Особенный

      Очень взволнованно Джисон крутился возле двери в ванную, но зайти не решался. Сам не понимал своей тревоги, потому что ощущал отчётливее искрящееся счастье под рёбрами, однако отчаянно скулил от представления любого из исходов. Переминаться с ноги на ногу начинало надоедать, хоть волком вой от ожидания, отчего, переборов себя, Хан слабо постучался в дверь и неловко протиснулся внутрь комнатки. Сдался бушующему беспокойству, куда сам же сухие ветки страданий и подкидывал, чем превращал небольшой пожар переживаний в безудержное пламя. Его взор сразу зацепился за сидящего на закрытом унитазе Минхо, сдавливающего в пальцах нечто тонкое. На эту вещицу Ли смотрел без особого интереса и, казалось, не моргал вовсе. Весь мягкий и пушистый, в огромных одеждах укутанный, он виделся со стороны непривычно крошечным. Обоняние альфье ничего не улавливало при этом. Ни горечи, ни кислых ноток. Чайная мята плескалась спокойствием и безмолвием, словно Минхо скрывал свои истинные чувства за маской какого-то безразличия. И такая мысль вынуждала неприятной громкостью стучать сердце в груди, потому что она погружала в представление того, что Ли дистанцировался специально. Проглотив тяжестью накопившуюся слюну, тихим и пугливым шагом Джисон подкрадывался к замершей омеге, хотя самого разрывало в смятении. — Что там? — поинтересовался он, застыв в парочке сантиметров от Ли. — Ирино? — Ничего, — Минхо поднял равнодушный взгляд и выдохнул в очередной раз. — Отрицательный.       Тест на беременность был выброшен в небольшую урну с безмерной лёгкостью, и его взором тоскливым проводил Хан. В последние пару дней Минхо чувствовал себя странно, но на простуду или что-то более серьёзное похоже оно не было. Единственное, что пришло в голову — беременность, даже если по срокам определённо было рано, хотя и возможно. Сам Джисон предполагал тревогу перед семейным ужином, однако Ли со смешком отклонял эту мысль. Даже не думал об этом, ведь назначенная дата оставалась довольно далёкой, а проблемы со здоровьем возникли уже сейчас. К тому же Хан, может и не желал, но видел перемены в настроении своей омеги. Молчаливость, тоска, отсутствие желания покидать квартиру и общаться даже с близкими. С того вечера, как они вместе провели совместный киносеанс, Ли заметно отстранился, а причин этому Джисон не отыскивал. Старался оставаться любящим, уделяющим внимание, а это только заставляло Минхо прятаться в себе глубже. И каждый новый день таким отдалением начинал изводить. Поэтому пришлось решиться прервать безмолвие, пусть и было боязно. Страшило возникновение недопонимания, пульсом стучал кошмар услышать какие-либо обвинения в недостаточной заботе с его, как альфы, стороны. Но ещё сильнее губило предположение о вновь воспетой ненависти Ли к своему второму полу. Ненависти такой, что уничтожить могла дотла. — Тебе нехорошо? — осторожно Джисон приобнял Минхо за талию, настигнув его возле спальни, и повёл в сторону кухни. Он рискнул попробовать накормить Ли, пусть и ожидал получить милый отказ. — Я могу что-то сделать для тебя? — Всё нормально, — мягкостью тёплой ответили на объятия и притиснулись ближе, хотя комфорт от такого действия слегка улетучился. Не очень аккуратно Минхо постарался уткнуться носом в горячую шею и сразу задышал громко, потому как принялся наполнять свои лёгкие цитрусовым ароматом. — Просто какая-то усталость. — Поделись со мной.       Бессовестно и откровенно Хан прижимал Ли к себе, пропитывался его феромонами заигрывающими, при этом расслабленными, ведь дарили они чувство огромной защищённости. В эти странные мгновения Джисон впервые распробовал его настоящей омегой: пленительной, зазывающей. Такой, о которых писали в романтических историях, ради кого на дуэль желалось вызвать кого-нибудь. Подобное проявление просто виделось интимным, пока Ли находился в себе, а не в лихорадочной течке. Его природа оставалась совершенно иной, и искусанное, исцарапанное тело Джисона являлось тому измученным свидетелем. К тому же Минхо всё равно старался подавить себя, проявлялся безмятежной кротостью редко, однако метко, мгновенно стрелами во влюблённое сердце. А Джисон оставался Джисоном, сошедшим с ума однажды по парню с чудинкой и внеземной внешностью, а теперь окончательно погрязшим в нём же, облачённом в кокон из аромата мяты ласковой и горьковатого цитруса. — Ты можешь воспользоваться своей силой, — усевшись на стул, Минхо отвёл взор и спрятал кисти рук в длинных рукавах излюбленной кофты с тремя котятами. — Природа же одарила столь в-а-а-а-жной вещью. — Не хочу всё перекладывать на инстинкты и природу, — проигнорировав раздражённый тон голоса. — Мне нравится говорить с тобой. Всегда нравилось. — Мне нечего тебе сказать, — вымучил из себя спустя паузу Ли, пока Джисон не давил, а просто выжидал, подготавливая воду и специи для рамена. — Я сам не могу понять, что со мной не так. — Ты просто можешь рассказать о том, что на душе. — Хочу на работу, но не могу заставить себя выйти из дома, — вымолвил Минхо и упёрся нечитаемым взглядом в опешившего Хана. — Ты не сможешь мне с этим помочь. Поэтому я не хочу тебя обременять подобной глупостью. — Ирино! — возмущением звонким. — Всё, что касается тебя, не имеет ничего общего с глупостью! — Хм, а что ты предложишь? — вопросительно Ли брови приподнял и подпёр своей рукой подбородок, растянув при этом губы в пленительной, но бесчувственной улыбке. — Станешь моим верным пёсиком? — смешок подавленный. - Покусаешь любого, кто меня напугает своим запахом?       За надетой на лицо маской фальшивой надменности Джисон видел истинную суть: страх перед своей природой. И да, Хан был готов стать ручным щенком, если бы то потребовалось. Однако он жил болезненной реальностью, понимал, что всё время рядом не смог бы находиться, даже если бы это было его единственным желанием в жизни. В короткие прогулки под покровом бархата ночи Джисон подмечал, как Ли старательно кутался в безразмерные вещи и дёргался каждого проходящего мимо мужчины. Это заставляло принюхиваться, заведомо вычисляя альф, которые способны были в теории навредить. В какой-то момент из-за навязчивых мыслей Минхо, пусть они и оставались под замками молчания, а выражались запахом и дрожью, сам Джисон начинал верить, что потенциально каждый альфа был опасен. Несмотря на осознание огромного уважения всех и каждого к омегам, ведь они являлись истинным чудом для этой вселенной, о чём Хан знал, ему переставало это помогать из-за поведения Ли. Он действительно не представлял, как помочь и ослабить эту невидимую удавку на его шее, зато порочно умудрялся отдаваться в ночи тихому скулежу, вызванному мрачными кошмарами. — Вода кипит, — мягко указал Минхо и улыбнулся, расслабляясь заметно, потому что, забывшись, Джисон распустил цитрус слишком сильно, успокаивая обнажённые нервы. — Малыш, — с придыханием добавил он и сомкнул веки, пушистыми ресницами окаймлённые, дабы позволить вытанцовывающему по коже аромату утихомирить распустившуюся тревогу. — Ох, точно!       Джисон поторопился вернуться к готовке, теша желание накормить Минхо, при этом не переставал он и ждать продолжения какого-то диалога. Услышать больше, понять глубже — вот, о чём ему мечталось узнать. Только, несмотря на напряжение из-за повисшего безмолвия, в воздухе витающее, Минхо не стремился проронить хоть слово. Уже, к сожалению, привычное. Однако хватило лишь нескольких затянувшихся мгновений, за которые толком Хан и опомниться не успел, как неожиданно Ли разразился урчанием громким. Неистовостью дрожащей он прижался со спины, буквально накрывая его собой, застывшего от сумбурности происходящего. И тот лишь вздохнуть успел рвано, когда ладони небольшие сжали грудь, помассировали зажатые мышцы, а после плавно спустились к напряжённому животу, в замок сцепляясь на нём. Отчаянным голодом Ли принялся целовать заднюю сторону шеи горячей, заскользил губами по нежной коже пугливо, эфирно: даровал спутанные ощущения от пробуждающейся ласки, что отражались волнами мурашек вдоль позвоночника. Почти невесомо Ли стал кожу и прихватывать, в рот втягивая без яростных усилий, чтобы оставить совсем крошечные метки на смуглой сладости. Казалось, насытиться не мог, или не собиралась успокаиваться его дикая сторона, хотя с тела Джисона не сошли ещё прошлые следы укусов и царапин. От проявленной же мягкости, разнящейся с тем, что бывало в моментах всплеска безумия, возбуждённого из-за течки, Хан тихо постанывал и бёдрами назад подавался. Плавился под жаром омежьего тела, но не отвлекался от кипящей в кастрюльке воды. Резко прорвался и аромат смазки выделяющейся, отчего тело вздрогнуло в восхищении: обоняние чуткое улавливало каждую малейшую перемену в запахе собственном и в чужом, что воедино сплетались любовно. — Прости, не знаю, что на меня нашло.       Когда еда оказалась в чашке, Ли отшатнулся и вернулся на своё место, заметно румянцем стыдливым покрывшись. Такое проявление природной стороны тоже не было чем-то новым, но пока ни сам он, ни Джисон к этому привыкнуть не могли. Всё же таблетки действительно создавали из Минхо немного другого человека. Вероятно такого, каким он был бы, если бы не его особенность. По крайней мере Ли не хотел мириться с яркостью чувств и эмоций, которые разбирали его душу и тело, пусть его и заверили, что это всё в пределах нормы. Всю осознанную, свободную от контроля жизнь он проводил иначе, под ядами, позволяющими играть роль обычного человека. А тут так много всего произошло, что организм не был готов разом принять истинную суть, потому и издевался, сорвавшись в омежью дозволенность. После «отравления» дозой блокаторов гормоны, чудилось, намеривались оторваться по полной, отчего Минхо сходил с ума и сам себя сжирал: собственная глупость привела к этому. Конечно, среди уродливых мыслей и непривычных ощущений цвела иная сторона новой жизни, расписанная нежностью и любовью. Принять к сердцу то, что человек, к кому питались с первой встречи тёплые чувства, перешагнувшие эффект принимаемых таблеток, обернулся заботливым партнёром, до сих пор не удавалось. Альфа, у него теперь был альфа, с кем уже довелось провести чистую течку. Первую, насколько особенную. — Я хочу, чтобы ты пометил меня, — после затяжного созерцания набивающего щёки едой Джисона, перед кем сердце выделывало кульбиты под рёбрами, выдал Минхо. От услышанного Хан моментально подавился лапшой и зашёлся громким кашлем. — Ханни!       С невероятной резкостью, вспламенившейся после запредельной разнеженности, Ли сорвался со места, чуть не упав при этом от потемнения в глазах, и постарался помочь Джисону вернуть себе самообладание и прокашляться: по спине тихонько похлопывал и поглаживал. Подал стакан тёплой воды и опустился на колени перед пытающимся отдышаться парнем, чей цитрусовый запах буквально испарился, более не давая и шанса испуганной омеге отыскать успокоение. А стоило Джисону прийти в себя от вероятной смерти нелепой, то он уставился на сидящую в его ногах эту самую омегу, будто более дикую, чем секундами раньше. В ответ на него смотрели почти стеклянным взглядом, из-за проступивших слёз, и Хан от открывшейся картине дыхание задержал и слюну скопившуюся тяжело проглотил, хотя глотку по-прежнему драло неприятно. — Пометил? — выдавил он пискляво. Неаккуратно взял Минхо за руку, покоящуюся на собственной коленке, и заставил встать на ноги. Поднялся и сам со стула. — Ирино, ну…       Дрожа и тихонько постанывая от неугомонного испуга, который раскрылся более эмоциональным, Минхо прижался к Хану по его дозволению скромному и моментально уткнулся носом в тёплую шею, ведь к цитрусу дали возможность притронуться. Руки Джисона начали поглаживать спину сгорбленную, пока сам Ли судорожно дышал в жажде подавить панику возникшую. Очень неловко, напитавшись феромонами альфы подавляющими, Минхо умудрился поднять Хана на руки так, что тот ногами его талию обвил и под свои же изумлённые звуки в плечи вцепился пальцами сильными, и поплёлся вместе с ним в спальню неровным шагом. Осторожно опустил потерявшегося на мгновения Джисона на идеально застеленную постель и вновь забрался в его объятия, лишь бы не потерять утешающие касания. И Джисон их вручал со всей любовью, а сам отдавался недоумению из-за таких пляшущих из стороны в сторону моментов. Своим внутренним альфой он ощущал перемены в Ли. И они по-настоящему пугали. Впервые настолько сильно. Просто потому, что данная сторона ещё не была познана, но она уже не очень нравилась. А ещё доводила и резкая просьба, ведь «метка», которую Минхо имел в виду, не была чем-то доказанным. Она оставалась сказкой, выдуманной историей, не имеющей под собой какой-то истины.       Ни на одном форуме, когда Хан погружался в истории людей, чьи жизни оказались переплетёнными с природным влияниям, о подобном, как о факте реальном, никто не писал. Даже омеги в возрасте посмеивались с романтизации такой штуки, как метка. Джисон, хотя не желал, хранил у сердца историю о рассыпанных укусах по телу одной из омег, которые по итогу обернулись просто шрамами. Сама омега, поведавшая ошибку молодости, и её настоящий альфа, рождённый в семье чистой крови, до последнего верили в такое необычное проявление связи партнёров. От родителей Джисон тоже слышал всё в формате сказки, особенно от папы. Потому, даже если уже погружался в подобные мысли, что-то в нём надломилось из-за слов Минхо. Конечно, душу тешила мысль, что они-то с Минхо точно особенные. А если нет? Кусаться просто так мог позволить себе именно Ли, и то будучи не совсем в себе. Играть же в игру «получится-не получится» виделось глупостью, ведь даже в теории не было понимания: куда именно надо кусать, на какую глубину, с какой силой и сколько раз. Инстинкты молчали и не призывали вообще ни к чему ни сейчас, ни в течку. Размышления, пока Минхо прижимался активнее и тепло воровал настойчиво, дошли аж до момента представления гона, который тоже ни разу не проводился бок о бок с близким, нужным существом. Думалось о вероятности пробуждения природы более ярко именно в этот миг, однако в настоящий момент всё не имело смысла. — Урчишь? — чтобы прервать воцарившееся безмолвие, поинтересовался Джисон вопросом, ответа на который давать было не обязательно. — Слушай, — Минхо приподнялся, но не перестал издавать тихие звуки, откуда-то из горла рвущиеся скорее в волнении, нежели от чего-то приятного, — может, я просто, ну, того? — Чего того? — по запаху мяты подсластившейся Хан понимал, что верхняя граница страха была пройдена, и теперь всё успокаивалось. Минхо становился прежним собой, возможно, впервые за эти дни. И оно очень нравилось. — С ума сошёл, — с фырчаньем, будто и без слов понять надо было. — Во мне личностей пять, и все орут одновременно. Чувствствю себя не собой, и я… — Продолжай, — неаккуратно Джисон повторил действие за Ли и уселся на кровати. — Я не могу тебе в голову залезть. Хочу разговаривать. Мы же всегда разговаривали, даже о бессмысленных вещах, а теперь ты избегаешь сказать хоть что-то.       С какой-то еле уловимой тоской, тяжело выдохнув через рот, Минхо мимолётно посмотрел на Джисона, прежде чем перевёл взгляд в сторону узкого окна. Словно обдумывал слова услышанные, потому что они обернулись чрезмерно правдивыми, оттого и ранящими. Помедлил с несколько минут в признаниях, дозволяя окончательно смолкнуть бесформенному страху, и мягко поделился, насколько же действительно был напуган. Перед течкой, когда отсутствие всего, природу блокирующего, подарило шанс чрезмерно глубоко ощутить самого себя, удалось очутиться и на грани чего-то запредельного для уже прожитого опыта. До мурашек всё поражало, особенно полученная возможность прикоснуться к природе альфы, кто предписан был с самого рождения. Феромоны, запахи, их сплетение, заигрывание друг с другом: поверить не сразу удавалось, что такое вообще могло стать реальностью, несмотря на осознании своей порочной особенности. Слишком долго приходилось жить своими же установками об избегании заложенного пути в жизни, жаждами спрятаться от этой части естества. А потом оказалось, что всё вокруг интересное, привлекательное, щекочущее рёбра изнутри, ведь ещё и рядом находился настолько желанный и близкий сердцу человек. Момент потери себя в чувстве комфорта и какой-то окутывающей безопасности вскружил подло голову. Пусть мгновениями покинуть «берлогу» чудилось чем-то невероятно сложным, подобное оттенялось друзьями, которые приняли в нём всё и вели себя привычно, не делая никакие акценты об их природной разнице.       А потом, после всего, что благословило на принятие себя, как отличающегося ото всех создания, подкосил приход сильного альфы. Животный страх от воспалившейся огненной боли, когда кто-то столь мощный воспользовался своей силой, дабы подавить, пусть и не саму внутреннюю омегу, поработил разум. Ласка и утешения от Джисона совсем не помогли угомонить неистовый кошмар, а, казалось, сильнее раззадорили его. И ночью с трудом удалось примириться с произошедшем в безмолвии ярком, где не тревожила чужая, хоть и любимая, природа. А с утра тело принялось пожираться именно той стороной этой восхваленной всеми вокруг особенностью, которую душа отторгала. То, что в этих днях удалось потеряться, потому что запомнить себя в диком безумии и не моглось, и не желалось — нравилось. С уходом же лихорадочного жара и ощущений пламени под рёбрами, сознание принялось всё перерабатывать, чем и губило вроде угомонившегося с жаждами отравиться всеми блокаторами в мире Минхо. Вероятная, а скорее даже ожидаемая, беременность, ломота в костях и отвратительная чувствительность не отбрасывали своим давлением и луча света на попытку отыскать правильный выход. Приходилось снова страшиться такой жизни и лелеять в душе воспоминания, где притворством достигались обычные человеческие радости. Никакие раздумья о том, что омег ценили, уважали, ими восхищались — не помогали в очередной раз приструнить тревогу.       Однако оставался Джисон, который совсем не был виноват в разрастающихся переживаниях. И признаваться оттого не отыскивалось жажд. Слишком много он работал, делал, заботился. Потому и выбор у Ли пал на молчание, пусть и понимание жило, что поведением своим же заставлял Хана изводиться. Каждую неприятную мысль, развиваемую под покровом ночи, пока со спины прижимался горячий альфа, уткнувшийся носом бессовестно в заднюю сторону шеи, Минхо принимал неоформленной. Сам придумал, сам загнался, сам всего перепугался. Немногие омеги, оставшиеся в этом мире, счастливо жили свою жизнь, а он выбрал путь страданий. Ему никто не причинял боли никогда, те, кто узнал о его природе, отнеслись с пониманием и приняли. Да ещё и невероятным поворотом судьбы он заполучил себе чрезмерно глупого со своей слепой любовью, нуждающегося до невнятных бормотаний в смятении, вместо различимых слова, человека, который с его природой как раз сочетался до одури потрясающе. Это действительно обернулось безграничным везением, ставшим мягчайшим счастьем. Только голова больная продолжала выкидывать довод за доводом для внушения желаний навсегда остаться в четырёх стенах. В короткие вылазки на улицу вновь мерещились подстерегающие опасности на каждом углу: там посмотрели странно; тут мужчина подобрался ближе дозволенного; послышалось то, как рядом стоящий слабый альфа, кого улавливала внутренняя омега, принюхивался к нагому запаху. И подобная мелочь, любая, сводила с ума тем, что она чудилась реальной, хотя, с другой стороны, основания для них не существовало.       Рассказать свои домыслы чувствовалось настолько постыдным, потому что Джисон из кожи вон лез, чтобы отнять все тревоги, пока Минхо находил всё более новые, дабы опустить себя на дно. Так ещё и встреча предстоящая насиловала организм искрящейся паникой. Отказаться и слиться уже будто возможности не было, потому что страх расстроить Хана становился запредельным. Изначально надежда, что он сам откажется от поездки, ведь злился на отца по разным причинам, оставалась петляющей и живой. А потом Джисон принял это чем-то необходимым, чтобы официально перед всеми представить Минхо своим партнёром, чем разбил мягкие представления о бесконечном процветании в уютном коконе. И с того часа Ли ударился в морально-нравственные страдания, откуда выбираться попросту не собирался. Одно накладывалось на другое — и во всём была виновата гадко воющая под рёбрами омега, выплясывающая радостью на остатках самооценки от дозволения существовать, а не быть задушенной отравляющей дозой. Всё было беспочвенным и раздражающим. Потому Минхо старался разобраться в этом самостоятельно, лишь бы не беспокоить отдавшего ему всего себя альфу. А в итоге достиг апогея безумия в кошмарах, который забавлялся заигрывающими гормонами, принуждающими совершать порочные действия. — Злишься, — спустя паузу после выливания всего накопившегося подытожил Минхо. — Хернёй занимаюсь, я знаю. — Ты настолько мне не доверяешь? — Джисон нахмурился, отчего Ли губы поджал. Очень редко получалось Хана застать таким, а тут собственная тупость привела к нелицеприятным последствиям. — Это здесь вообще ни при чём, — сжимаясь в плечах, словно все реакции срабатывали так, что собирался раздаться крик. — Что мне надо сделать, чтобы ты чувствовал себя комфортно? — серьёзным тоном невероятно низкого голоса, от которого стушевавшийся Минхо вздрогнул. Даже перед течкой он не чувствовал себя настолько уязвимым. — Увезти отсюда? Приобрести дом где-нибудь далеко? Помочь раскрыться? Как мне доказать, что я смогу тебя защитить? Как мне показать, что мир совсем не такой, каким ты его хочешь видеть?       И в это была правда, хотя, как казалось, Джисон судил со своей стороны. И для альф, конечно, мир представлялся более простым. Омег почти не было. За все годы жизни Минхо не повстречал лично никого, кто был таким же, как он. Феромоны альф на альф не влияли, да и бороться им было не за кого. В них многое переменилось со временем, и большинство попросту растеряло свою силу и способности. Только вот Минхо не относился к этой категории. Он чувствовал чрезмерно, ощущал ярко, пропитывался теперь всем вокруг, потому что был свободен от оков. Всё это было неприятным достаточно, потому что пугало. Ему нужен был один лишь Джисон, но на улицах то и дело его запах перебивали сотни других, даже если очень слабых альф. И это тоже давило. Уничтожала мысль и о беременности: а если омега родится? Ничего из того, что удалось пережить, не хотелось вложить в руки своему же ребёнку. Несмотря на хорошее отношение всех к нему в детстве и юношестве, Минхо осознавал, почему же так было. Так ещё и в целом внять мысли, что его тело оказывалось способным на продолжение рода - выходило за рамки восприятия. А злобная природа принуждала окруживших его людей к болезненному: он стал для врачей любимым подопытным кроликом. Потому и особенность не являлась такой, образ которой ему навязывали. Никто не проживал его жизнь и не знал, насколько же паскудным оборачивалось понимание, после очередной редкой течки, сколько человек пялилось на обнажённую дикость. Сколько рук касалось голого тела. Сколько пар глаз наблюдало за столь интимной стороной его жизни. Оттого сейчас, окунувшись в то неприятное прошлое, Ли просто расстроенно вздохнул. Ему нечего было ответить, потому что он сам не знал, а чего же желал. — Я не знаю, — честно. — Иногда ловлю себя на мысли, что… — он смолк, когда решился прицельно в глаза Джисону посмотреть. — Забей. Я сам себя довожу. — Договаривай.       Если до сумбурного признания Хан говорил достаточно мягко, то теперь в его голосе сочилось заметное недовольство. К тому же, хоть и не хотелось, но Минхо на собственной шкуре ощущал перемены в феромонах, которые постепенно проникали под кожу, что приятным назвать было нельзя. В потемневшем взоре круглых глаз пропала привычная нежность, отчего надумывалось о разрастающейся злости, к какой Ли сам привёл. Потому и продолжать разговор не виделось чем-то хотя бы на чуток нужным сейчас, а вот покинуть квартиру и свалить трусливо к Бан Чану — нравилось в своей соблазнительности. О том, что своим поведением он ранил Джисона, даже думать не стоило, ведь, несмотря на жалкие попытки прикинуться идиотом, Ли всё осознавал. Ему проще было бегать от проблемы, чем изложить её хотя бы Чанбину, попросить совета. Омежья сторона по-прежнему оставалась сокровенным моментом, а жажда показаться бесстрастным и способным решить всё в одиночку, пусть рядом и жил самый восхитительный альфа, кого только пожелать можно было, превалировала над рациональностью. Но теперь Минхо дошёл до истины: обманулся и всё усугубил. — Может, закажем еду? — старание перевести тему, ощущалось, делало хуже. — Ханни, прошу! Успокойся!       Поверить в то, что своими действиями и бездействиями удалось дотянуться до сердца вечно светлого Хана настолько, что он вышел из себя, не получалось и минуты спустя. Созерцание, как Джисон поднялся с постели, не посмел и взгляда подарить, а просто вышел из комнаты тяжёлым шагом, напугало. И вроде ничего такого, он даже не ругался, не повысил голоса, однако цитрус свихнулся в своей горечи, и Минхо понял всё без слов. Не пошёл следом, остался на смятом одеяле сидеть каменным изваянием, позволяя мерзким ощущениям по телу расползаться. Так глубоко занырнул в размышления о своей слабой природе, что позабыл, как жил с ней до этого. Конечно, препараты играли большую роль: ни чувств, ни эмоций в полной мере никогда не удавалось распробовать. Да и скрывали они его от всего внешнего мира. Но то, что он бесконтрольно принялся себя жалеть, резко встряхнуло и отрезвило. Вероятно, переехать куда-то в более тихое и спокойной место идеей плохой не было, но тем самым Ли бы отнял у Джисона какой-либо выбор. Чего абсолютно не хотелось делать. И в голову не пришло ничего дельного, кроме шанса на смену настроения альфы. Минхо осознанно решил воспользоваться дарами его истинной сущности. — Ты вовремя, — не оборачиваясь, хотя обоняние мгновенно уловило чайную мяту, которую Минхо и не собирался скрывать, — только курицу привезли и соллонтан. — Не сердишься? — Сержусь, — Джисон продолжал стоять спиной. — Я ведь прав, что ты подумал о том, что отягощаешь мне жизнь? Это то, с чего мы начали, и теперь…       Не очень аккуратно, потому что в голове явно не было никаких мыслей, кроме переработки услышанного о волнениях Ли, Джисон обернулся. Он медленно поднял взгляд в поисках Минхо, кого привычно рядом не обнаружилось, и застыл в одночасье, когда смог рассмотреть его. И в тот же миг мята всколыхнулась безумной сладостью, потому что взор красивых глаз поймал то, чего ожидала душа: желание. — Почему?.. — Не нравится? — с лёгким тремором рук Минхо неосторожно поправил чокер на своей шее и вздохнул. — Сам же купил её мне.       Достаточно растерянно Ли опустил взгляд на свою шёлковую рубашку фиолетового цвета и неловко запахнул приоткрытую часть грудной клетки. В таком, как ему самому казалось, слишком откровенном образе он собирался на недосемейную встречу семьи Хан. Джисон настоял на этой рубашке, потому как она подчёркивала красоту и силу спортивного тела, мощь демонстрируя и природную красоту. Нежная ткань облегала и мягкостью к коже притрагивалась, порождая приятные ощущения — но это для Ли. Для Джисона же всё отозвалось более ярко. Он с некоторым сожалением даже свою безликую футболку оглядел, а после снова уставился на медленно раскрепощающегося Минхо. Тот изначально задумывал своим запахом вскружить голову чужую, только в итоге сам поддался покусывающему кожу импульсами искрящимися цитрусу. У него и дыхание в зобу спёрло от пронзительного взора, каким его одаривали. Сейчас, отчего-то порочно, его больше ничего не беспокоило, кроме желания Джисона до него. Чтобы смотрел с вожделением, приближался, как в замедлившиеся мгновения, хищником. И когда ладонь горячая опустилась на плечо широкое, соскальзывая по ткани к груди, Ли веки дрожащие сомкнул. Ресницы длинные затрепыхались, а губы поджались, хотя по его телу просто текло тепло прикосновений. Скомканный шёпот низкого голоса о какой-то там внеземной красоте даже роли не играл, Минхо сосредоточился лишь на том, что природа демонстрировала. Совсем не жажду секса, скорее тот самый трепет, который удавалось испытывать при редких пойманных взглядах, спонтанных и распускающихся в безмолвии касаний рук или пальцев. Когда и надежды не было на то, что они оба друг для друга могли стать чем-то большим. — Ты играешь не по правилам, — сильные руки неуклюже обвили талию, пока Джисон расстроенным созданием прижался, привстав немного на носочки, дабы носом ткнуться в шею. — Мне хочется тебя отругать за то, что ты спрятался от меня. — Извини. — Правда, кажется, что после этой течки, даже до неё уже, ты начал отстраняться. И я побоялся тебя беспокоить расспросами, ведь понимал, что у тебя стресс. Но я тоже не железный. И тоже переживаю. За тебя, — осторожное касание губ к раскрасневшейся коже шеи. — За нас, — более чувствительное, с прихватыванием. — За наше будущее, — отстранился, дабы глаза в глаза посмотреть. — За нашего ребёнка. Если уж так сложится. — Ханни, — тоска читалась во взоре, и она ранила. Очень. Минхо всегда считал, что разговоры через рот — неотъемлемая часть любых отношений, но поступил же трусливо и необдуманно. — Извини. Будто… Знаешь, — руки, до этого из-за позы, которую они заняли, покоящиеся на плечах Хана, поторопились спуститься ниже и как-то в нетерпении сжали упругие ягодицы. Что вызвало у Джисона смешок. Он перестал хмуриться, и Минхо этому расслабился. — Знаешь, всё для меня чересчур. Слишком много чувствую, слишком часто слышу омегу и её вой. Моя жизнь стала совершенно другой, хоть в ней есть ты… Это не спасает от того, чтобы просто принять. Но я буду стараться. Честно, — он впервые искренне улыбнулся. Ощутив свободу от того, что так долго в себе носил и выращивал мраком, ему стало легче. — Я благодарен судьбе, что она подарила мне тебя. Хотя я всё ещё не фанат того, что подарила мне природа. Но, думаю, то, что ты мой альфа, это лучшее, имеющееся в моей жизни. — Глупый кролик, — словами Чана, отчего улыбка стала ещё шире. — Я сделаю всё, чтобы тебе было комфортно. Может, я не могу понять тебя полностью, ведь родился тупым альфой, который только умеет подавлять, — Ли захотел перебить недовольством, но Хан покачал головой. — Это так. Папа рассказывал, насколько мы и омеги видим мир по-разному. Просто знай, — от созерцания раскрасневшегося в смущении лица Джисон распылался своей самой очаровательной улыбкой-сердечком, вынуждая Минхо замереть: в суматохе с выяснениями отношений со своим «я», он позабыл, каков же Хан Джисон. Красивый и невероятно милый. — Я всегда буду рядом. Уж если у меня появился такой шанс, а ты мне доверился, я не предам это. Ты тот, кого я хотел себе очень давно. Ты тот, кто позволил собой обладать, тебя любить. — Весной запахло, — разбивая романтичное поведение, пробудившееся в Джисоне. И в нём самом. — Или гон скоро? — Ирино, — мягким смехом, пока сохранялся зрительный контакт. — Уже через несколько дней я представлю тебя моей семье. И после этого ты от меня никуда не денешься. А по поводу работы, — отлипая от воспламенившегося в чувствах Минхо, чтобы взять за руку, столь заигрывающе наминающую его ягодицу, и подвести к накрытому столу, — у меня есть предложение. Раз уж в клинике теперь работает альфа, который тебя пугает, может, вернуться в студию? Дети тебя любили. Я буду провожать тебя и встречать. Да и график там можно выбрать самому. — Да, Хан-а, ты прав.       Минхо бессовестно пододвинул стул ближе к тому, куда опустился Джисон, лишь бы плечами соприкасаться, и погрузился в его же болтовню. Еда, конечно, остыла, но, казалось, этот вечер был лучшим за все последние недели. От сердца действительно отлегло.       Но уже следующим вечером, когда самочувствие вновь перетекло в критическое, а Джисона до сих пор не было дома, пока он защищал проект, Минхо увидел то, к чему понятия не имел, как отнестись.       На тесте было две полоски. Пусть одна из них и еле-еле выделялась на фоне белого полотна.