Сквозь клубы дымного рая

– Мелкий паршивец! – хлесткая пощёчина словно мед на душу Чимина. Неважно, что больно, важно, что он видит откровенную неприязнь и злость к себе в зелёных глазах этой сучки. Длинные ногти оставляют на щеке три неглубокие царапины. Чимин улыбается шире. – Ты, наглая дрянь! Как ты смеешь после этого ещё и улыбаться? Снова удар, а в ответ смех сквозь слезы. О да, это как раз то, что он и рассчитывал увидеть, желал, мечтал вывести эту суку из равновесия, и в первую очередь доказать себе, что может. Он надеялся, что она узнает об этом позже, не сразу. Но просчитался, когда во время сеанса увидел одного из постоянных клиентов, который, хоть и не брал Чимина, но знал, кто он и откуда. Поэтому вполне заслуженно получает оплеухи, но в душе все же ликует. – Давай, Мать, бей сильнее! И тогда тебе придется заменить меня, – бесстрашно смотрит в пышущие яростью изумруды и подставляет другу щеку. Но Херин больше не бьёт. Знает, сука, что Пак цепляет в первую очередь смазливым лицом. И знает, что потеряет за испорченный экземпляр больше. Нервная усмешка скользит по лицу Чимина и тут же исчезает за хлипкой маской холодного безразличия, в которую уже ни он сам, ни Мать не верили, но которую он рефлекторно пытается снова надеть. Ведь она всегда так хорошо скрывала все его волнения, печаль и боль, его самого, настоящего, все, чего никто никогда не должен был видеть. Особенно здесь. Особенно она. Ее губы искривляются в отвратительном оскале, когда она смотрит на тонкие дорожки крови на его щеке и лишь злобно шипит от осознания того, что ничего не может сделать. Хотя нет, может. – Ты неделю работаешь бесплатно, ровно неделю будешь без перерыва на сон и обед лежать с раздвинутыми ногами, пока чужая сперма не потечёт из всех возможных дырок на твоём теле. Будешь лежать, мечтая умереть, мечтая чтобы в один момент тебя просто затрахали до смерти, прямо как твою мамочку, – Херин давит, но слегка разочаровывается, когда не получает нужную реакцию. Пак просто с каждым словом тянет губы в улыбке все шире и шире, в то время как паралельно внутри него все так же широко разверзается пропасть. Бездна, та самая тьма, которая была все годы спрятана так глубоко, что даже сам Чимин лишний раз боялся даже посмотреть в эту сторону. Но сейчас все, что было скрыто, буквально выплывает наружу, на поверхность, и каких только сил Чимину не потребовалось, чтобы не дать и капли необходимого представления Матери. Он ещё успеет. Даст выйти наружу той боли. Обязательно даст. – И ты ни копейки за это не получишь! – Хорошо, как скажешь. Приятного будущего шоппинга за мой счёт, на чаевые купи себе кофе! – Напоследок показывает фак, хохоча, и запирает двери в комнату. Это конечно не поможет, ведь у этой суки есть ключи от всех комнат, но хотя бы какое-то спокойствие Чимину было необходимо. Но все вышло диаметрально наоборот, и он чувствует, что его накрывает истерика, когда он сползает на пол по двери. И вот теперь, значит, маска, исправно служившая столько времени, превратилась в бесполезную, сломанную вещь, которую остается только выкинуть и признать, что больше ничто не защитит его от правды в нем самом. О нем самом. О его жизни и того, что он упорно старается не замечать и продолжает жить и делать вид, что все в порядке. Когда на деле все далеко не так. – Сдохни, ебаная шлюха. Просто сдохни уже. Ты и твои родные, родные родных и их родных, Господи…– соленые капли текут по щекам, пока он дрожащими руками размазывает их по щекам, оставляя кровавые разводы на одной из них. Он сломался. Снова. Подтягивает колени к груди и закрывает лицо руками, только бы никто не увидел эмоции, выходящие из-под контроля. Совсем как в детстве: хочется просто спрятаться, убежать от всего плохого и забыть. Но все плохое, что только было в жизни, пропитало его насквозь, и теперь от этого никуда не сбежишь, даже со всеми видами наркотиков. Внезапно хочется ощутить приятный дурман от бонга, забить лёгкие дымом, или даже попробовать что-то покрепче. Посильнее. Как бы Чимин не боялся, не хоронил в себе все это, он не желал убивать себя медленно именно таким способом. Трава дурманит голову, освобождает от роя ужасных и противных, как черви, мыслей. От зависимости другой наркоты ему было бы страшно. Но сейчас хотелось. Чтобы снесло голову от экстази. Поймать цветных бабочек под закрытыми веками от лсд. Ощутить лёгкость в мозгу и теле от кокаина. Но есть только гавайская отборная, самая лучшая, какую он только пробовал травка. Но Чимину в этот вечер с каждой секундой становится хуже, неспокойнее, а помощи он не просит, хотя мог бы взять порошка у той же Херин, или соседа, потому что ему нужна была доза, закинуться хоть чем-нибудь, чтобы перестать чувствовать. Чувствовать, будто кто-то скребет ржавой арматурой по внутренним стенкам грудной клетки, превращая все органы в гниющее месиво. Руки трясутся, появляется нервный тик, и ему приходится придерживать веки, чтобы они не дёргались так сильно и так раздражающе. Внезапный тихий стук в дверь выводит его из этого раздражающего состояния, а затем громкий голос Херин, которая что-то настойчиво говорит клиенту заставляет Чимина подскочить, размазывая по лицу кровь и слезы сильнее. Видок у него, конечно, далеко не как у лучшей шлюхи, но ему откровенно плевать. – Все в порядке, я помню правила. Голос. Этот голос слышит Чимин и замирает посреди комнаты с рукой у щеки. – Не может быть… Медленно, так же медленно как и открывается дверь его спальни, Чимин разворачивается и облегчённо выдыхает. – Ну здравствуй, детка. – Миииин Юнгииии…– на выдохе произносит Чимин и чувствует, как ноги подкашиваются. Кривая улыбка на лице, а сердце от чего-то бьётся слишком быстро, когда он чувствует, что его подхватывают и прижимают к себе. Все же чужие объятия, руки, нежные аккуратные прикосновения к спине, обволакивающие теплом, спокойствием и уютом, пусть ненадолго, но очищают голову от мучительной бури, разносившей все в клочья, оставив лишь непоколебимую уверенность в том, что Чимин не хочет покидать свою тихую гавань в руках этого мудака – человека. – Что случилось? Почему ты в крови? – Заткнись. Блять, просто помолчи…не спрашивай ничего, держи меня так…и не отпускай. – Хорошо…– Чимин усилием воли только-только заставляет себя открыть глаза, а не продолжает жмуриться как ребёнок, испугавшийся чего-то в темноте. Он ждёт, что тот его сейчас либо оттолкнёт, либо выскользнет из ослабевших объятий, но Юнги этого не делает. Поэтому Чимин подаётся только ещё ближе и кладёт почему-то голову на плечо. И жмётся к нему щекой так странно доверчиво. И Юнги не может удержаться от судорожного вздоха, который звучит предательски болезненно, когда вдобавок ко всему чувствует, как за него цепляются руки, несмело и слабо. Словно поддержки ищущие. И, блять, Юнги теряется как мальчишка. Ощущения смешиваются, путаются, топят в себе, оставляя в диком замешательстве. В груди щемит от чужих действий, и в то же время в сердце что-то больно впивается. Он не понимает — когда. В какой момент появилась эта уязвимость перед Чимином? Пак кожей чувствует, как сильно напряжен Юнги, но послушно сжимает его крепче и даже слегка покачивается из стороны в сторону. Становится гораздо легче. А ещё немного стыдно, что его увидели в таком виде, а ещё чуточку из-за того, что он вытер кровь, тени и немного слёз о белую футболку Мина. Совсем капельку. Или даже вовсе не стыдно. – Я кое-что принес…но, похоже, зашел не вовремя. Становится слишком смешно от вида этих растерянных темных глаз, что бегают по комнате, и Чимин с задорной улыбкой пытается поймать его взгляд. От этого смущения становится так тепло и приятно. Но при этом стальная хватка на талии далеко не такая невинная, как симпатичное личико этого парня. – Ты мне что-то принес? Мне? А ну показывай давай! Пак семенит к кровати, подпрыгивая от нетерпения, и незаметно вытирает щеки, но оглянувшись, видит, что Юнги тяжело вздыхает, разглядывая свою футболку в красных разводах. Сердце падает куда-то в пятки при виде нахмуренных бровей. – Сначала расскажи мне, что произошло? Почему ты в крови? Что с твоей щекой? – Это не важно, – Чимин просто отмахивается, и улыбается очаровательно. Маска снова на лице и он чувствует себя уверенно и главное спокойно. С ним спокойно. И тратить время на пустую, как он считает, болтовню не собирается. Впервые их встреча начинается не с взаимного обмена гадостями, ведь Чимин действительно рад его видеть, а Юнги, похоже, слегка переживает. Ну, Пак так думает. Или хочет думать… – Для меня важно. Твое лицо… Чимин так и застывает с, будто приклеенной, искусственной улыбкой на лице и дальше уже не слушает. Вот оно что…Не думая ни секунды, он быстро оказывается в ванной и старается отмыть остатки крови, пока новая порция слез без его ведома катится по щекам. Изо всех сил игнорирует стук в дверь и вопросы Юнги, в голове прикидывая, сколько времени они уже потратили на это все. Как и Юнги, он пропускает через себя неизвестно откуда взявшуюся новую порцию пока ещё слабой боли и разочарования, едкого, противного, как дым дешёвых сигарет, которое заползает в его душу словно змея. Корит себя за мимолетную слабость, за то, что даже на глупую секунду мог подумать о том, что Мин Юнги не такой как все, и что Чимин мог бы быть перед ним самим собой, слабым. – Такого больше не повторится, прости. Идём, твое время закончится быстро, а я не должен был его тратить на разговоры и тем более привести себя в порядок должен был ещё до твоего прихода. Прости, пожалуйста. Пока Чимин тараторит извинения, краем глаза замечает, что Юнги так и остался стоять около двери в ванную, откуда Пак вылетел пару секунд назад, на ходу расстёгивая рубашку. Тяжело вздохнув, он подходит к Мину и цепляет шорты пальчиками в попытке стянуть их. – Что ты делаешь? Остановись. – Тебя раздеть или ты справишься сам? – Что?..Нет, постой…– в этот раз сопротивляться у него не получается, в Чимине столько злости на самого себя, на этого сраного Мин Юнги за то, что дал призрачную надежду на…на…Чимин даже не может понять, из-за чего он так сильно злится, и поэтому толкает Юнги в стену и тут же прижимает его собой, чтобы тот не дёргался. Ещё ни разу ему не приходилось буквально насиловать своего клиента. Но раз уж для Мин Юнги это важно, Чимин сделает свою работу. И совершенно наплевать, как именно. – Убери руки и не мешай мне, – рычит ему в лицо, с ужасающим для самого себя удовольствием наблюдая за растерянностью и беспокойством, что плещутся в чужих глазах. – Чимин, остановись. – Нет. Чимин снимает с себя рубашку, которая только мешает, и замечает с какой жадностью Юнги разглядывает оголённые участки кожи. Даёт время, и сам конечно же кайфует от нового Юнги – определенно, эта дикость в его глазах ему нравится. Сначала он слышит только тишину и в душе надеется, что Юнги рассмотрит всю эту красоту, захлебнется своими принципами целомудрия и сдохнет, но внезапно: – Блять, – лаконично резюмирует он. Чимин закатывает глаза. Не сдохнет. Ну что ж. Усмехается, когда понимает, что он действительно как все. Эти отказы вскружили Паку голову, и сейчас он за это расплатится своими чувствами. Напридумывал себе хуйни всякой, сейчас вспоминает даже, что иногда мечтал о том, что мог даже понравиться ему, ну ведь не зря же эта скотина тут столько времени ошивалась! Чимин для него всегда был как на ладони. А ему, видите ли важно, чтобы он был все таким же идеальным и безупречным. Так вот, Мин Юнги, Чимин такой только во время работы. – Что, нравится? В прошлый раз не разглядел? – едко бросает Чимин сквозь усмешку. – Очень нравится, – слабая улыбка оказывается настолько неожиданной, что треснуть хочется еще сильнее, чем на прошлой неделе. Чем минуту назад. Чимин в ответ больше не улыбается. Еще чего. Пока он, движимый злостью, срывает и с Юнги футболку, коленом фиксирует его на месте, и этой же ногой начинает слегка двигать, бедром задевая его пах. Была мысль сразу приступить к делу, как он только и умеет в принципе, да вот только взгляд упал на влажные приоткрытые губы Мина, из-за чего желание вцепиться в них стало непреодолимым. И захотелось сделать больно, так, как никогда не хотел. Все его вместе взятые желания приложить темноволосую голову о стену не сравняться с этим чужеродным ядом, что бежит по венам, отравляя тело и разум. Чимин не думает о том, что собирается делать, и совсем не слышит, что ему говорят. Юнги прихватывает его шею ладонью, легонько, но очень внезапно, — и это простое движение кажется Чимину таким горячим, что предательская искорка все-таки вспыхивает в груди, — проводит с нажимом большим пальцем по венке. Чимин, прикусив губу от неприятного ощущения, смотрит во все глаза. Но в этот раз упорно решает идти до конца. – Чимин… – Нет. Называй меня детка, это мое единственное желание. Либо вообще заткнись, – а затем затыкает его сам своими губами, чувствуя, как на разгорячённую кожу спины опускаются прохладные руки. Такой контраст температур пускает мурашки по телу, или дело не в этом, а в том, с какой вдруг страстью, жадно, до одури крышесносно Юнги начинает его целовать сам. А затем болезненно мычит в поцелуй, когда Чимин прикусывает и оттягивает с рыком его нижнюю, и отпускает лишь тогда, когда чувствует железный привкус крови на языке. – Сучонок, ты… – Рот. Свой. Закрыл. Снова целует, но в этот раз постанывает сам, когда Юнги прижимает его к себе так сильно, что он выгибается до хруста позвоночника. Он забирает без боя ведущую роль себе, сдавшись под натиском разбитого внутри Чимина. Когда пальцы путаются в его светлых волосах, оттягивают их назад, вынуждая Пака откинуть голову и подставить под поцелуи шею, он впервые стонет от удовольствия, а не вынужденно. Сердце стучит где-то в ушах, настолько громко, что он переживает, как бы его не услышали за пределами комнаты и не узнали, насколько хорошо ему может быть. Хорошо и плохо одновременно. Такой резкий эмоциональный переход лишает сил в ногах, а может это из-за того, что Юнги ставит ему засосы, нанося на кожу яркие красные отметины, кусает и лижет, если вдруг делает больно. Внезапно Чимин оказывается прижатым к стене без возможности двигаться. – Блять, ну что ты делаешь? Я ведь не хотел…– Юнги опускает голову, тяжело дыша, но не может совладать с желанием. Толкается вперёд бедрами и громко выдыхает с прикрытыми глазами. Чимину нравится вид возбужденного Юнги с его припухшими от поцелуев губами, где все ещё алеет капелька крови, заломленными бровями и щеками, по цвету похожими на его шею в засосах. – Зато я хотел. Сопротивляться смысла не было, их тянуло друг к другу и оба это понимали. Физически. А Чимин желал заняться сексом, или хотя бы для начала отсосать ему и получить удовольствие. Ну, и выполнить свою работу, чтобы потом ему в будущем это не аукнулось. Он бы переспал с ним просто ради успокоения, чтобы потом с чистой совестью сказать себе: вот, все, ты же этого хотел, а больше тебе ничего не нужно, но близость с Юнги не похожа на разовый перепих. Сейчас Чимин не изображает, потому что ему заплатили, не ведёт себя нарочито-пошло, чтобы завлечь и посадить на крючок, он делает, что хочет и как хочет, открыто и без стеснения, и эта раскованность заражает — не искристым теплом, с которым приходит опьянение, а как болезнь, яд. Близость с Чимином снимает с Юнги слой за слоем, как обертку с рождественского подарка, Пак не знает сам, что там внутри под оберткой из лоска, блестящей бумаги и жёсткого, негнущегося картона. «Иди ты нахуй Мин Юнги со своим – я не хотел...» Поэтому шорты оказываются у щиколоток, а Чимин уже водит пальчиками по венкам на чужом члене, восторженно улыбаясь. Ещё секунда – и он на коленях, смотрит снизу вверх, похотливо облизываясь и словно чего-то ожидая. Ему на самом деле снова стало страшно. И шевелится что-то в груди. Неприятно, щекотно, как червь-паразит. Снова появляется навязчивая мысль, что все его чувства и ощущения ошибочны, что это просто изощренное издевательство от Херин, и что Юнги сейчас его оттолкнет и…Или… Вместо этого на щеку Чимина ложится ладонь и большой палец поглаживает его покрасневшую скулу. – Красивый, такой прекрасный, блядский боже…. Он настолько теряется от этих слов, что даже не знает, что сказать. Или сделать. Так и замирает, пока в голове бьётся «Тебе пиздец, Пак Чимин!» Ведь почему-то именно эти слова, а не те, другие, да в целом все слова, которые он произносил до этого дня, – заставляют сердце зайтись мучительным, тяжелым боем. И он больше не злится. Подкупает то, как Юнги на него смотрит. Он смотрит редко и никогда вот так — пронзительно, магнитически, — его взгляд завораживает, змеей оплетает тело, Чимин чувствует тугие обручи на коже поверх искристых, кипящих мурашек. В его взгляде столько желания, не бурлящего, как у Чимина, а тихого, принятого желания человека, который согласен хотеть и не получить. Но он блять получит. А затем эта же рука перемещается на затылок и понукает взять истекающий ствол в рот. В нуждающийся в нем рот. Юнги что-то продолжает говорить, но Чимин не слушает. Его голос перетекает в мерное самодовольное урчание. Оно мягким рокотом вкатывается в уши и разносится по всему телу, отдавая мелкими колючими зарядами в самые кончики пальцев. Юнги не просто трогает его. Не лапает, как Чимин ожидал где-то в глубине души. Он нежно массирует кожу головы, то спускаясь к загривку и почёсывая его ногтями, то поднимаясь на затылок, надавливая на него, когда хотелось, чтобы Пак взял глубже. Но даже так скользящие, путающие пряди волос, пальцы ласкают так, как никто никогда его и не трогал. Трепетно и уверенно, без боли, без грубости. Это не должно быть настолько приятно, но ощущается так заботливо и уютно, невыносимо нежно, что Чимину приходится отстраниться и прикусить нижнюю губу, чтобы прийти в себя. – Все в порядке? – тут же заботливо отзывается Юнги, тяжело дыша и пытаясь сфокусировать поплывший взгляд на чужих глазах с капельками слез в уголках. – Почему ты… откуда ты вообще такой… такой взялся?.. В ответ Юнги лишь усмехается и кусает свою губу, а Чимин, не дожидаясь разрешения, снова вбирает член в рот, стонет с облегчением, вцепляется мёртвой хваткой в бедра, боясь, что Юнги оттолкнет и никогда, никогда больше не посмотрит с такой нежностью — и сосёт с таким рвением, будто от этого зависит его жизнь. Юнги не отталкивает. Юнги улыбается, аккуратно поглаживая его затылок. Пак же смотрит вверх, ловит каждую эмоцию, любое изменение и наслаждается. Испытывая почти злое удовольствие от того, как глаза Юнги распахиваются, зубы отпускают прикушенную губу и рот приоткрывается. Зрачки затапливают радужку, когда Чимин ускоряется и стонет, вибрацией принося дополнительное удовольствие. Игнорирует свои слезы, но полностью отдается ощущениям, когда ласковые прикосновения возобновляются, осторожные, и то, как Юнги иногда сжимает прядки сильнее, но резко расслабляет ладонь, сводит с ума сильнее. Он хочет жёстче, хочет, но не причиняет ему боли, контролирует себя из-за Чимина. Лишь под конец начинает двигать бедрами сам, хаотично и рвано, доводя себя до оргазма. Тянет Чимина в сторону, но тот упрямо тычется носом в лобок и принимает в себя густую теплую струю и глотает все до последней капли. И сквозь туман в голове и слишком громкий стук своего сердца понимает, что Юнги ему опять что-то сказал, но внутренние часы подсказывают, что на разговоры у них уже нет возможности… – Время… Юнги дёргает его на себя, практически сталкивая их рты, но застывает всего в миллиметре. Щеки ещё красные, но пелена с глаз пропала и он уже пришел в себя. – У нас вся ночь впереди. – Что? – Я никуда не уйду, потому что купил тебя до самого утра, – невозмутимо сообщает Юнги и так же невозмутимо возвращает боксеры и шорты на законное место. «О, ну здравствуй, гад, я уже соскучиться успел…» – Ты сделал что? Чимин ещё раз внимательно оглядывает Юнги. Обычные черные шорты до колен. Те же кроссы. Белая футболка, и черная кепка. Самодовольная ухмылка, которую хочется немедленно стереть любым способом. Все. Нет ни часов, ни подвесок, ни других каких либо украшений и аксессуаров, тем более дорогих. Разве что в одном ухе поблескивает маленькая серьга–колечко. Чимину становится максимально не по себе. – Кто ты такой? Откуда у тебя столько денег? – Давай так: ты мне рассказываешь, что произошло сегодня с тобой, а я тебе – о себе. Идёт? Но без истерик, и ты больше не ведёшь себя как придурок, – миролюбиво предлагает Юнги, невинно хлопая ресницами. – Да когда такое было то, – фыркает Чимин. Юнги лишь поднимает бровь, когда проходит мимо и падает спиной на кровать. Соблазнительное предложение в целом. Если Юнги сейчас уйдет, не факт что Мать будет так благосклонна и не сунет за ночь сюда нескольких клиентов, чтобы получить побольше денег, особенно после того, как Чимин ее довел. К тому же провести столько часов с этим странным парнем он хотел намного больше, чем даже в одиночестве. Поэтому топает следом и ложится рядом, лишь мельком цепляя взглядом бонг и с сожалением думает, что было бы неплохо сделать хотя бы пару хапок. – Ну так что? Или мне все же уйти? Юнги вдруг слишком близко. Чимин даже теряется от его шёпота в самые губы, по телу проходит предательская дрожь. Его реакция на чужое присутствие для самого себя является загадкой, только вот судя по ехидному взгляду и ухмылке Мина, это только у Чимина с этим проблемы. Перед ним вновь уверенный в себе засранец, что притягивает его к себе ближе и обнимает, укладывая головой на свое плечо. Уютно. Тепло. Правильно. – Ты мне вроде там чё то принес, как я помню, – Чимин не Чимин, если не будет ворчать, прикрываясь этим, что все таки рад случившемуся. Обида прошла, ведь, ну сам тупанул, неправильно понял. Думать об этом и возвращаться к этой теме он больше не хотел. – Ага. Новости хорошие. И тишина. Юнги смотрит в потолок, покусывая нижнюю губу. Чимин смотрит на Юнги, медленно закипая. – Ну так и? – Я уже вроде как сказал тебе. Ты не рад? – Тому, что ты будешь язвить мне всю ночь? О, безумно рад! – Чимин фыркает и качает головой, но довольная улыбка прям вот совсем не хочет покидать его лицо. Особенно, когда Юнги зарывается пальцами в его волосы и легонько массирует кожу. – Покуришь со мной? – Все, что ты хочешь, детка.