Туманы Салвора

Дни тянулись сплошной серой пеленой, как мутная вода, заполнившая лёгкие и затуманившая зрение. Генрик пропадал в видениях, лишь иногда выныривая на поверхность в ответ на осторожный стук в дверь своей комнаты. Он с молчаливой благодарностью принимал еду от матери, давал себя осмотреть, не концентрируясь на её лице и руках, проглатывал невкусные, приготовленные наспех блюда, и вновь погружался в изменчивую реальность внешнего мира. Всего за несколько дней он мастерски научился перемещаться между открывшимися ему «окнами», скользить по мрачным, пустым улицам Салвора, заглядывать в самые потаенные его уголки. Казалось, что город, точно сосудами, окутан невидимыми путями, чёрными нитями, по которым сознание Генрика могло перемещаться, как по рельсам. Свысока наблюдал он за копошением людей в своих неуютных домах и захламленных квартирах, следовал за одинокими прохожими, заставляя тех затравленно оглядываться и ускорять шаг, пролетал мимо здания школы, задерживая взгляд на знакомом классе и пустой парте у окна. Генрик чувствовал странную легкость, граничащую с меланхолией. Во время своих путешествий он почти переставал физически чувствовать своё тело, накопившуюся в нём усталость, неудобную позу или грызущий изнутри голод. Телесные ощущения подменялись прозрачными, яркими эмоциями: воодушевлением от свободы, восторгом от осознания собственной силы и щемящей грустью от того, что весь этот мир, который он теперь мог видеть, до сих пор оставался для него недоступным в буквальном смысле. Он был повсюду и нигде одновременно, вездесущ и неприкасаем, словно призрак, парящий над землей. В отличие от тех мучительных видений, что терзали его с детства, это была совсем другая реальность. Теперь он мог контролировать то, что видел, решать, куда направиться и как долго задержаться на одном месте. Теперь он поменялся местами с тем, что мучило его и приходило в кошмарах. Теперь он обладал силой. И эта сила ему нравилась. Впервые в жизни он не ощущал себя беспомощным, слабым, ни на что не годным. Напротив, Генрик воспринимал себя почти божеством. Глядя с высоты на город, его красные крыши и узкие улочки, на лица людей, полных тревоги и страха, он впервые почувствовал превосходство, которого раньше не знал. Его никогда не уважали, на него всегда смотрели свысока, но теперь он мог наблюдать за всеми ими безмолвно, бесстрастно, как наблюдает ветер за вспугнутой песчинкой. Эта мысль осела в нём с неожиданной ясностью: он, Генрик, был единственным человеком в Салворе, кто получил такой дар. Дар от существа, которое давно поддерживало своим существованием весь город и обрушивало на него свой гнев, которое ненавидело его обитателей за их грехи, но всё же выбрало его. Из всех, кто жил здесь, существовал здесь когда-либо, оно выбрало именно его. Получается, Дэвин был неправ. Генрик перестал быть обычным, блять, школьником. Никогда им не был. Стоило в памяти всплыть образу Дэвина, как реальность рывком возвращала Генрика в пределы собственного тела. Чувства к нему были слишком сильными, слишком глубокими. Даже сейчас, злость на Дэвина за их последний разговор горьким привкусом отдавалась на языке. Генрик вспоминал, как тот отзывался о нём, будто о слабом, беспомощном мальчике, который без чужой поддержки не способен сделать и шага. Как почти приказывал сидеть и ждать его возвращения, не веря в то, что Генрик чего-то стоит. Но злость всё равно уступала другому чувству, гораздо более тяжелому и настоящему. Генрик скучал. Тосковал по Дэвину до удушающей боли в груди, по его улыбке, по голосу, по прикосновениям. Ему не хватало их разговоров, когда слова вырывались изо рта искренне, без недомолвок и тени подозрений. Тех моментов, когда они были просто двумя людьми, говорящими друг с другом о мире, о будущем, о пустяках. И тех коротких мгновений, когда они показывали друг другу свою только зарождающуюся любовь. Эти два противоположных чувства — обида и тоска, любовь и злоба, — смешивались внутри Генрика, создавали водоворот, замутняли разум, заставляя сомневаться в собственной адекватности. И юноша предпочитал не касаться их, оставляя их бурлить где-то на окраине сознания и сосредотачиваясь на том, что было действительно важно: своем даре, который, он был уверен, был открыт ему не просто так. Он перемещался по Салвору в поисках хоть каких-то ответов, замирал в углах тесных комнат в надежде увидеть что-то полезное: собрание членов культа, подготовку к ритуалу, хоть что-нибудь. Слух в его новом состоянии оказался бесполезен: любой шум воспринимался Генриком как неприятные звуковые галлюцинации. Это было похоже на напряжение в воздухе, и чем громче был звук, тем сильнее он давил, сжимал голову болезненным кольцом, пульсировал вокруг, мешая сосредоточиться. Поэтому Генрик всецело полагался на зрение. Но обитатели квартир и домов, в которые он мог заглянуть через начерченные на стенах символы, вели ничем не примечательные жизни, наполненные ничем не примечательными бытовыми заботами. Некоторые из встреченных в видениях горожан, однако, необъяснимо привлекали внимание Генрика: если он долго смотрел на таких людей, казалось, они начинали чувствовать на себе пристальный взгляд из нависшего над ними четырехконечного знака. Тогда они нервно оборачивались в поисках непрошенного гостя, ежились и спешили уйти в другую комнату, подальше от нарисованного глаза. Генрик чувствовал, как любопытство распирает его изнутри. Мог ли он действительно войти в контакт с такими людьми? Могли бы они воспринять его присутствие, найди он их на улице и последуй за ними? Ещё одной интересной находкой оказался Мусткойт. Камни, венчавшие лысину горы, привлекали парня, тянули к себе, как запах жареного мяса манит к себе изголодавшегося путника. Генрик мог переместиться к самому капищу, бродить вокруг внешнего круга зубчатых булыжников, но зайти за его границу было просто невозможно. Точно незримая стена пролегла между тянущимися вверх валунами, стена, скрывавшая за собой что-то желанное и восхитительное, притягивающее к себе магнитом против воли. Рядом с капищем Генрику хотелось упасть на землю и выть от щемящего чувства несправедливости и утраты, если бы у него были тело, чтобы упасть, и горло, чтобы выть. Несколько дней развлекался он свободными полётами по городу и подглядыванием за чужими жизнями, но вскоре чувство долга взяло верх. Вместо праздного кружения среди туманных улиц Генрик решил попробовать проследить за своим отцом. Первое время он осторожничал, но быстро понял, что мужчина не способен ощутить его присутствие. С раннего утра юноша бестелесной тенью сопровождал Рейлана до серого здания полицейского участка, со скукой наблюдал через окно, как он сидит за своим угловым столом, склонившись над бумагами, бродит по кабинету или выходит покурить с коллегами — такими же мужичками средних лет в поношенной синей форме и некогда блестящими нашивками на груди. Генрик даже не предполагал, что работа полицейского настолько неинтересная. В Салворе не происходило ровным счётом ничего. Прошло ещё несколько дней, и парень решил было оставить слежку и поискать новую жертву, как Рейлан, видимо, получил долгожданный вызов. Генрик плавно спикировал за грузной фигурой отца, когда тот, поправив форменную рубашку, вышел из участка и упал за руль своей машины. Генрик неторопливо плыл следом, перемещаясь по улицам следом за знакомыми очертаниями серого седана. Салвор всё сильнее заметало снегом, и новые зимние шины автомобиля оставляли на белом полотне дороги уродливые чёрные следы. Рейлан остановился у здания администрации. Генрик мысленно прищурился, с любопытством разглядывая высокое каменное строение, похожее на выцветший памятник самому себе. Длинные ряды окон, занавешенных изнутри пыльными шторами, строгий фасад, поеденный временем. Это здание уже само по себе казалось подозрительным, словно не предназначалось для того, чтобы его вообще посещали. Мужчина вышел из машины, поправляя ремень на поясе, и направился ко входу. В этот момент из-за угла здания появилась другая фигура. Генрик узнал мадам Йорф сразу: её жесткую походку, идеально выутюженную одежду и холодное выражение лица, будто высеченное из камня. Она пересеклась с Рейланом у лестницы, ведущей к тяжелым дверям. Мужчина остановился и коротко кивнул ей. Эмелиса, в свою очередь, что-то сказала, её тонкие губы едва шевельнулись. Генрик скользнул ближе, стараясь заглянуть в их лица, уловить хоть что-то в их выражении. Как это всегда случалось, когда он пытался вглядеться во что-либо особенно пристально, их черты начали расплываться, меняться и перетекать по коже, вызывая приступ тошноты. Генрик отстранился, продолжив наблюдение с расстояния. Вместе Эмелиса и Рейлан поднялись по ступеням и скрылись за массивными дверями. Проникать в помещения, в которых не было символа-глаза, было невероятно сложно. Генрик пытался сделать это несколько раз, и вынужденно выныривал обратно, пытаясь совладать с ужасными ощущениями клаустрофобии и паники, охватывающими его, как только он оказывался внутри каменной коробки. Казалось, стены, пол и потолок сжимались вокруг него, в глазах темнело, а кровь начинала болезненно вопить в ушах. Поэтому Генрик замер перед затворившейся за знакомыми фигурами дверью, нерешительно скользя взглядом по плотно закрытым окнам и полукруглым колоннам, поддерживающим крышу. Ему не пришлось долго ждать: скоро отец вместе с мадам Йорф снова показались на ступенях здания. Женщина остановилась на мгновение, чтобы спрятать объемный конверт в строгую дамскую сумку. Рейлан же, не стесняясь, комкал такой же сверток в пальцах, другой рукой доставая из кармана пачку сигарет. Они ступили на чистое снежное одеяло и замерли друг подле друга. Рейлан зажег сигарету и выпустил в воздух облачко сизого дыма. Эмелиса отошла на шаг, морщась, и, кажется, продолжила начатый внутри разговор. Генрик вглядывался в две тёмные фигурки. Мадам Йорф говорила, не жестикулируя. Её светлые серо-зеленые глаза, должно быть, пристально наблюдали за лицом Рейлана, анализировали, сопоставляли мимику и тон голоса, читали истинные мотивы и потаенные мысли. Генрик всегда опасался своей учительницы: она казалась ему холодной и непредсказуемой, как змея, которая сначала обвивает вокруг тебя кольца своего прохладного тела, а потом сжимает их с неожиданной силой, ломая рёбра и лишая воздуха. Рейлан молча слушал и курил. Пару раз, кажется, задал какие-то вопросы. Поднял глаза на скрытые за снежной дымкой склоны гор. И, наконец, категорично покачал головой, отправляя окурок в снег. Йорф продолжила говорить, её взгляд, ледяной и пристальный, проводил мужчину до припаркованного у обочины автомобиля. Рейлан что-то бросил через плечо, что-то резкое, вынудившее женщину замолчать и выпрямиться, как готовящаяся к броску кобра. Генрик успел заметить, что мятый конверт полетел в бардачок, прежде чем машина тронулась с места, подняв в воздух комья грязного снега. Эмелиса Йорф развернулась и направилась прочь от здания администрации, прямая и несгибаемая, словно струна. Генрик вынырнул из видения и несколько минут приходил в себя. Физические ощущения в теле включались медленно, им нужно было дать время, заново соединить мышцы и разум. Идеи и вопросы закопошились в мозгу, но парень хотел лично убедиться в своих догадках. Благо, отец не заставил себя долго ждать. Снаружи послышался звук двигателя, скрипнули ворота, впуская серую иномарку на подъездную дорожку. Генрик, пошатываясь, подошёл к окну и из-за шторы наблюдал за тем, как Рейлан вышел из машины, хлопнул дверью и, не поднимая головы, скрылся под навесом у входа в дом. Автомобиль он никогда не запирал, когда парковался во дворе — незачем. И это было как нельзя кстати. Генрик дождался, когда тяжелые шаги поднимутся вверх по лестнице, пересекут коридор и скроются в ванной комнате. Рейлан редко изменял своей привычке мыться сразу после смены. Как только в душе зашумела вода, юноша натянул на себя свитер и быстрыми шагами вышел из комнаты, прикрыв за собой дверь. Мать задерживалась на работе, Сабелль тихо сидела у себя. Путь был свободен. Крадучись, Генрик выскользнул во двор и направился к автомобилю, стараясь ступать в оставленные отцом следы на свежем снеге. Он дернул дверь, нырнул в ещё не успевший остыть салон и рывком отворил бардачок. Конверт с объемным содержимым лежал на куче мусора, такой инородный среди рваных упаковок жевательных резинок и пустых зажигалок. Парень даже не стал брать его в руки, лишь раздвинул пальцами разрез и взглянул на плотную пачку купюр, едва помещавшуюся внутрь. Их было неприлично много, каждая — с крупным номиналом. Это было явно больше, чем рядовой полицейский и обычная учительница могут заработать честным трудом. Через несколько секунд Генрик вновь поднимался по лестнице в свою комнату, прислушиваясь к звукам из ванной комнаты. Он успел юркнуть в свою спальню ровно в тот момент, когда Рейлан открывал дверь в коридор. Его опасения подтвердились, а ответы напрашивались сами собой. Несмотря на жар от печи, согревавший весь дом, Генрик чувствовал, как внутри разливается неприятный холод. Йорф, как он давно подозревал, была замешана в делах культа. Но теперь стало ясно, что она была не просто рядовой участницей. У неё тоже был «видящий». Кто-то, за кого она получала деньги. Кто-то, возможно, ей близкий. Рука сама потянулась к телефону, и Генрик мысленно остановил себя. Не он ли недавно утверждал, что справится без посторонней помощи? Да и Дэвину, должно быть, было не до этого. Генрик мог представить, сколько «взрослых» бюрократических проблем сейчас свалилось на его голову. Захочет пообщаться — сам напишет. Лучше не беспокоить его по пустякам. Генрик вновь погрузился в воспоминания. О чём Йорф говорила с его отцом? Казалось, она пыталась убедить его в чем-то, склонить на свою сторону, но не преуспела. Значит, стоит проследить уже за ней. Возможно, так удастся узнать куда больше информации. Быстро скользнув своим новым взглядом по Салвору, Генрик понял, что учительница, должно быть, уже была дома и вряд ли сегодня выйдет на улицу. Началась метель, снежные хлопья сливались в белые вихри, безжалостно заметая улицы, крыши и едва различимые очертания деревьев. Город медленно утопал в холодном одеяле, и даже крохотные огоньки в окнах домов казались беспомощными и невероятно далекими. Генрик потёр лицо, пытаясь прогнать гудящую в голове усталость. Он решил отложить слежку до утра. Мадам Йорф обязательно появится в школе, и это будет лучшей возможностью продолжить наблюдение. Сейчас же, когда весь город укрылся снегом, а учительница, вероятно, сидела в своей квартире, не имело смысла тратить силы. Но ночь не принесла покоя. В тяжелом, беспокойном сне божество из горы обвивало Генрика своими руками-тенями, сдавливало грудь, не давая сделать вдох. Оно заполнило собой всё пространство, навалилось темнотой, требовало чего-то, что Генрик не мог постичь. А затем из этой темноты появились люди с факелами. Они безмолвно окружили юношу, и их взгляды, горящие осуждением, прожигали насквозь. В их молчании было что-то мучительное, словно существо и эти люди сговорились, чтобы сломить его волю. Генрик резко сел на кровати, пытаясь унять бешено бьющееся в груди сердце, и остаток ночи провёл, свернувшись под одеялом, пытаясь прогнать наваждение. Едва слабый свет солнца пробился сквозь густую пелену облаков, Генрик выбрался из кровати, наскоро перекусил найденным в холодильнике и вернулся в свою комнату, пока дом ещё спал. Сев на пол, он вновь сосредоточился, размывая границы своего сознания и погружаясь в изменчивую ткань города. Улицы Салвора, занесенные свежим снегом, казались едва живыми: редкие прохожие кутались в шарфы, спеша по своим делам. Генрик искал среди пробиравшихся через сугробы фигурок мадам Йорф. Сначала он облетел дороги, ведущие к школе, потом проверил пустующие классы, заглянул в освещенную болезненно-холодным светом учительскую, где за столом скучал дежурный. Метнулся к квартире женщины, всмотрелся в тёмные провалы окон. Йорф словно испарилась. Беспокойство закралось в его сознание, как ледяная вода, просачивающаяся под одежду. Юноша вернулся к школе, ещё раз проверил входы и выходы, пристально всмотрелся в спешащих на занятия школьников. Но все попытки оказались тщетны. «Куда она могла подеваться?» — повторял он мысленно, чувствуя, как напряжение нарастает с каждым мгновением. Неожиданно Генрик почувствовал что-то новое, какую-то тягу, будто он зашёл в реку, и её бурное течение увлекало его за собой. Эта сила неумолимо вела его прочь от привычных улиц и серых зданий, тащила за собой на окраину города, туда, где ютились прижавшиеся друг к другу трехэтажные времянки, называемые шахтерским городком. Он подчинился, позволил потоку унести своё сознание, и через несколько секунд обнаружил себя у подножия горы. Прямо перед ним разинул свою пасть чёрный проход в салворскую шахту. Окруженный массивными каменными блоками, темно-серыми от влаги и времени, он казался порталом в бездну, проходом в чёрные глубины земли. Около каменной арки собралась небольшая толпа закутанных в верхнюю одежду людей. Снег вокруг них был вытоптан и темнел коричневой кашей. Генрик узнал старика на инвалидном кресле, Зевеллу, на голову возвышающуюся над остальными, и льнувшего к ней Китона. Узнал и мадам Йорф, что-то тихо говорящую одному из полицейских в форменной чёрной куртке. Остальные присутствовавшие служители закона крепко держали за предплечья нескольких растрёпанных и испуганно смотрящих друг на друга молодых людей, которых Генрик видел впервые. Руки у них были заведены за спины и скреплены вместе потрепанными наручниками. Старик в коляске махнул рукой, и процессия молча двинулась к чернеющему жерлу шахты, чтобы исчезнуть в поглотившей их темноте. Зевелла щелкнула массивным переключателем на генераторе, и проход осветился множеством закрытых решетками ламп. Кто-то из мужчин, лучше знавший карту горизонтов, выступил вперед и повёл колонну за собой, шагая по шпалам узкоколейки. Зевелла сделала шаг в сторону, потянув за собой Китона, и проводила молчаливое шествие взглядом. Мадам Йорф катила кресло с Гевенаром, беспристрастно смотря перед собой. Следом несколько хмурых полицейских в тяжелых чёрных ботинках вели заключенных под стражу бунтовщиков. Больше всего среди закованных в наручники людей выделялся Ториан: на его бледном, осунувшимся лице застыла маска решимости, граничащей с безрассудством. За ним, опустив головы, шагали совсем молодые ещё девушки и татуированный парень, и последней, спотыкаясь, брела Сайниса. Спутанные светлые волосы упали ей на лицо, придавая его выражению оттенок безумия. На почтительном расстоянии от них единым многоруким и многоногим организмом текла группа закутанных в верхнюю одежду людей, во многих из которых Зевелла узнала коллег по шахтерскому делу. Некоторые из них несли с собой какие-то доски, деревянные конструкции, канистры с жидкостью и просто кривые ветки деревьев. Китон во все глаза смотрел на проходящих мимо горожан, и в его взгляде ясно читался страх. — Теперь пойдем, — коротко бросила сыну Зевелла, делая шаг следом за толпой. — Что стоишь, как чурбан. Вместе с остальными они втиснулись на платформу лифта — в огромную металлическую клетку, достаточно просторную, чтобы вместить пару десятков человек. Высокие решетчатые стены, покрытые следами ржавчины и масляными потеками, обрамляли пространство, пропуская слабый свет ламп, закрепленных вдоль стен шахты. Платформа ощутимо дрогнула, будто проверяя свою прочность, и натянутые тросы, уходящие вниз, в пугающую темноту, издали протяжный скрип, который заставил Китона схватиться за поручень. Зевелла, оказавшаяся ближе всех к пульту управления, потянула рычаг вниз. Лязгнули механизмы, погружая платформу в темноту. Лифт медленно опускался, скользя по толстым рельсам направляющих, и свет ламп уходил вверх, чтобы снова появиться под ногами. Воздух становился всё гуще и холоднее, пропитывался запахами сырости, каменной крошки и металла, остававшимися на языке, точно привкус крови. Люди на платформе молчали, прижимаясь друг к другу, будто близость могла разогнать этот холодный, тяжелый мрак. Китон, цепляясь за решетчатую стену, бросал короткие, нервные взгляды вниз, но там его ждал лишь зёв бездонной черноты. Казалось, что время застыло, и их спуск длился вечность. Они опускались на самое дно шахты, на закрытые для работ аварийные горизонты, туда, где нога человека не ступала уже многие десятилетия. Наконец лифт дёрнулся и остановился, выпуская пришельцев в широкий выщербленный в толще горной породы зал. Вспыхнули редкие фонарики, освещая пространство вокруг. Один из шахтеров подошёл к аварийному генератору, завёл его с нескольких попыток, и под каменным сводом зажглась единственная тусклая лампа. Неровные стены зала покрывала тёмная плесень, расползавшаяся в стороны, как болезненные пятна на коже. В углах громоздились кучи обвалившегося со сводов щебня, будто сама пещера, удерживаемая покосившимися металлическими балками, уже давно устала нести собственный вес. Тени, поджидавшие пришельцев за каждым камнем, казались слишком длинными, слишком резкими, словно затаившиеся в засаде хищники. Проржавевшие рельсы узкоколейки, не успев начаться, заканчивались у невысокого полукруглого прохода, ведущего в непроглядную тьму. Ступившие в зал горожане ежились от тяжелого ощущения тревоги, оглядывались на спасительный лифт, который мог бы увезти их вверх, к мутному солнцу, зависшему над Салвором. Йорф выкатила Гевенара в центр зала, продолжая смотреть куда-то сквозь него, строго сдвинув брови. Старик тихо отдал приказания: люди с палками и досками, опасливо вглядываясь в темноту, подошли к зияющему провалу и сложили некое подобие костра на границе света и тьмы. Доски, предварительно сбитые вместе на манер заслонки для печи, оставили стоять, прислонив к каменной стене. Полицейские вывели вперед бледных и напуганных заключенных. — Предательство, — начал Гевенар, выпрямляясь в кресле. Он говорил тихо, но его голос эхом прокатывался под низкими сводами пещеры. — Как легко оно входит в жизнь человека, как изящно проникает в сердца слабых, обещая иллюзию свободы. Вы стоите здесь, дети Салвора, — с этими словами он обернулся к стоящим в ряд пленникам, — те, кто дерзнул повернуться спиной к городу, который вас породил. Городу, что дал вам жизнь, дом, будущее — всё то, что делает вас людьми. Вы отвернулись не только от него, но от самих себя, от своих корней, от самой сущности того, кем вы являетесь. Он сделал паузу, давая сказанному отзвучать, обводя присутствующих торжественным взглядом холодных глаз. — Отдавали ли они себе отчет, понимали ли, к чему ведёт их ребяческий бунт? — теперь он обращался к людям, стоящим перед ним молчаливым полукругом. — Их действия — это не просто преступление против общины, это преступление против каждого салворца, против тех, кто жил до нас и кто ещё должен родиться. Они поставили на карту жизни своих соседей, своих родных, своих любимых. Их руки омыты кровью младенцев, которым только предстоит увидеть этот мир. Они — убийцы будущего, убийцы надежды. Толпа хмуро впитала в себя слова кустоса. В наступившей тишине было ясно слышно, как всхлипывает одна из закованных в наручники студенток, борясь с подступающими к горлу рыданиями. — Но мы не допустим этого, — с жаром продолжил Гевенар. — Мы не позволим этим заблуждениям стать раковой опухолью, что погубит наш дом. Сегодня они ответят за свои деяния. Сегодня они познают волю Верховного духа, того, ради кого они дерзнули восстать против своих сограждан. Узрите же, кого вы хотели освободить! Узрите существо, которое презирает вас, которое жаждет поглотить каждого, уничтожить всё, что мы строили веками! Священник вновь повернулся к ожидавшим его приказов полицейским и кивнул одному из них. Мужчина, стоявший рядом с Торианом, грубо толкнул того в плечо и повёл к чернеющему проходу, туда, где ветки и доски были подготовлены для костра. Следом потянулось несколько горожан, кто с палками, кто с канистрами. Один из шахтеров схватил прислоненную к стене грубо сколоченную заслонку. Стоящие в стороне пленники сжались в комок и остекленевшими от ужаса глазами наблюдали за своим лидером. — Мы не будем бездумно истреблять своих. Это удел тех, кто, подобно вам, бунтовщикам, не понимает ценности жизней, которые мы так отчаянно защищаем, — голос Гевенара смягчился, став одновременно холодным и проникновенным. — В сердцах наших всегда найдется место для прощения — ведь прощение есть удел сильных. Но нельзя забывать: даже у самого благого намерения есть своя граница. Пряник без кнута — лишь пустое обещание. Пока его слова эхом плыли под потолком, люди у темного прохода поспешно заканчивали свои приготовления. Куча веток была облита бензином, и резкий запах заполнил зал. Ториан стоял у самого входа в лаз, непонимающе озираясь, будто не веря, что всё это происходит на самом деле. Между ним и собравшимися под сводами людьми остановились несколько мужчин с длинными палками, точно загонщики диких животных, и ещё один держал наготове заслонку из досок. — И потому сегодня ваш предводитель должен заплатить цену за вашу дерзость. Пусть его наказание станет для вас уроком, — Гевенар привстал в кресле, жестом указывая на Ториана. — И наказание это — смерть. Он вновь махнул рукой, и окружившие всё ещё заключенного в наручники мужчину горожане принялись тыкать в него палками, заставляя шаг за шагом отступать в темноту пещеры. Ториан пятился, вздрагивая от резких толчков, и бросал смущенные взгляды на молчаливо наблюдавшую толпу. На его лице читалось непонимание, как у взрослого, которого заставляют участвовать в детском утреннике. — Нет! — внезапно взвизгнула Сайниса, рванувшись вперед. Стоящий около неё полицейский даже не попытался её остановить. Она пробежала несколько шагов и рухнула на колени перед кустосом, припадая лбом к его ногам: — Вы же обещали мне! Обещали, что с ним ничего не случится! Что вы отпустите его, дадите покинуть Салвор! Мы же с вами договорились! Гевенар посмотрел на девушку сверху вниз, и на его губах заиграла нежная, отеческая улыбка. — А я отпускаю его, дитя мое, — проворковал он, касаясь сухой рукой спутанных светлых волос. — Но ты, как и многие, путаешь свободу с бегством. Он чуть наклонился вперед, жестом заставляя Сайнису обратить к себе заплаканное лицо. — Истинное освобождение приходит только тогда, когда человек полностью искупает свои грехи. Сегодня Ториан обретет эту свободу. Он покинет Салвор, но не по земле. Он возвысится над ней, отдав себя Верховному духу. Он станет частью чего-то большего, того, что питает наш город и нас всех. Разве это не наивысшая милость? Не величайший дар, который он мог бы получить? — Сайниса! — Ториан уже стоял за пределами зала, и тени уходящего во тьму прохода почти скрыли его лицо. — Так это ты предала нас… Девушка зарыдала, спрятав лицо в ладонях, не в силах смотреть на то, как на влажных от бензина ветках занимается трескучее пламя. Огонь взметнулся ввысь, заливая зал неестественным оранжевым светом. Блики дрожали на влажных стенах, словно живые существа, извивающиеся в судорогах. Фигуру Ториана поглотил густой чёрный дым. Он не сопротивлялся, не просил пощады, лишь поднял голову, точно хотел в последний раз взглянуть на своих палачей, всё ещё не веря в реальность уготованной ему судьбы. Его взгляд, вопросительный и слегка удивленный, снова скользнул по присутствующим в зале. В следующую секунду он начал кашлять, пригнув голову к плечу, и отступил глубже в темноту. Мужчина с заслонкой поставил её ребром на гладкий камень пола и рывком закупорил ею проход в пещеру, навсегда отрезая неподвижно стоящего в темноте Ториана от мира живых. В щели между досками повалил удушливый густой дым, обжег носы и горла горожан. Люди закашлялись, прикрывая лица руками, кто-то отступил ближе к лифту, но никто не осмелился уйти. Сайниса резко поднялась на ноги, и её лицо было белым от ужаса. Она метнулась к заслонке, протянув руки, будто собиралась вытащить Ториана из пылающего ада собственными силами, но двое полицейских схватили её. Она закричала — пронзительно, отчаянно, как сумасшедшая, и в следующую секунду безвольно повисла в руках мужчин, потеряв сознание. Зевелла смотрела на пламя, не моргая, будто пыталась зафиксировать в памяти каждую деталь. В её глазах не было страха — только глухая, бессловесная тяжесть. Китон стоял рядом, едва сдерживая дрожь во всём своем массивном теле. Он сжал руки в кулаки, и ногти впились в ладони, оставив на них белые полоски-полумесяцы. Его взгляд то и дело отрывался от подсвеченных сзади досок, возвращаясь к Зевелле, как будто пытался найти в матери поддержку. Ему не хватало воздуха, стены, казалось, смыкались вокруг саркофагом, грозя раздавить и навсегда запереть его разум в каменной коробке. Гевенар жестом приказал всем возвращаться к лифту, и люди, как стадо вспугнутых огнем животных, ринулись к спасительной платформе. Полицейские втолкнули на неё нескольких оставшихся пленников, спотыкающихся на дрожащих ногах. Последней на лифт занесли бесчувственное тело Сайнисы. Зевелла вновь нажала на рычаг. Металлическая конструкция дернулась, медленно унося людей прочь от удушливого дыма и запаха смерти. Китон мучительно прислушивался к звукам внизу. Страшнее всего было то, как покорно и недоверчиво Ториан принял свою казнь. Если бы он плакал, просил помиловать себя или хотя бы попытался сопротивляться, когда его палками загоняли в узкий лаз… Но, кроме треска огня, из потерявшегося во тьме зала не доносилось ни звука. Безмолвие, с которым земные глубины забирают свои жертвы, ужасало Китона даже больше, чем сам факт смерти. Генрик смотрел на огонь. Его новое зрение играло злые шутки с восприятием действительности: языки пламени, видимые через щели между досками, переливались, как цветные стеклышки в калейдоскопе, размывались темнотой по краям и ослепительно мерцали в центре. Он ощущал странную двойственность своего состояния: какая-то его часть, человеческая, пропиталась ужасом от пережитого. Культисты казнили человека. Подготовили дрова для костра, сколотили заслонку, налили бензина в канистры. Спустились в подземелье, чтобы провести показательную экзекуцию. Молча наблюдали, как дряхлый старик выносит приговор их соотечественнику. Там, за плотной деревянной крышкой, опущенной на жерло пещеры, постепенно угасала искра жизни молодого мужчины. Он удалялся прочь от Генрика, от удушающего дыма, вперед, к смерти. Генрик знал, чувствовал, что терявшийся в темноте проход ведет в самое сердце горы, на дно разлома, в который он уже однажды заглядывал. В логово Древнего Божества. И это знание заставляло другую часть его разума, темную, чужую, копошащуюся внутри черепной коробки, как огромный паразит, приходить в восторг. Никогда ещё он не был так близко от Него. И его одновременно и тянуло туда, в темноту — прыгнуть бы через огонь и пронестись вперед, огибая медленно сходящего с ума от дыма и тьмы Ториана, и, не сбавляя скорости, влететь бы в огромное, разливающееся на многие километры подземных тоннелей тело, впечататься в него, слиться с ним, снова стать единым целым… И в то же время, хотелось как можно скорее выбраться отсюда, прочь, на свет и воздух. Прочь от гадко пульсирующих стен, от мелко дрожащих ржавых балок, от давления на несуществующие барабанные перепонки. И всё же человеческого в Генрике пока ещё оставалось больше. Страх сковал его ледяными тисками, мешая пошевелиться. Он словно впал в какой-то ступор, будто мысли замерли, движения застыли, а разум сам оказался в плену каменной пещеры. Неожиданно что-то произошло: будто щелчок, звуковая волна прокатилась под низкими сводами и прошла сквозь Генрика, заставляя пошатнуться, и новое знание обрушилось на него тяжестью многотонной горной породы. Ториан был мертв. Верховный дух сделал это — просто, без колебаний, будто раздавил комара. Легкость, с которой это произошло, поразила Генрика. В этом действии не было ненависти, не было злобы — только пустая, неумолимая необходимость. И в то же время Генрик ощутил, что это было сделано для него. Божество коснулось его далеким подземным эхом, пронзило насквозь новой мыслью. Она разлилась в разуме Генрика, впитываясь в него, заменяя его собственные мысли. Смерть — это легко. Она всегда была и всегда будет. Она неизбежна, как движение времени, естественна, как выдох после вдоха. И если раньше Генрик видел в ней что-то пугающее, неведомое, теперь перед ним раскрывалась её простота. Это не зло, не наказание, не что-то, от чего можно убежать. Это просто конец пути. Древнее божество, казалось, открыло перед Генриком свой разум, сплетенный из чёрной, как космос, и изменчивой, как время, лозы, своё древнее, нечеловеческое понимание мира. Смерть, даруемая им, была милосердной. Быстрой. Ненавязчивой, как дуновение ветра. Не было нужды в муках, в борьбе — только чистое избавление. Верховный дух не испытывал удовольствия от факта убийства. Он действовал, как природная сила. Как река, сдерживаемая плотиной, прорывает её и устремляет свои бурные потоки на поселение. Как лавина несется вниз, сминая под собой всё на пути, потревоженная громким вскриком неосторожного путешественника. В этом не было понятных человеку жадности, презрения или жажды мести. Просто так было правильно, и так рано или поздно должно было случиться. Но ещё… Оставались люди. Ведомые своими пороками, возомнившие себя богами, решавшие, кому жить, а кому умирать. Генрика захлестнула волна жаркого гнева, кажется, его собственного, но, как незатухающий огонь в пещере, подпитываемого вложенными в его голову откровениями от Духа. Генрик видел их лица — впалые, осунувшиеся, и глаза, полные жгучей вины, но старательно её скрывающие. Каждый из них знал, что он стал соучастником убийства, и всё же они просто стояли, наблюдали, словно зрители в амфитеатре, для которых казнь была лишь частью спектакля. Даже те, кто сжимал палки, кто плескал бензин, были не более чем марионетками — слабыми и трусливыми, послушно исполняющими приказы старика в кресле. Генрик ненавидел их. Всех до единого. Полицейских, стоящих с лицами каменными, будто они не ведут невинных на заклание. Шахтеров, тащивших доски и ветки, точно это было рутинной работой в шахте. Людей, дрожащих у края зала, надеющихся, что они никогда не окажутся на месте Ториана, если не будут перечить кустосу. Они могли бы сделать что-то. Хоть что-то. Но они выбрали бездействие. Их жалкая, бессмысленная покорность вызывала в Генрике тошноту, гнев, желание уничтожить их всех, одного за другим. И всё же эта ненависть была странно чистой. Она не вызывала в нём желания кричать или разрывать виновников произошедшего на части своими руками. Она горела внутри ровным, не отбрасывающим теней пламенем, будто огромный паровой двигатель, заставляющий двигаться вперед, действовать, принимать решения. Генрик вынырнул из видения резко, будто кто-то со всего размаху вытолкнул его на поверхность, обратно к собственному телу. Ему потребовалось несколько минут, чтобы прийти в себя и осознать, что одежда насквозь пропиталась липким холодным потом, и его трясет так сильно, что зубы стучат во рту. Шатаясь, он поднялся на ноги и поспешил к двери, точно боясь упустить поселившуюся в больном, уставшем от мешанины образов сознании, мысль. Спустился по лестнице на звук разговоров и позвякивание посуды, поминутно крепко зажмуриваясь и мотая головой, стараясь отогнать блуждающие в глазах обрывки увиденного. Феларис ахнула, замерев с кружкой в руках, уставившись на появившегося в дверном проеме сына. Лицо Рейлана вмиг потемнело, а Сабелль приоткрыла рот, вперив широко открытые глаза в брата. Генрик не придал этому значения. Сейчас нужно было добиться только одного: — Мне нужно выйти из дома… — проговорил он. Горло подвело его, и он закашлялся. — Нет, я требую, чтобы вы выпустили меня из дома!