Vampires Will Never Hurt You

— Вторую вампирскую вылазку объявляю открытой, — сказал Хейдзо. В этот раз аплодисментов не последовало, все молча ждали указаний: Скарамуш рассматривал облупившийся лак на ногтях, Люмин шарилась в настройках фотоаппарата. Честно говоря и сам Хейдзо не выглядел заинтересованным в расследовании, что уж говорить об остальных. Казуха сощурил глаза, пытаясь считать состояние друга. Тот вёл себя странно. Не было конкретной вещи, проявляющей эту странность: жесты, тембр голоса, высказанные мысли — всё было как обычно. Но Каэдэхара чувствовал: что-то изменилось в самом Хейдзо. Как будто невидимая рука перемешала карты, перевернула шахматную доску и перевела часы судьбы в тот краткий промежуток, пока они не видели друг друга. — Ну что идём? — тишину прервал Скарамуш, — Не мог дома посмотреть? Хейдзо поднял взгляд от карты. — Не мог, — многозначительно ответил он, — У меня не было времени, — карта шелестела в его пальцах, — Всё, я кажется разобрался, идёмте, — и их маленький отряд отправился в самое сердце леса. Туда, где нет проложенных тропинок, не поют птицы и не растёт трава, а солнце заслоняют тёмные кроны деревьев. Сегодня они не делились на пары, просто молча шли друг за другом, стараясь не наступить в грязь. Время от времени Люмин или Хейдзо пытались завести разговор, но слова повисали в воздухе: каждый думал о своём. Люмин о странных таблетках в лиловом бутыльке, Хейдзо о событиях ночи и длинных блестящих волосах обольстительной незнакомки. Скарамуш тоже думал о ночи, правда в другом ключе. Он, по языку тела, старался понять знает ли Хейдзо нечто большее поверхностной информации о вампирах, а если знает то почему не говорит? Коломбина нарушила обещание? Или это паранойя? «Почему он не поздоровался?» — тем временем крутилось в голове у Казухи. Сегодня после сна и убойной дозы анальгетика ему было хорошо. Опиум в организме просто не давал чувствовать боль (душевную и внутреннюю) и всё, связанное со Скарамушем, казалось серым и далёким как кадр из фильма. Но стоило Казухе раз встретиться с тёмными глубокими глазами, как мир похуизма рассыпался и всё стало прежним. Больным и нервным. Подвешенным и непонятным. Оу… — и Казуха на всём ходу влетел в чужую спину. — Ну ты хоть предупреждай, — впереди послышался недовольный голос Люмин. — Извини, — пресно отмахнулся Хейдзо. Что-то маловато раскаяния… а ведь это он был первым, кто резко остановился в их веренице. Казуха выглянул из-за плеч друзей, силясь рассмотреть что стало причиной остановки. Дальше дорога становилась всё более размытой и в конце концов перетекала в грязную болотистую лужу, которой не было конца. Всё вокруг было в воде, и они застыли на самом краю. — Я туда не пойду, — сразу заявила Люмин. — Что испугалась? — озорно спросил Скарамуш. — Мои ботинки этого не стоят!… — Тихо, — Хейдзо сосредоточенно рассматривал карту, — Подождите, — он сложил рюкзак на землю, достал блокнот и лихорадочно перелистнул страницы, сравнивая записи с ориентирами и каракулями на полях. — Ты заблудился? — Нет, — отрезал Хейдзо, копаясь в отсыревших листах, — Просто мне на картах это место выглядит иначе. И мне кажется это разлилась река. Давайте пройдём? — Но… — Люмин не успела возразить. Хейдзо закатал штанину и стащил резиновый сапог, — Держи. — А ты? — испугалась она. — А я как нибудь справлюсь, — сказал Хейдзо, смело ступая в грязь. — Джентльмен, — иронично бросил Скарамуш. На его слова никто не ответил. Они по очереди заходили на опасную территорию.

«Блять…

Пиздец.

Холодно?...

Да»

Казуха ступил последним. Дно «болота» оказалось мягким, но прочным, а сама грязь — водянистой (хотя и не грязь это, просто мутная вода). Ноги, конечно, промокли моментально, но что ожидать от фирмы Converse? «Сука,» — Он шумно втянул воздух, заходя в глубину. Сезон дождей приносил свои плоды, и не все из них были приятные. — Ты специально выбираешь такие места? Чтобы больше пачкаться? — недовольно сказал Казуха, ступая в особенно холодный участок. — Конечно, только ради тебя. Примерно год спустя он спросит Хейдзо о причинах. Почему они пошли туда, а не обратно. Почему выбрали именно это направление, хотя лес большой и простирается на многие километры. И тогда Хейдзо невозмутимо заявит: «Мне приснилось» и «Я просто знал». На горизонте замаячил сухой островок. Дороге шла вверх, на небольшой холм, поросший жухлой травой. — Видите? Уже почти дошли, — сказал Хейдзо. Прежде чем Казуха провалился в грязь по колено. — О Господи, — сказал он, с противным чавканьем доставая ногу, параллельно проваливаясь другой ногой ещё глубже, — Да твою мать. — Сука, — Хейдзо схватил его за руку, — Ты стоишь? — Я стою, — ответил Казуха, — Подожди, блять, не дёргай. «Бедные мои кеды» — думал парень, нагибаясь, чтобы освободить ступню от какого-то предмета на дне. Зачем они вообще пошли сюда? Пальцы наткнулись на гладкий булыжник. Недолго думая Каэдэхара схватил его, извлекая из болота. На него пахнуло гнилью. Белая кость сверкнула в лучах уходящего солнца, грязь стекла по обнажённому лбу, зубам и глазницам. — Ахуеть, — одними губами выдохнул Хейдзо. В руке Казуха сжимал череп.

***

Они отмерли уже на шоссе. Очередная тачка пронеслась мимо них, обдав водой из лужи. — Это бесполезно, — сказал Скарамуш поворачиваясь на каблуках, — Нас никто не подберёт. Идёмте. Хейдзо опустил палец. Он ещё пытался голосовать, но никто так и не остановился. Кому нужна кучка измазанных подростков? Казуха плелся последним, едва поспевая за темпом друзей, в какой-то момент Скарамуш заметил это и притормозил. — Ты нормально? — Угу… — лаконичный ответ. Тело трясло, к горлу подбиралась тошнота. Когда они добрались до заправки, Казуха был в полуобморочном состоянии. Здесь он осел на бордюр, стараясь прийти в себя. Хейдзо (всё ещё босой) ушёл звонить. Скарамуш приземлился рядом. Он похлопал по карманам куртки, и вынул на свет пачку Мальборо. — М? — Я сейчас блевану, — невесело сказал Казуха, но сигарету взял. Хорошо, что он подошёл. По крайней мере это значило, что связь между ними всё ещё есть, и Скарамушу не всё равно. — Мальчики, на заправке не курят, — их краткий разговор прервала Люмин. — А то что? — улыбнулся Скарамуш. — Подорвётесь. — Так мы для этого и курим, — девушка с укоризной посмотрела на них. — Хейдзо позвонил? — спросил Казуха, пряча сигарету за ухо. — Он разговаривает. — О чём? — Я не знаю, — она села рядом, — Я уже ничего не знаю. Казуха и Скарамуш не ответили. Люмин помолчала, а потом неожиданно продолжила, прогоняя пасмурную тишину: — Я думала это игра. Что мы погуляем по лесу, пообщаемся. Потом сделаем проект на коленках, возможно поиграем в d&d и так проведём год. Я не думала, что всё будет так, — она будто просила прощения. — Не парься, — сказал Скарамуш, — Мы все так думали. — А Хейдзо? — И Хейдзо так думал. Он играл больше всех нас. И я думаю… он выиграл. Не прошло и получаса, как на горизонте появились машины с мигалками. Хейдзо, который к тому времени всё же обулся, вызвался показывать дорогу. Вереница копов устремилась в лес, среди них старший детектив, следователь и фотограф-криминалист. Казуху, Люмин и Скарамуша забрали в карету скорой помощи, хотя никаких повреждений (кроме лёгкого шока и мокрых ног) они не испытали. Здесь, на хлипкой кушетке в полумраке к Казухе снова пришла боль. Он не сразу понял, что это она, а когда понял было поздно. Внутри смешался сон, длиною в сорок часов, поллитра кофе, курение, лейкемия, кодеиновый передоз и найденный череп. — Мне кажется у меня температура, — тихо сказал он Люмин, та тревожно глянула на него. — Скажи медсестре. — Не могу, — Казуха испугался. Он не мог точно обозначить своё состояние и чем оно было вызвано. Вдруг это из-за кодеина? Вдруг это из-за ломки от кодеина и ему просто нужно принять ещё? А вдруг медсестра догадается, что Казуха — зависим от анальгетика (ему не нравилось слово «наркоман»), вдруг она всё поймёт? За секунду вычислит его по спутанной речи, погрызенным пальцам и вялому пульсу. — Люмин. — А? — Посмотри мне в глаза, — она посмотрела, — Ты видишь что-нибудь необычное? — Всмысле? — Узкие зрачки, блестящие глаза, обеспокоенный взгляд? — Казухе стало жарко, он потянулся расстегнуть кофту, но запутался в карманах, молнии и в собственных снах. Сгиная позвоночник под весом новой волны боли.

«Зови врача, ну быстрее, давай!»

Она стала невыносима, а ему стало всё равно.

***

Солнце ушло, уступив место сумеркам. Теперь трасса стала совсем тёмной. Люмин заслонилась от ветра, тщетно пытаясь зажечь сигарету. Он был порывистым и мокрым, неприятно морозившим плечи. Огонёк зажигалки то и дело гас. Наконец она подкурила, и застыла, наблюдая за каретой скорой помощи. Вернее сказать, за двумя фигурами рядом. Она не видела их лиц, и тем более не слышала голосов, но от чего-то догадывалась, что Скарамуш флиртует с этой женщиной средних лет. Флиртует, потому что чего-то хочет. Наконец медсестра сдалась, и они вдвоём поднялись в машину. Люмин отбросила недокуренную сигарету и быстрым шагом направилась к скорой. У неё было дурное предчувствие. Но когда девушка настигла машину, было поздно. Краем глаза она успела увидеть, как женщина вклалывает что-то в руку Казухи, быстро убирая шприц. — Что ты попросил у неё? — спросила Люмин, когда работница отошла. — Ничего. — Не ври, — девушка внимательно посмотрела ему в глаза. Скарамуш пошарил по карманам в поисках солнцезащитных очков, но их не было под рукой, — Ну?! — она не сдавалась. — Я попросил вколоть ему обезболивающее. — Какое? — Не знаю. — Случайно не то, которое он глотает пачками на уроках? — Возможно, — уклончиво ответил Скарамуш, — Это не так важно. В разговоре он смотрел в сторону, кусал губы и вертел кольца на пальцах. Как будто внутри его тела находилась пружина, которая с каждой минутой сжималась всё сильнее. «Он что-то решает» — внезапно поняла Люмин, — «Поэтому такой взвинченный и поэтому так груб». И сразу возник вопрос: что именно решает Скарамуш, может он знает больше чем говорит? — Есть догадки о… находке? — Мне всё равно. — Ну у тебя есть предположения? — Я знаю только то, что за последние десять лет у нас один пропавший, — сказал Скарамуш, — И ты тоже это знаешь. — Может мы нашли древнее захоронение? Или это тип из Портленда? — Я повторюсь, — он серьёзно посмотрел на неё. — Мне всё равно. И, блять, можешь не идти за мной? Мне нужно побыть одному.

«Точно что-то решает»

***

После укола Казухе стало легче дышать, он даже смог продиктовать показания и удерживать ручку в пальцах, подписывая кипу бумаг: «Да, запнулся, потом провалился ниже и держал череп в руке. Мутная вода скатилась с ладони к локтю, а от локтя впиталась в видавшую виды футболку. Да, всё так и было, господин офицер». После допроса Казуху одолела сонливость. Следующим в кабинет вызвали Скарамуша. — Как ты? — обеспокоенно спросила Люмин. — Нормально, — он лёг на лавку, укладывая голову на колени Люмин, — Я просто устал. В голове текли мысли. Из-за дозы анальгетика (а это действительно был анальгетик) Казуха не мог связать больше двух мыслей за раз, зацепившись за одну деталь, рассматривая её как маленькое сокровище, он упускал из вида всё остальное, как будто ему не хватало сил удержать всю информацию в мозге. И только один образ не выходил из головы: его похороны. Церковь выглядела почти празднично, гроб с телом украшали белые и алые цветы, их лепестки устилали пол. У Казухи возник диссонанс, когда он взглянул на себя. На себя румяного, блещущего здоровьем, в гробу, с уложенными волосами, больше похожего на восковую фигуру. Священник читал молитву, это было мало интересно. В первом ряду Казуха увидел Хейдзо в траурном костюме (подумать только, Хейдзо в костюме), Люмин, отца. Вообще как ни странно его похороны собрали немало людей: много знакомых из школы, учителей, соседей, Чайльда с сестрой, бабушкой и братом (вот это сюрприз) и ещё каких-то людей. Не было только одного человека, Казуха искал глазами признаки присутствия Скарамуша, но ничего не нашёл. Разве что пустое место на первом ряду. «Он не пришёл» — понял Казуха. Служба прервалась, раздался грохот двери. Повисла тишина, а потом по залу прошёлся шепот. Скарамуш, как птица двинулся вперёд и траурный плащ, на который он променял привычную кожанку, развивался от ветра, хотя ветра в церкви не было. — Да не умер он, — голос прозвучал у самого уха. Казуху затошнило. — Куда ты? — спросила Люмин, когда он поднялся и, пошатнувшись, пошёл в сторону. — В уборную. — Может тебе помочь? Он обернулся. — Чем ты мне поможешь? Его стошнило желчью и остатками кофе, Казуха отпил воды из бутылки, но его почти сразу вырвало водой. Волосы лезли в глаза и рот, и кажется он запачкал их в кислом желудочном соке: «Блядство, ебучее сука…» — крутилось в голове, силы были на исходе. «Ненавижу, ненавижу этот день» Он чувствовал себя… некомфортно. В теле была раздражающая пустота, ему хотелось пить, но от воды снова тошнило, о еде даже не стоило думать. Кран открылся с мерзким скрипом, и секунд десять из него текла ржавая жижа. Когда же канализационная труба скинула груз времён, и Казуха осмелился помочить руки, вода оказалась ледяной: «сука». Пальцы разъедал противный липкий холод. Казуха точно ненавидел этот день. В полумёртвом состоянии, он принялся отмывать желчь с волос и футболки, параллельно пачкаясь ещё сильнее. Откуда возникала эта слизь? Что это вообще? Холод обжигал пальцы, но он всё мыл и мыл, волосы, лицо, ебучую одежду (он сожжёт её как только представится возможность), локти и пальцы. Зябкость пробирала до костей, хуже не будет. Казуху не на шутку увлёк этот процесс, теперь он с фанатизмом очищал себя от грязи и пыли, не оставляя ни одного пятна. Если бы он мог достать душу из клетки рёбер, он бы и её отправил под струю болезненного ледяного потока. И смотрел бы как стыд и вина утекают сквозь пальцы, исчезая во мгле ржавого водостока. Смотрел до тех пор, пока от души не останется ничего. — Пиздец ты… полоскун, — послышалось со стороны. В дверях стоял Скарамуш. Он улыбался. Улыбался неловко, как будто не умел делать это. Казуха смутился, пряча руки в мокрые рукава джемпера. — Привет. — Привет, — Скарамуш усмехнулся, почему? Как Казухе держать себя с ним? Скарамуш то был совсем близко, то отстранялся и становился совсем чужим. Чужим как незнакомец, как парень из закусочной без возраста и имени. Которого обсуждают девушки в курилке, пачкая в помаде тонкие окурки вишнёвых сигарет, — Где ты был вчера ночью? — Ты второй человек за сегодня, который спрашивает меня об этом. — Первый Хейдзо? — Ага. — Он волновался за тебя. По его словам ты… просто исчез? — Я проспал сорок восемь часов. — И какого это? — Скарамуш встал к писсуары и расстегнул ширинку джинс. — Хуёво, — Казуха (чтобы не смущать друга и не смущаться самому) отвернулся и сделал вид, что ему ужасно интересно смотреть в окно, в котором всё равно ничего не видно из-за мутной плёнки. Кое-где та была содрана. Снова зипнула молния, открылся кран, потекла вода… кран закрылся. А потом Скарамуш обхватил его лицо мокрыми руками и поцеловал. Поцелуй вышел сухим и странным, Казуха ничего не успел осознать, он был ошарашен, в голове застряла мысль о том, что он не прополоскал рот после блёва. И явно не таким он представлял их первый поцелуй. Скарамуш отошёл и нерешительно взглянул на Казуху. — Нормально? — Нормально, — ответил Казуха и опрометью бросился к кабинке. Колени холодил грязный потресканный кафель. Тошнота сопровождалась острой тупой болью до темноты перед глазами. Столько слов, а сказать нечего. — У тебя кровь, — через мутную завесу услышал Казуха. Белое полотно унитаза перечеркнула алая строчка. Разве кровь такая яркая, разве она не бордовая и не похожа на вишнёвый сок? О чёрт, это кровь, — и здесь Казухе по настоящему стало страшно. А потом он посмотрел в зеркало и понял что жизнь — огромная шутка Бога. И всё лицо в крови, потому что она течёт из носа. А тошнило его желчью и остатками кофе. — Давай выйду сначала я, а потом ты? — предложил Скарамуш, когда пиздец окончился. — Давай, — согласился Казуха, умывая лицо от крови. — Жди пять минут. — Хорошо. Когда Казуха вышел Скарамуша в участке уже не было. — Он же совершеннолетний, — сказала Люмин, — Ему можно дать показания и уйти в любое время. — Я тоже совершеннолетний, — заметил Казуха, — Мне уже исполнилось восемнадцать. — Но… — Ты пытаешься сказать, что я болен не говоря, что я болен, — заметил Казуха, — Мне нужно идти. — Твой отец уже выехал с работы. — Скажи ему, — Казуха задумался, — Скажи, что я ушёл как настоящий мужчина. Его никто не держал. Секретарша даже не подняла голову, когда Казуха прошёл через холл и беспрепятственно покинул здание. Скрипнула дверь. Казуха в нерешительности застыл на крыльце полицейского пункта. Скарамуша нигде было, Казухе нерешительно спустился, и чья-то холодная рука манко утянула его в закуток между домами. Всё стало только сложнее.