Сквозь клубы дымного рая

– Серьезно? Мы поедем на автобусе? – Чимин лупит глаза так, словно Юнги его не на остановку привел, а на космическую станцию. Ветер треплет его пушистые волосы, что добавляет этому комичности. К вечеру на удивление погода стала лучше, и сквозь тучи стали пробиваться слабые лучи закатного солнца. – А ты думал я с тобой там шутки шутил? Согласился жить в моём мире, привыкай и зад на общественном транспорте катать, – фырчит Юнги, вальяжно разваливаясь на скамейке. Стоящие рядом люди кидают подозрительные взгляды на странную парочку, где один из парней неловко мнется и недоверчиво косится на второго. – Да ты же ебаный хакер, ты можешь себе карманы таким огромным количеством денег набить, что похлеще мафии будешь! – Чимин-и, детка, это не так то просто. Я могу, но чем я тогда буду лучше них? – тяжело вздыхает Мин и усаживает его к себе на колени. Чимин вспыхивает от такого проявления чувств, но ему нравится, что Юнги не стыдится его. – Мне не нужны эти грязные деньги, тем более, я получаю гораздо больше, избавляясь от них другим способом. И это не купюры, – добавил он, увидев, как загораются глаза Чимина и тут же гаснут. Игнорируя неприятный укол где-то в сердце, сует ему наушник в ухо и включает свой плейлист. – Прости, регги нет, но это тоже неплохо. Чимину становится стыдно. За потоком мыслей он не слышит биты, не слышит, как подъезжает нужный им автобус, а Юнги, бросив ему : «Погнали, детка, наш.» ведёт его внутрь. Неприятное чувство продолжает скребсти где-то на подкорке сознания, когда его усаживают рядом и кладут его голову себе на плечо. Мин и виду не подаёт, что его задело это, но Чимину все равно стрёмно. За свои слова и поведение мелкого мажористого придурка, причем им он и не является даже. К тому же, он ведь толком то и не знает, как именно Юнги делает это, насколько трудна его работа, и даже то, как он живёт. Он не хотел, но неосознанно получается унизил его, сравнив с теми ублюдками, что портят жизнь обычным людям. Ну кто в этой жизни мог встретить доброго отморозка? Разве такое бывает? Юнги не для этого мира, разве может он, такой вот открытый сейчас, что хлопает ресницами и едва шевелит губами в такт треку, быть настолько ужасным? Улыбается и щурится от солнца, что слепит глаза, стоило им выехать на открытый участок заполненной улицы. И к тому же, Юнги из кожи вон лезет, чтобы выцарапать для их времени деньги, чтобы что? Чтобы Чимин его упрекал, что он его не на Мазерати повез гулять, а на автобусе? Господи, жалкий отброс, который совсем не ценит то, что имеет… – Юнги, прости. Я, наверное, слишком избалованным выгляжу в твоих глазах, пожалуйста, я не… – Нет, забудь. – хакер перебивает его и улыбается своей самой яркой улыбкой, которую Чимин видел всего от силы пару раз. Ну вот почему он такой?? Даже сейчас успокаивает, когда Чимин конкретно облажался. – Я все понимаю. Правда, понимаю. Ты жил в таких условиях, что мог сыпать деньгами налево и направо, да только у тебя не всегда была возможность. И ты всегда ею пользовался, стоило ей появиться. Это похоже на гиперкомпенсацию…хотя думаю, это она и есть, – задумчиво стучит пальцем по губам, а затем пожимает плечами. – А что касается меня…Я пошел на это вынужденно. И ворую только у них самих же. Не думаю, что мои руки сильно погрязли в этом болоте, хотя бы потому, что я это делаю, чтобы вытащить оттуда тебя, но не в коем случае не ради своей выгоды. Это не оправдание, я отдаю отчёт своим действиям, ведь все равно как ни крути – это благое дело. Чимин ненадолго задумывается, жуя нижнюю губу, и после просто кивает. Да, черт побери, это благое дело. И чертовски опасное. Это же насколько Юнги запал на него, что готов пойти на такое? Как бы он не был крут в мире цифровых технологий, зарывшись носом в свои непонятные кода и чё там ещё есть, он не сможет в случае чего противостоять в одиночку против безумных мафиози, помешанных на деньгах, без сердца и морали. Ноутбук и формулы не спасут его от пули, ведь только так решаются дела в мире, где живёт Чимин. Но в то же время он безумно рад, что Юнги не такой, и, как бы то странно не было, верит в него и его ум, в его способности и его чувства. – Ты для меня никогда не будешь таким же, как они. Ты самый лучший и добрый человек, которого я повстречал за эти ужасные годы. И ты вернул мне веру в людей, веру в то, что я ещё могу жить нормально. Я до усрачки боюсь этого, потому что мне кажется, что это сон, и что я недостоин счастья после всего, что натворил, но мне так хочется, – под конец его голос ломается и он жмется к плечу хена, одним лишь прикосновением успокаиваясь и вдыхая запах кожи с куртки. Дешёвой куртки, из кожзаменителя, но лучше всю жизнь его, чем дорогие духи, вонь которых вызывает лишь тошноту. Его дрожащие руки перехватывает Юнги и переплетает их пальцы. – Достоин, Чимин. Каждый достоин. Только выбор люди делают иногда неверный, но такова жизнь. Ради хорошего стоит продолжать идти вперёд, оставив прошлое позади. Все совершают ошибки, и это нормально. Нужно научиться жить с этим, жить и бороться за лучшее. И я тебе в этом обязательно помогу. Слов Чимин подобрать уже не может, его хватает только на то, чтобы всхлипнуть в чужое ухо и поцеловать в щеку, а после настороженно уставиться в окно. Тревога накатывает холодной морской волной по горячей коже, перехватывает дыхание. – Куда мы…Юнги… – Просто помни, что любая ошибка достойна прощения, детка. А ты тем более, я думаю, ты уже сполна прожил с чувством вины и болью за свой проступок, – он старается перехватить его внимание, заглядывает в глаза, но Чимин не видит его. Не чувствует ласкового, успокаивающего прикосновения к щеке, и то, как остановился автобус, дернувшись. – Юнги… – последняя попытка Чимина уверовать в то, что его просто наебывают. Страх окольцовывает запястье ледяными, костлявыми пальцами, когда он видит, что Юнги лишь поджимает губы и смотрит так пронзительно, виновато, но с твердой решительностью в глазах. – Мы приехали, детка, – у Пака позвоночник покрывается инеем, когда он понимает, что это все правда. Он до последней секунды надеялся, что они проедут мимо, и Юнги вытащит его, заявляя, что они приехали в какой-нибудь крутой парк, кафешку, аквапарк, дельфинарий, дендрарий, да боже, что угодно, но не это…Чимин чувствует, как начинает дрожать. Ноги его не слушаются, руки, впрочем тоже, и единственное его желание – слиться с синим сиденьем навсегда. Поэтому он так отчаянно вжимается в него, и, как умалишенный, мотает головой из стороны в сторону. – Нет-нет-нет-нет-нет, – бормочет он, и смотрит на Юнги так разбито, что у него начинает ныть сердце. Он уже начал сомневаться в правильности своего решения, но головой понимает, что рано или поздно так сделать нужно было бы. Поэтому тяжело вздыхает и буквально отрывает Чимина от сидушки. – Ты не посмеешь Юнги, пожалуйста, не надо, я прошу тебя…Не поступай так со мной! Хакер почти волочет Чимина по автобусу, пока тот еле перебирает ногами, в ужасе глядя на знакомые многоэтажки, но почти не видит их из-за подступающих слез. Горечь предательства так и хочет выйти наружу с содержимым желудка, прямо на упрямую спину засранца, что тащит и тащит по бесконечному, казалось бы, коридору из людей. – Нет, нет, нет, я не пойду! Юнги, как ты можешь так издеваться надо мной?! Чимин из последних сил дёргает рукой и намеревается остаться жить в этом автобусе, если понадобится, но не выйдет отсюда здесь. Не в этом месте. Юнги обнимает его так трепетно, словно чуть надави и он рассыпется прямо в руках. Так и есть, трещины уже пошли, и ему нужно сделать все необходимое, чтобы не дать разрушиться окончательно, а после заботливо склеивать сей хрусталь, возвращая к жизни. Целует щеки, нос, гладит по волосам, и на пару шагов близок к заветным ступеням. – Все хорошо, малыш, я ведь рядом…просто доверься мне ещё раз, прошу тебя. – За что… – Ты должен отпустить прошлое, чтобы начать жить в настоящем. Прости меня, умоляю, но тебе самому будет легче. Водитель недовольно косится на их парочку, ведь они мешают зайти новым людям и в их сторону слышится возмущение. Кто-то толкает старшего в спину, и его терпению приходит конец. – Дайте нам минуту блять! – внезапно рявкает на весь автобус Юнги, чем пугает Чимина. Тот аж подпрыгивает на месте, и дёргается назад, но стальная хватка на талии не даёт ему сдвинуться ни на миллиметр. – Чимин, пожалуйста. Все будет хорошо, я обещаю. Ты не один. И Пак ему верит. Позволяет вытянуть из транспорта, вытереть ему слезы и сопли, а так же накинуть на подрагивающее тело свою кожаную куртку. Он упрямо смотрит под ноги, не видит да и не хочет видеть, прекрасно понимая, куда его ведут. Ведь все рядом, совсем неполадалеку. – Как ты узнал? – глухо спрашивает, шмыгая носом. Сейчас он пожалел, сто тысяч раз пожалел, что согласился на это сомнительное свидание. Лучше бы продолжал пить, а затем закончил этот и без того ужасный день, вовсю скача на Юнги пол ночи, пока ноги не отказали. Ну нет же, поверил этому придурку. Кто вообще устраивает такие свидания? – Не забывай, кто я. – Но об этом нигде нет информации! Полиция закрыла дело, сославшись на грабеж, ведь преступников так и не нашли! – Злость тащит за волосы Чимина, затмевает здравый рассудок, и ему кажется отличной идеей сорваться на виновнике сего мероприятия. Он винит его даже в том, что только что споткнулся. Они проходят по улице, усыпанной магазинами с яркими витринами, где снуют довольные люди. Мимо них так же проходит толпа шумных подростков, что заставляет Пака скрипеть зубами. Жизнь здесь продолжается и это злит Чимина сильнее. – Или что, сама Херин тебе обо всем рассказала? Небось ещё и приукрасила, как… – Они и не искали. И не найдут, – невозмутимо перебивает Юнги. Он, конечно, предполагал, что будет сложно, но слушать в свою сторону обвинения не намерен. Точно не сейчас. Пак ему ещё потом спасибо скажет, он уверен. Ну или не скажет, но благодарен точно будет. В конце концов, это же Пак Чимин, из него яда дождаться проще, чем нежных слов. Поэтому идёт вперёд, смотрит прямо и лишь краем глаза следит за Чимином, что старается поспевать за быстрым шагом старшего. – Если прекратишь ворчать, я тебе расскажу все, что знаю. – Что? Что ты знаешь? Тебя не было здесь четыре года назад! Никого не было! Кроме… – Сон Джинен умер два года назад от передозировки героином, – снова перебивает Юнги, повысив голос. Чимин внезапно оказывается перед ним, из-за чего он едва не наворачивается, налетев на него. Смотрит с такой злобой, дыру в нем как будто пробить хочет. В затылок Юнги тихонечко так стучится мигрень, и ультразвук, на который перешёл Чимин, ситуацию только усугубляет. – Восемь месяцев назад убили Пён Гиена и Хван Инсу в потасовке в каком-то захудалом баре. Ещё через полтора месяца в ужасной аварии умер Чон Джисон. На столб намотался, – добавляет Юнги, хмыкнув. Огибает Чимина и продолжает уверенно идти вперёд. Он действительно знает, куда. Оборачивается на ходу лишь раз, бросая: – Из той тусовки остались лишь Херин и Минхек. Чимин срывается с места, догоняет. Постепенно до него доходит смысл сказанного, и в какой-то степени он испытывает злое удовлетворение от этого, но все ещё не то. Значит, эти ублюдки мертвы…Пак каждый гребанный день мечтал об их смерти. Каждый день придумывал новые изощрённые способы убийства, но понимал головой, что ничего он сделать не сможет. Он связан по рукам и ногам, а ещё он…ну рука у него не поднимется. Не убийца он. Поэтому сейчас рад, что эти люди, лица которых он никогда в своей жизни не забудет, мертвы. Как и полагается, как и заслужили. Собаке – собачья смерть, как говорится. – Ваше дело было закрыто, не собрали достаточно улик, – продолжает Юнги, придерживая за спину Чимина. Они почти пришли. Замедляет шаг, потому что чувствует чужое напряжение. – Но на самом деле родители Пён Гиена в то время заплатили небольшу сумму полицейским. Мол, ну детишки пошалили, с кем не бывает, заигрались…– он горько усмехается и останавливается. Некоторое время молча смотрит на Чимина, пытается угадать его эмоции, ведь то, что он услышит дальше, возможно ему не понравится ещё сильнее. – Их всех отпустили, а дело – висяк. Ни один из них не получил должного наказания. Но череда недавних смертей меня насторожила, и я кое-что выяснил. Чимин стеклянными глазами смотрит на него, он действительно боится. Не хочет знать, ведь чувство несправедливости душит его изнутри. За что так с ними обошлись? Чем они с мамой заслужили это? Преступники остались безнаказанными, а Чимин почти стоит в том самом переулке, где случился весь этот кошмар. Но он понимает, что должен услышать, узнать и, наконец, переступить через себя, успокаивает себя тем, что за чувством страха уйдёт и ноющее, назойливое ощущение незавершенности. Тело стало непослушным, уши словно ватой набили, и голос Юнги доносится откуда-то издалека. – Ни у кого из них не сложилась нормальная жизнь. Только Херин и Минхек добились сомнительного успеха, а тот только потому что женился вовремя на ней. Из всех только у нее всегда были мозги. Поэтому ей очень сильно не нравилось, что Минхек иногда встречался с бывшими дружками, а в один из дней так вообще зашли разговоры о прошлом. О том, что они все натворили здесь. Юнги останавливается посреди проулка и оглядывается по сторонам. Ничего не обычного, таких на улицах Сеула десятки и сотни, темные, нелюдимые, грязные и отвратительные. Сделай с десяток шагов, поверни за угол, и попадешь словно в другой мир – там нет вони и тьмы, там магазины, рестораны, яркие вывески и витрины, люди, машины – одним словом жизнь. Здесь же нет ничего. Кроме Чимина, что стоит и держится за стену, не сводя с него потухшего взгляда. Больно, очень больно, его трясёт и очень сильно тошнит. – Мы, как ты видишь, пришли, – добивает Юнги и отходит в сторону. С того дня прошло всего четыре года. И за четыре года изменился разве что только цвет гребанной мусорки, что так и стоит на прежнем месте. Теперь она имеет тошнотворный зелёный оттенок, под завязку забита картонными коробками, а вокруг все такая же куча бутылок и битого стекла. Чимин неосознанно сжимает руку в кулак, средним пальцем ощупывая едва заметный шрам на ладони, и замирает, пропуская через себя все, что чувствует. Юнги стоит у стены, тактично сливается с ней, чтобы не отсвечивать, но всегда готовый прийти на помощь. Его глаза выдают с головой, что перед Чимином не статуя, а живой человек, так неотрывно он смотрит на него, почти не моргая. – Я … не знаю, насколько много тебе известно… но вот тут, – лишь спустя несколько минут давит из себя Чимин и указывает вглубь проулка, в самое темное даже в такое время суток, место. – Вот тут лежали доски. Старые, отсыревшие, я до сих пор помню их вонь. Юнги медленно поворачивает голову в противоположную сторону, глядя на бетон у стены. Сейчас там пусто, просто фантики да лужи. Голос Чимина дрожит, как и он сам. Хочется, до ужаса сильно хочется обнять его и прижать, аж пальцы сводит от невозможности сделать это. – Ебаные доски, на которых они все сидели, считая граммы порошка. Я просто оказался не в то время, не в том месте. А вот здесь, – указывает вяло рукой чуть ближе к себе. На асфальте небольшая пробоина, где сейчас была вода после дождя. – Вот здесь я впервые упал во время драки. Я помню, потому что ударился головой о край ямы. А один из них споткнулся об меня же, что дало мне время достать чертов телефон… лучше бы я этого не делал, Юнги… Сил сдерживать слезы не было. Чимин резко сгибается пополам и его рвет выпитым ранее виски. Становится чуточку легче, и вытирая рот рукавом, Чимин выпрямляется и снова оглядывается. С того дня он сюда больше не возвращался. И было странно сейчас стоять тут и проживать заново все то, что он успел испытать за те минуты. Страх, отчаяние, всепоглощающий ужас и боль. Ее было слишком много. Как от физических увечий, так и от осознания смерти мамы. – Если бы я только не достал свой телефон. Если бы я только не успел ей сказать, где я…если бы я не убежал из дома…Юнги, она была бы жива, понимаешь? Была бы жива! Рыдания перерастают в истерику и Чимин падает на колени, разбивая их о твердый бетон. Юнги не успевает его подхватить, поэтому просто опускается следом и прижимает к себе, жмурясь в тщетных попытках сдержать свои собственные слезы. Тело в руках бьётся в конвульсиях, но даже так Юнги понимает, что это далеко не конец. – Она бы прожила до старости, видела бы закаты и рассветы, стала бы лучшим врачом и увидела бы, что ее сын…что ее сын…не такое ничтожество, которым является сейчас! – Нет, малыш, нет, ты не такой, Чимин-и… – Такой! Как можно меня назвать по другому? Юнги, я убил свою мать! – Нет, это был не ты, детка, это не ты, пожалуйста, прекрати говорить такое про себя…– Юнги и сам не выдерживает, роняя в чужие золотистые на фоне заката волосы, капли слез. Справиться и вытащить это из Чимина будет сложно, ведь это всего лишь первый, самый крошечный шаг из всех, что ещё ждут их впереди. – Если бы я, ебаный кретина кусок, не психанул, не поругался с ней, не убежал из дома, ничего бы этого не было! НЕ БЫЛО БЫ, ПОНИМАЕШЬ?? – больно, больно до душного кома в горле, и горечь этого чувства давит до невозможности даже вздохнуть. Чимина откровенно трясет и Юнги сомневается, что у него хватит сил его удержать. Он бьётся в истерике, что-то продолжая кричать, и бьёт хакера по спине, плечам, толкает в грудь, пытаясь освободиться. Он, кажется, уже и не понимает, где находится и в чьих объятиях рассыпается на кусочки. Чувствует всепоглощающую ненависть ко всему живому, а больше всего – к Мин Юнги. Ведь это он ткнул Чимина носом в его же слабость и напомнил обо всех кошмарах. Уничтожает в нем ту стену, что так прекрасно справлялась и не позволяла утонуть ему в горечи и сожалениях. Шрам на руке горит и чешется. – Я не должен был ей звонить и просить о помощи, не должен был кричать этот адрес! Зачем ты сделал это?...Она бы…она бы не…понимаешь меня? Не прибежала следом, а они…эти…Юнги…ненавижу тебя, зачем… Внезапно обмякнув, Чимин просто всхлипывает ему в плечо. Казалось, ещё чуть-чуть и он точно потеряет сознание. В глазах помутилось и чувства все притупились, он будто во сне. Возможно ли, что вообще всё происходящее — сон? От того дня и до этого возвращения в этот же ужас? Лишь кошмар, от слишком долгого сидения перед телевизором? Возможно ли, что он просто посмотрел триллер и уснул? А завтра он проснётся в тёплой постели, а рядом будет мама, которая прижмет его к себе, нежно трепля волосы. В действительности же Чимин чувствует, как мелкие камушки и стёклышки рвут ткань одежды и больно впиваются в нежную кожу на коленях. А по голове его гладит не тонкая изящная ладонь мамы, а огромная лапа Юнги. И на ухо шепчет шепеляво и ласково тоже он. Это не сон. – Тихо, Чимин-и, тихо, я рядом, слышишь? Я здесь, с тобой, и я тебя не отпущу. Ты можешь мне все рассказать, если хочешь, поделись со мной своей болью. Тебе станет легче. Намного… Под его мерное мурчание Пак немного успокаивается, лишь иногда заикается и вздрагивает. Переживать заново самый страшный кошмар в его жизни непросто. Настолько, что в какой-то момент он даже теряется в ощущениях и ему кажется, что это все нереально. Очередные игры разума, слишком жестокие. Поэтому он распахивает глаза, и остервенело цепляется в руки Юнги, безумным взглядом водит по его лицу. И в этот момент осознает, что быть без него сейчас страшнее. Остаться одному, наедине со своими воспоминаниями, жизнью – сродни смерти. Лучше прямо сейчас броситься под проезжающие за спиной машины, чем больше не видеть черных глаз. Не слышать его низкий глубокий голос. Не чувствовать его сильных, но таких безопасных прикосновений. – Ты со мной? – С тобой. – не понимая сути вопроса, просто отвечает Юнги. Он смотрит на него буйной чёрной решимостью, и Чимин удовлетворенно кивает. Для него это самое важное. Глядя на его хаотичные движения глазами, Юнги становится и самому страшно, но внезапно Пак просто льнёт ближе и глубоко дышит, успокаиваясь. – Она лежала там, – глухо произносит Чимин спустя несколько минут. Юнги следит за его рукой, что показывает на место неподалеку от того, где тогда лежали дощечки. – Два ублюдка избили ее, отобрали телефон и … и… –Тшшш, не продолжай, малыш, если не можешь. Я все понимаю, – Юнги в жизни ему не признается, что видел это все. Добыл запрещённые видеофайлы и записи путем взлома компьютера полицейского, кому достался основной процент от суммы. Для чего ублюдок хранил это, даже будучи в отставке – неизвестно, но Юнги полагает, что ради шантажа. – Они звери, Юнги. Я действительно рад, что они сдохли так, как подобает им. Но моя мама не заслужила этого! – Горячие слезы все никак не останавливаются, но радует хотя бы то, что Чимин больше не вырывается и не лупит самого Юнги, и вообще словно забыл о том, что желал испепелить его ненавистью несколько минут назад. – Согласен, Чимин-и. И ты не заслужил такой жизни, как сейчас, – лёгкие, массирующие движения пальцев в волосах, и младший утыкается лбом в плечо. Безотказный способ. – Прошу, не вини себя больше. А если не получится, умоляю, давай вместе научимся с этим жить. Я не могу видеть, как прошлое давит на тебя, разрушает и не дает даже посмотреть в сторону прекрасного. Ты достоин этого, ты заслуживаешь этого. Хотя бы потому, что ты уже достаточно пережил. – Я никогда не прощу себя и их за это. Никогда. А ты? Надо тебе вот это? Возиться со слабаком? – У всех есть слабости. Никто не идеален, Чимин. Но важно научиться жить с ними. И понять то, что жизнь дана не для того, чтобы сделать кого-то довольным. В первую очередь ты всегда должен думать о себе. И начни с этого дня, с этого момента. Теперь есть только ты, ты и твое светлое будущее. Освободи в своем сердце место для счастья, пусть в нем больше не будет печали и страха, боли и сожалений. – Какой же ты…чем я заслужил тебя вообще… – снова давит в груди, снова слезы текут по щекам, только сейчас Чимин понимает, что уже и не от боли вовсе. Слова медленно оседают и остаются в голове, он словно очищается и действительно хочет увидеть себя другого. Живого и яркого, настоящего и без травы. Не носить маски, а быть действительно собой. Достать из закромов свои желания, вытащить из пыльных коробок в сознании свои мечты и начать их исполнять. Просто жить и любить каждый день, который он может прожить благодаря этому парню. Даже если у них не получится, Чимин обещает себе сделать все возможное, чтобы остаться рядом, чего бы ему это не стоило. Он конечно никогда не забудет этот отрезок своей жизни, но больше не позволит этому кошмару отравлять себе жизнь. – Ты прав. Ты снова чертовски прав, Юнги. – Пак кладет ему ладошки на холодные щеки и утыкается лбом в его лоб. Так тепло и спокойно рядом с ним. И близко, что он чувствует горячее дыхание со слабым запахом алкоголя на своих губах. – Я действительно хочу двигаться вперёд. – Я помогу тебе. Буду рядом, – облегчённо выдыхает Юнги, цепляет его за талию и прижимает к себе сильнее. – Буду рядом столько, сколько потребуется. – Сегодня ты сделал многое. Правда, Юнги. Я не мог найти в себе силы приехать сюда, достойно пережить и просто отпустить это. Но сейчас я понимаю почему. У меня не было смысла для этого, не было стимула жить дальше, а теперь у меня есть ты. – Я уверен, что твоя мама бы гордилась тобой. Ты один из самых сильных людей, которых я только встречал. Ты находил для себя малюсенькие частички счастья, радовался тому, на что другие бы не обратили внимания. Твои чувства самые чистые и светлые, немного лишь присыпаны жадностью, но и это хорошо. Будь жадным Чимин, продолжай быть жадным до жизни. – Только если с тобой, Мин Юнги. Только если с тобой. *** – Надо поесть, Чимин-и, сладкое и горячее успокоит нервы, окей? Давай, ты должен скушать хотя бы половину. Юнги двигает к нему тарелку, не обращая внимания на недовольную гримасу. Чимин фырчит и обиженно губы дует, глядя в окно. — Ты в меня силой эту еду затолкаешь? — А мне придется? Они смотрят друг другу в глаза с минуту, но в итоге Пак сдается. Все-таки это правда, организм не скажет спасибо за голодовку после пережитой истерики да и в целом стресса. А ещё он не может отказаться от любимого острого рамена, аромат которого забился в ноздри сразу же. – Давай сюда, – ворчит Чимин, тяжело вздыхая, и это звучит, как безысходность ребенка, натворившего дел. Юнги довольным котом лыбится и неспеша потягивает свой кофе. – Просто чтобы ты знал. Это самое худшее свидание во всей истории человечества, – осуждающе тычет в него палочками. –Прости, – Юнги пожимает плечами, но виноватым не выглядит абсолютно. Пока они шли сюда, Чимин некоторое время рефлексировал, а после, уже на ступенях кафе, его остановил и признался, что да. Ему стало легче. Он на верном пути, и уже готов сделать следующий шаг к тому, чтобы отпустить свое прошлое. Поэтому сейчас ворчит чисто из принципа, из вредности. Юнги глаза закатывает, а после вопросительно изгибает одну бровь. – Ну мне, конечно, не с чем сравнивать, ты не подумай, – Чимин не знает, почему вдруг оправдывается, гонор сдувается как унылый воздушный шарик. Вся его вредность заточена на то, чтобы иногда подстебывать Юнги, который весь такой принципиальный и твердолобый местами, целомудренный ( Чимин все ещё отчётливо помнит, как тот яростно держал свой несчастный ремень, ведь жизнь во грехе – для слабаков, плотские утехи не для него). А перед ним сейчас совсем другой Юнги. Не тот, что был вечером и нежно обнимал. Не тот, что успокаивал и трепетно к себе прижимал. – Да ну? – этот Юнги нахально толкает язык в щеку и тянет вслед за бровью и уголок губ. Выглядит…весьма греховно. Чимин узнает его взгляд, и, видимо, с таким взглядом хотят то ли окунуть лицом в тарелку с горячей лапшой, то ли – господи, прости, пожалуйста, – трахнуть. Но для секса ситуация не подходящая, плачевное состояние Чимина не позволит Юнги сделать это ( хотя если бы спросили самого Чимина, на данный момент он был бы весьма не против уволочь наглого засранца и запереться с ним в кабинке туалета.) Но Чимина никто не спрашивает, а рядом стоит ароматный рамен. И Чимин решает заткнуться от греха подальше, избавив себя от потенциальной угрозы в виде горячей еды. На удивление, рамен кажется Чимину волшебно вкусным. «Только бы не выблевать потом это все. » – думает он, втягивая шумно лапшу. На Юнги попадает пара капель бульона, и Пак лишь злорадно хмыкает в тарелку. От еды в самом деле становится ещё легче, потом на очереди сладкий коктейль, и Чимин чувствует, как все внутри окончательно согрелось и успокоилось. Наступило затишье. – Вкусно? Чимин утвердительно кивает, потягивая до такой степени приторный коктейль, что у Юнги зубы сводит от такого количества сахара, и прикрывает опухшие глаза. Старший привел его в кафе неподалёку, и глядя сейчас на него, ловит себя на мысли, что Чимин здесь и сейчас выглядит слишком чужим для этого теплого и уютного места. Его чёрное пальто, такая же водолазка и темно синие джинсы – огромное темное пятно в помещении, оформленном в светлых бежево-персиковых тонах. А ещё не может не заметить, что болезненная бледность немного сошла, на щеках лёгкий румянец, а в глазах отголоски привычного блеска. Казалось, он шел сюда с одной только божьей помощью, когда по виду должен бы уже оказаться с ним там, на небесах. Но даже так, хакер не мог этого не заметить, Пак все еще приковывает к себе взгляды своей красотой. Удивительно. И бесяче очень. Поэтому он откидывается на диванчике и накрывает чужую ладонь своей рукой. А затем и вовсе тянет ладошку на себя и целует каждый пальчик, под охуевший взгляд младшего, застывшего с трубочкой в зубах. Стайка девчонок, которые вероятно их уже мысленно раздели и присвоили себе, но увидев этот спектакль одного актера, смущённо зарделись и отвернулись, горячо шепча что-то друг другу. То-то же, блять. – Наелся? Легче стало? – мурчит вопросы и возвращает руки на стол. Свой кофе он уже допил, поэтому последние несколько минут наблюдал за довольным чавкающим телом напротив. – Да, спасибо. – Нам пора возвращаться. Как бы не хотелось ему просидеть здесь до скончания веков, глядя на перепачканного каким-то кремом Чимина, будет лучше, если они проведут остаток времени в его спальне. Лучше для него, ведь злить Херин и доставлять проблем парню не хочется от слова совсем. – Ты уйдешь? – тут же встрепенулся Пак, глядя огромными глазами. –Нет, – абсолютно наглая ложь, ведь в планах у Юнги уложить его спать, а после вернуться домой и поработать. Пора заканчивать этот кошмар, пока его не раскрыли. Его телефон уже разрывается от входящих звонков и смс, которые он благополучно игнорирует. – Точно? Обещаешь? Я не хочу, чтобы ты уходил, я…– брови Юнги уже на лоб залезли, а Пак опять говорит раньше, чем думает. После этого заявления Чимин начинает извиняться и говорить, что он не больной, честно-честно не больной, и что прекрасно понимает – для такой привязанности слишком рано. И он честно-честно не будет сталкерить, а тем более с ума сходить, если вдруг Юнги решит его бросить. А Юнги даже слова вклинить в поток слов не может, только тяжело вздыхает и садится рядом. Чимин уже слова глотает, настолько разнервничался, распереживался, что Мин думает, что начало новой истерики не за горами. – Чимин-а, стоп, – заткнув его, наконец, поцелуем расслабляется. Руки в волосы запускает, слышит позади восторженные вздохи от тех же девчонок и углубляет поцелуй. Чимину на радость и себе в первую очередь. Непослушные светлые пряди выскальзывают и падают на лицо, щекочут нос и заставляют Чимина сморщиться. Юнги подцепляет их пальцами и осторожно заводит обратно. – Остановись, ради всего святого. Даже если я и уйду сегодня, я обязательно вернусь к тебе завтра. И послезавтра. И буду возвращаться всегда, пока сам того хочешь. Усёк? Чимин тут же улыбается и склоняет голову, утыкаясь щекой в ладонь Юнги. Пряди снова выпадают и щекочут кожу. Он больше не пытается их убрать, а наоборот пропускает сквозь пальцы, уводя руку к затылку и слегка массирует кожу. Снова действует, Чимин снова растекается в его руках безвольной лужицей. — Почему я? — Не знаю. Увидел тебя, и чё то помешался. Ты сначала такой язва был, что хотелось надавать тебе по твоей вредной заднице, а после я разглядел под этой маской, что ты очень милый, особенно когда смущаешься, добрый, ласковый, непосредственный, красивый, сексуальный, игривый, яркий, обаятельный... – Чимин внезапно начинает снова плакать, и Юнги мягко добавляет, – хрупкий, ранимый, чуткий, эмоциональный и точно не заслуживающий такой жизни. И вообще, самый особенный для меня. Заплаканный Чимин чуть отстраняется и стукает Юнги ладошкой по плечу. Снова смущается и бороться со своими чувствами не может. Ворчит что-то нечленораздельное под тихий смех Юнги. Потом бьёт еще раз и еще, сопровождая удары всхлипами. А после снова подается вперед и крепко обнимает за шею. – А ты? Садист чертов! – восклицает куда-то в волосы, пока Юнги опять заходится тихим смехом. – Ходил весь такой серьезный. Бесил меня постоянно! Холодный. Вообще не подпускал к себе близко! Противный. Я постоянно хотел быть рядом, и тебя хотел постоянно! – в конце своей тирады прячет красное лицо в ладонях и бурчит уже в них. Юнги больше не смеётся, но теплая улыбка все ещё блуждает на губах. – А теперь вываливаешь на меня это все. У меня сейчас сердце разорвется… И Юнги на самом деле слышит, как у Чимина грохочет за грудиной. Ну откуда он мог знать, что его драгоценность настолько впечатлительная. Но он только рад, ведь по итогу Чимин становится слишком ласковым, слишком тактильным. Нежно трётся о подбородок, руками гладит шею, а через пару минут превращается в коалу, когда залезает на чужие колени. И плевать, что на них уже все смотрят, что стол упирается в поясницу, что становится слишком жарко, важно то, что Юнги смотрит на него действительно, как на свое сокровище. Последние грани стираются, оставляя их двоих наедине с огромным и не по-осеннему теплым счастьем. Но они все ещё в реальности, и насладившись моментом, Юнги напоминает о том, что пора ехать. – Хорошо... Но только на такси, –вздыхает Чимин. А после опять оправдывается. – Ну, так же быстрее будет…Ну хеееен… – Поехали, вызывай. Пока Чимин залипает в телефоне, Юнги покупает бутылочку сливок, прячет в карман и когда они идут к выходу, гаденько улыбается. Потом прямо на улице открывает крышку и выдавливает сладкую массу Чимину в рот. Тот смеется и чмокает губами, удовлетворенно щурится. А через мгновение недовольно фыркает и укоризненно смотрит, потому что Юнги оставляет спиралью сладость прямо на кончике его носа. – Что?.. А затем Юнги собирает ее губами и довольно причмокивает. Чимин, удивленный и пораженный, ведь его хакер не из тех, кто любит сладкое, стоит с взметнувшимися вверх бровями и тихонько спрашивает: – И что, вкусно? – Вкусно. – Тогда у меня есть ещё пара идей, как мы можем использовать эти остатки, – Чимин многозначительно играет бровями, и отбирает сливки. Мажет себе губы и тянет их трубочкой. Закрывает глаза и сильнее наклоняется вперёд, но Юнги одновременно с ним отклоняется. От этой картины улыбается, ведь Пак выглядит действительно мило. Забавно. – Ну? – часть сладости от шевеления губ слетает и повисает на подбородке, а Чимин недовольно начинает сопеть. А старший не может налюбоваться, как отблески неоновой вывески путаются фиолетовым сиянием в его волосах, его бледная кожа приобретает немного пугающий оттенок, но вот эти сливки…он измазанный весь, как чушка, ещё и хмурится так очаровательно. – Хён! – Чимин только успевает возмутиться и тут же замирает, потому что Юнги слишком быстро оказывается напротив и целует, собирая весь крем языком отовсюду. Затем отстраняется и вглядывается в его глаза, ожидая реакции. Чимин указывает пальцем на свои губы. – Еще. Он готов проводить дегустацию вечно. Юнги тут же подслащивает их сливками и снова пробует на вкус, чтобы через минуту будничным тоном заявить: – Знаешь, без них всё-таки лучше. Предпочитаю целовать тебя без риска заработать диабет, – остатки летят в мусорку, а губы возвращаются на свое излюбленное место. Чимин хихикает и смотрит хитро из-под ресниц, когда отстраняется. Таксист уже с минуту стоит напротив, но тактично не вмешивается, даже фары выключает. И оба ему за это благодарны.