжигая пальцы. Мир за стеной зарычал. Крики, вспышки — всё сразу. Они начали давить, и в тот же миг в небе полыхнуло жёлтое.       Бакуго. Как артиллерийский залп. Как гроза, сорвавшаяся с цепи. Ослепительная вспышка срезала воздух. Ветер ударил в лицо, ледяная пыль закружилась вихрем.       — Сейчас! — выкрикнул Изуку.       Шото и Токоями вылетели наружу, сквозь пролом в стене. Лёд взвился, превращаясь в осколки. «Тёмная Тень» растянулась, заслонив их, как щитом. В ответ пошёл огонь, яркий, неистовый — столкновение света и тьмы, льда и жара, дыма и крика.       Изуку стоял позади, наблюдая, как враги рушатся. Всё шло по плану.       До тех пор, пока очередной взрыв не рванул у него за спиной. Глухой удар. Вздыбленная волна пыли.       Он отлетел к бетонной стене, но успел сгруппироваться, прокатившись по полу. Руки дрожали. Посох перекатился рядом, звякнув по камню. Он поднял голову.       Из облака тумана вышел парень в форме другой школы — высокий, с механическими клинками, закреплёнными вдоль предплечий. Лицо скрывалось под маской, но глаза светились жёлтым холодом.       — Ещё один герой.       Голос сухой, как сталь, которой режут ткань.       — Я не герой, — коротко бросил Мидория, поднимаясь.       Он схватил посох, крутанул его в руке. Металл зашипел в воздухе, свистнул — будто выдох зверя. На долю секунды они просто смотрели друг на друга. А потом — удар. Парень пошёл первым. Быстро. Слишком быстро.       Клинки полоснули воздух, но Мидория нырнул, уходя с траектории, прокатился, оттолкнулся пяткой и встал. Посох рванулся вверх, как продолжение руки — щёлкнул по запястью противника, срезал точку опоры. Тот дернулся, сделал шаг вбок, но Изуку уже сместился.       Ритм боя был неровный, сбитый и чем-то напоминал дыхание после бега.       Посох двигался по дуге — короткий удар в рёбра, блок, разворот, низкий удар ногой. Парень парировал первый, второй — пропустил, отступил. В этот момент ленты на плечах Мидории чуть дрогнули. Он резко дёрнул рукой — и они, словно живые, сорвались вперёд, обвивая противнику запястье. Не туго — ровно настолько, чтобы сбить направление клинка.       Изуку шагнул ближе. Пальцы скользнули по перчатке, и из-под ткани выдвинулся тонкий металлический шип — короткий, как урывок мысли. Он ударил им в плечо противника, мгновенно отпрыгнул, уходя от контратаки.       Взрыв воздуха за спиной. Он сделал перекат, чувствуя, как пыль обжигает горло. Снова стойка. Снова посох. Противник тяжело выдохнул. В глазах — смесь злости и уважения.       — Ты не из слабых.       — А ты слишком болтлив.       Он бросился вперёд.       Посох свистнул, вошёл в сцепление с клинками. Изуку провернул запястье — металл скользнул по металлу, ленты сорвались с плеч, захлестнули ноги врага. Одно движение, один рывок — и противник рухнул на бетон.       — Ошибка, — тихо сказал Изуку, — Никогда не стой на одной ноге. Особенно если твой противник — ближник.       Он ударил посохом в землю, активируя контакт в подошвах — из кроссов рванул импульс, короткий, ослепительный. Электрический разряд пробежал по полу, поразил упавшего. Тот дёрнулся, обмяк.       Юноша достал из потайных карманов на штанах мячи и коснулся мишеней. Те вспыхнули красным.       Пахло озоном и гарью. Мидория аккуратно поднялся, чертыхнулся от прошившей его боли, и опёрся на посох, тяжело дыша. Ленты медленно возвращались на плечи, обвивая руку, словно послушные звери. Он закрыл глаза. На секунду. Почувствовал, как кровь стучит в висках, а в груди всё ещё вибрирует пульс после удара. Потом вдохнул.       Мишени на нём окрасились в зелёный и оповестили о том, что он может пройти в комнату ожидания. Он ещё немного постоял, успокаиваясь, приходя в себя, и двинулся дальше. Потому что впереди — всё ещё экзамен. И впереди — ещё утро, до которого нужно дожить.

***

      Трибуны, на которых сидели герои и выбывшие ученики, гудели.       Мониторы транслировали последние секунды боя — тот самый момент, когда из облака пыли вышел противник с клинками, и весь зал замер.       По залу пробежались шепотки: «в одиночку», «невозможно», «реакция», «скорость».       Шота молчал.       — Айзава, — первой не выдержала Мисс Шутка. — Мне кажется, или твои дети — натренированные монстры?       — Ты не права, — раздражённо фыркнул тот, не отводя взгляда от полигона. — Они всего лишь инструменты в руках одного умелого игрока.       — И кто же это? — она чуть подалась вперёд, но ответ уже не требовался.       — Смотри, — коротко бросил он, кивая на поле.       Он говорил сдержанно, но пальцы на коленях едва заметно дрожали. Мидория двигался так, будто для него не существовало пауз. Каждый шаг выверен, каждый удар — без излишней силы, только эффективность. Тело — не человеческое, скорее выдрессированное. В нём не было лишнего звука, ни одной тени колебания. В воздухе, даже через сотни метров чувствовалась эта тишина. Та самая, из которой рождается страх.       — Они вчетвером вырубили двадцать лучших учеников Шикецу?! — поражённо выдохнула она, вскакивая.       — И трое из них прошли дальше, — спокойно подтвердил Айзава.       — Оставив своего друга среди шакалов?       Он усмехнулся уголком губ. Без радости. Без победы. С каким-то тягучим, болезненным знанием.       — Я бы поспорил на тему того, кто тут хищник, а кто жертва, — сказал он лениво, почти с издёвкой.       Глаза при этом оставались острыми, цепкими. Он не смотрел на неё — смотрел туда, вниз, где пыль уже оседала, а посреди бетонной площадки стоял один человек. Мидория. И всё его внимание было сосредоточенно на этом мелком, наглом, слишком взрослом ребёнке.       Только дыхание, посох, и тень, которая шевелилась за спиной, будто живая. Он едва держался на ногах. Но стоял. Не герой. Не мальчик. Не ученик. Что-то… За гранью.       Преподаватель судорожно выдохнул. Очень тихо. Слишком тихо, чтобы кто-то это заметил.       «Особенно, если он сорвётся», — закончил он мысленно, чувствуя, как подступает тот самый холод, который приходит не от страха, а от понимания: это уже не ребёнок. Это сила, которую невозможно остановить. Только направить. Или потерять.       Мисс Шутка повернулась к нему, но не спросила ничего. Вид у Шоты был такой, от которого по спине невольно пробежал неприятный ток. Он не гордился своими ребятами. Он боялся.       Потому что впервые за всё время он видел, как Мидория перестал сражаться за победу. Он бился, будто отстаивал право остаться собой. А борьба за своё «я» гораздо, гораздо опаснее любого врага. Гораздо страшнее любой мотивации. Для Мидории это вопрос выживания. Вопрос банального существования. Во всех его движениях, во всех действиях прослеживался один вопрос, написанный огромными буквами: «Могу я быть собой?»       Он кричал, орал, требовал и просил хоть какого-то ответа, дать который никто не был в состоянии по одной простой причине: они не видели.       Стёрка же ощутил это подсознательно. Почувствовал, что Изуку что-то спрашивает, молит о чём-то. Только вот о чём…       «Ты ведь не ответишь, если я спрошу в лоб, да? — обречённо спросил он, уже предвидя очередной бессмысленный разговор после экзамена. — Как всегда, сделаешь вид, что мне померещилось, или спрыгнешь с темы, переключишься на что-то другое».       Он стиснул в отчаянии зубы.       Всё-таки до доверия им очень далеко. И до откровений тоже.