Особенный

— Я беременный, а не больной! — устало огрызнулся Минхо.       Повернулся он весьма резко и зыркнул злобным взглядом на подлетевших к нему Чанбина и Чана, которые в его тело впились руками, и, вероятно, могли бы и зубами, но всего лишь в один голос затрещали заведённое «ты в порядке?». А Ли банально чихнул. И как-то интуитивно при этом руки на животе своём устроил. Подобное выходило совершенно неосознанно и, скорее всего, не имело под собой основания того, в каком положении находился организм. Просто так выходило само. По крайней мере никаких неприятных ощущений в теле не было — Минхо жил свою, теперь уже основательно приняв себя омегой, обычную жизнь. Тошнота, ранее замучившая, выражалась больше стрессом, чем природой, о чём сделал предположение врач, к кому Джисон буквально за руку отвёл на следующий же день после разного рода признаний. Поэтому в целом Минхо старался не окунаться в то, где ему определённо было бы страшно, раз чувствовал себя вполне хорошо. Продолжал заниматься повседневными вещами. Только именно в них без конца вклинивались два друга. Во всё. Следили за каждым шагом, оберегали от выдуманных опасностей, защищали даже от готовки, в которой Ли мог утопить свои непрошеные мысли. Чуть ли не двадцать пять на восемь справлялись о самочувствии, ходили рядом приклеенные и совсем не затыкались. Так ещё и пожаловаться было некому: Джисон это поощрял, потому что пока сам был не в силах оказывать должное внимание. Полностью погряз в работе и судебных разбирательствах со своими уже «бывшими», как сам говорил, родственниками. Поэтому осознание того, что рядом с Минхо постоянно кто-то был, помогало ему существовать в рутинных проблемах и делах.       Зато оно не помогало Минхо. Он уже и не спрашивал, с чего двое любимых друзей нагло поселились в квартире Джисона. Но постоянно требовал с них плату: за еду, за воду, за шум. Ему не нужны были деньги, конечно, просто изо всех сил Ли старался облегчить своё существование. Подумывал даже вызвать экзорциста, чтобы тот помог изгнать «злых духов», но Чанбин прикипел к приставке и огромному телевизору настолько, что от него ничем нельзя было избавиться. Как и от второго существа любвеобильного. Стоило утром открыть глаза, а над лицом уже нависало взволнованное тело с ямочками на щеках, мямлящее что-то о том, каким его кролик был милым и румяным. Мгновенно, без особых колебаний, Чан получал сонной ослабленностью раскрытой руки по животу, и Минхо принимался старательно его игнорировать со всеми расспросами о самочувствии. Слегка выводила из себя чрезмерная опека, но чаще Ли просто превращался в недотрогу, потому что к его уязвимости притрагивались, пусть и близкий. Просто приходилось воспринимать это чужой зависимостью в контроле, аж легче жить становилось. А вот то, что за ним хвостиком таскались или Чан, или Чанбин без конца — напрягало искренне. На те же занятия с детьми: они сопровождали и встречали, словно отпугивали альф, кто, естественно, засматривался, заманенный сладким запахом чайной мяты. Её контролировать совсем не получалось. Но Минхо всё равно не понимал, как доморощенные беты «защищали» его, если не имели ни запаха, ни феромонов, потому просто следовал за сотворяемым сценарием спектакля. Ведь по-прежнему подобное делало счастливым Джисона. Его особенное сокровище оставалось под надёжной охраной.       Возможно, ему удалось бы принять позицию всех, только означало бы это то, что он позволил бы страху завладеть им. А пока этого не хотелось. Да, по ночам, особенно когда Джисона не находилось под боком, а он звучно щёлкал клавиатурой неподалёку, что-то делая уже после рабочего дня, Ли погружался в слова врача об особенности ведения беременности у омег. Лишь этот пожилой мужчина, который имел отношение к родам папы Джисона, и ещё один врач в Сеуле способны были ему оказать профильную помощь. К последнему, более молодому и опытному, Минхо и направили. Несомненно радовало обустройство больницы и доброжелательность улыбчивого альфы, такого же, как и Хан, чистокровного. Его обходительность расположила разумную часть Минхо, однако до мурашек запугало притихшую под рёбрами омегу. Выбора вот только не было. Помыслить о том, чтобы избавить себя от растущей под сердцем частички его самого и Джисона, он не мог. Просто доверился всей душой. Старался выполнять все рекомендации, отгоняя от себя прочь слова о хрупкости тела и тяжести для современных, почти исчезнувших с лица Земли омег в вынашивания плода. Учился жить жизнь в новых реалиях.       Вот только прошёл всего месяц, а уже начинало многое надоедать. Особенно нехватка Джисона. Дотянуть до его потенциального выходного было банально невозможно, ибо этот «чудо» день сдвигался постоянно, а поучаствовать хоть в чём-то позволение не давалось. Отчего Ли старательно топил себя в рутине и бытовухе, отвлекаясь от того, кем он был, и что в его теле поселилось. Подсознательно он берёг себя от разного, однако всё же не делал акцент на том, что был в положении. Не зацикливался на этом, дабы не сойти с ума раньше времени. Его вес оставался стабильным, тело не менялось в объёмах, чувствовал он себя хорошо — значит, внутренний мир жил своим порядком. При этом всём порой он доводил себя до яростной паники, потому что никто не знал, какие перемены в его жизни происходили. Ни его семья, ни семья Хана, откуда по сей день не приходило известей. И не раскрывалось то порочное событие с приставаниями, обернувшееся для Ли мерзейшим кошмаром, от которого долго приходилось отмываться. Сам Минхо продолжал оттягивать момент признаний и ничего не говорил маме. К отцу он и приближаться боялся с подобными заявлениями: его, как он думал, сразу бы закрыли в больнице до самых родов. Сосуществовать со всеми этими размышлениями было действительно непросто и оставалось молиться только на скорое возвращение Джисона к прежнему ритму жизни. С ним все-все тревоги и волнения попросту утихали. — Кролик, не злись так! — мягко попросил Бан и приобнял. — Мы же переживаем за тебя. — Я знаю, — отойдя от брошенной злости. — Но вы опекаете меня, будто я ребёнок. И вообще, вам на работу не надо? — Как раз надо, — отозвался Со, поедая панкейки, которые Чан приготовил для Ли, — поэтому мы и встревожены. — Да что ты?! — с фальшивым удивлением, ведь по Чанбину вообще перестало быть видно, что он тревожился, как только в его рот попала еда. — Просто идите уже хоть куда-нибудь отсюда, — мольбой, — я побуду один. А то уже глаз дёргается. — С чего бы ему дёргаться? — искренне поинтересовался Чанбин, звучно отхлёбывая из кружки кофе. — И то верно, — сам себя стукнул слабо по лбу Ли, с ревностью утягивая ближе к себе тарелку с исчезающей едой. — С чего бы… — Ты точно справишься? — Бан Чан был заметно взволнованным, что, конечно, льстило.       Осознавать чужую надобность в нём и открытость всех проявлений и действий — нравилось. Несмотря на развивающуюся усталость в отсутствии пространства на себя, Минхо обожал заботу со стороны. Тем более после того, как привычный эффект таблеток, блокирующий множество потребностей, перестал быть доступен, Ли нашёл себя нуждающимся, хотя говорил всем иначе. Боялся проявиться ещё более слабым, чем уже себя считал, пусть близкие вообще не воспринимали такие его слова в свой адрес истиной. Вот и сейчас, пока Минхо пытался оттолкнуть от себя прилипшего Чана, тот притискивал своё горячее тело со спины ощутимее. Обнимал, бессовестно ощупывал лоб и щёки, пальцы устраивал на шее, подмечая пульс. И всё это определённо было противопоказано взведённому и чувствительному Минхо, отчего вырвался он из мягкости небрежно. — Ты будешь дома? — вместо поиска причин переменчивого поведения. — Хочу выспаться, — извиняющимся тоном за резкость в действиях. В распустившейся неловкости Минхо возвёл потемневший взгляд огромных глаза на друга, а тот лишь слегка улыбнулся, принимая всё, однако больше не приблизился. — Эти дни выдались насыщенными.       Расслабленно Бан покивал, потому что знал — Минхо не врал и не пытался спрятаться от мира. Отсутствие Джисона в жизни Ли привычным заполнением чуть ли не каждой минуты, угнетало. Потому, не ради денег вовсе, а чтобы отвлечься от назойливых мыслей и печалящих фантазий, он брал достаточное количество танцевальных занятий с детьми. Отдавался им всем собой, лишь бы после них с трудом добраться до дома и отключиться до самого утра. Между этим всем он умудрялся погружаться в планирование будущей, самой важной даты в своей жизни, чтобы, как только у Хана появился бы свободный момент, поделиться с ним своими идеями. Но стоило открыть ноутбук, начать делать заметки или зависнуть в интернет-магазинах, то накатывала тоска. Из-за отсутствия близости, нормального общения, они даже не обсуждали их будущую свадьбу. Начинало казаться, что это не более, чем воображение самого Минхо. Отчего усталость накатывала поистине невыносимая, смешиваясь с волнением от представления нового, пока ещё совершенно не чёткого будущего. Поэтому этот тихий день Ли хотел использовать в своих целях: отдохнуть и выспаться.       Старался не думать он и о том, как сгорал во время подачи заявления о заключении брака. С каким стыдом протягивал справку от врача о беременности. И дело было совсем не в ней, а в метке «омега», которую досконально изучила раздражённая, а после удивлённая женщина, подняв свой недоумевающий взгляд на его зардевшееся лицо. И Минхо искренне не понимал, почему в такой атмосфере Джисон оставался абсолютно спокойным. Конечно, их мир был иным изначально. Но когда двое парней приходили с намерением заключить брак в настоящее время? Ли переживал до дрожи, потому что подобное было порицаемым — даже если сам он имел преимущество. Да, их заявление приняли, пусть и с изумлением явным, они выбрали удобную дату, которая неумолимо быстро приближалась. А удовлетворения от этого понимания под рёбрами не жило, скорее одна лишь пустота. Хотя Минхо изо всех сил удерживал подле себя воспоминания о вечере признаний, о горящих глазах Джисона с застывшими в них слезами, о его жаре той ночью, когда он прижимался и шептал, как сильно любит. Когда он целовал и раскрытыми ладонями касался низа его живота, лаская, воркуя о том, насколько его счастье переполняло. И это помогало. Однако всё равно накатывало мятежное беспокойство о каждой новой секунде. — Иди сюда, — позвал Чан стоящего поодаль Ли, потерявшегося в своих мыслях, пока парни собирались на работу. — Кролик.       Отмерев, Минхо выдохнул и как-то неловко одёрнул длинную толстовку с тремя вышитыми котятами, что согревала его в вечном отсутствии Джисона. Осмотрел раскрывшего руки для объятий Бана и мелким шагом подошёл, тут же в эту самую заботу падая. Сильные руки мягко обвили за талию: привычно. Носом дозволили уткнуться в тёплую шею: трогательно. Как и в далёком прошлом, объятия близкого друга дарили успокоение, помогали сбежать от разрушительных эмоций. От него совсем не было никакого нужного запаха, кроме аромата геля для душа и духов, но его тихий голос, осторожные поглаживания по спине и живая мощь тела спасали. Минхо чувствовал себя под защитой, пусть и не той, какая требовалась сердцем. — Скажи, — шёпотом, — ты чувствительный? Поэтому оттолкнул? — Угу, — теснее прижавшись, дабы восполнить в себе нехватку тепла, хотя дрожь обращалась болезненной. — Прости, — бережными поглаживаниями, не переходя границ, — ты наша маленькая омега, и мы учимся правильному обращению с тобой. — Я сам себя не знаю, — выдохнул, отстраняясь, Минхо.       Со многими особенностями своего тела он только начинал знакомиться, ведь организм вошёл в достаточно интересное положение, которое пока до сих пор принять не получалось всецело и полностью. Некоторые вещи тревожили, казались странными, а вышедшая за привычные рамки чувствительность обретала краски волнующие. Ему до разрывающегося под рёбрами урчания требовалось физическое проявление альфы, но получить хоть какую-то ласку можно было только от близких друзей. Пугающим только виделось кое-что другое: тело распалялось, внутренняя омега искала необходимый запах, так ещё и чувство тревоги становилось запредельным. Из-за этого Минхо и отталкивал. Он начинал бояться самого себя, просыпающихся желаний, вероятной боли тоже, потому что возвращался мысленно к порочному моменту в доме Джисона. И обо всём его предупреждал врач. О том, что омега будет в спокойствии лишь рядом с альфой, чьего ребёнка под сердцем носила. Вот только этого самого альфы всё ещё не находилось рядом. — Всё в порядке, — Чан выпустил Ли из своих объятий и принялся обуваться, — просто, если тебе что-то некомфортно. Или, там, что-то тревожит, — взгляд строгий был поднят на бледное лицо, — говори нам. Разговаривай с нами. — Быть омегой так сложно, — надломленно улыбнулся Минхо и неаккуратно заправил отросшие волосы себе за ухо. — Но быть омегой всё ещё лучше, чем смертельно больным, — хрюкнул негодованием подошедший в трогательный момент Чанбин, который действительно когда-то думал о подобном, и небрежно поцеловал Минхо в щёку. — Ты особенный и хитрый. Так долго скрывался от нас. Хотя… Есть вещи, о которых я бы желал забыть. — Ты о чём? — устроив свою ладонью в месте осторожного касания, изумлённо уточнил Ли. — М-м-м? Ну тот момент, когда я к вам пришёл, а Джисон тебя…       Грубо, достаточно резко, Чан толкнул Чанбина в плечо, и тот мгновенно смолк, пошатнувшись. Сначала Со гневно бросил взгляд на, как ему почудилось, обнаглевшего Бана, нахмурившегося и поджавшего губы, будто осуждающего. И лишь когда что-то щёлкнуло в голове, он перевёл уже озадаченный взор на по-настоящему заинтересованного в ответе Минхо, принявшегося уточнять недоговорённое. Помешкав с минуту, Чанбин вскинул руки в знаке капитуляции и бросился качать головой, мол, он ничего такого не имел в виду. А ведь банально позабыл, как о той страстной сцене, увиденной им в этой же квартире, рассказать вышло одному только Чану, преисполнившись эмоциями. Теперь же осознал, что для самого Ли это, вероятно, оставалось тайной, потому что тогда был период течки — что заставило зардеться щеками и ушами почти до истинного воспламенения. Ещё ни разу Чанбин не чувствовал себя более смущённым, чем в миг того, с каким трепетом на него смотрел огромными глазами невероятно домашний Минхо. Будто невинный. А именно этот аспект не являлся правдой. Слишком много было увидено. И как только Чанбин открыл рот что-то соврать, дабы оборвать удушливость, вокруг шеи завязавшуюся петлёй, его перебил Чан: — Мы поехали, — вклинившись в затянувшуюся паузу. — Если что-то понадобится, станет плохо, тебе будет страшно или дискомфортно, сразу звони! Хорошо, малыш? — на вопрос Ли неровно кивнул и мягко улыбнулся, пусть и продолжал смотреть на то, как Со Чанбин старательно пытался скрыться за чужой спиной. При этом его руки вновь неосознанно устроились внизу живота. — Минхо? — Вы когда вернётесь? — раскрытой ладонью несколько раз он провёл поверх толстовки, а лишь после подметил взволнованное внимание Бан Чана, сконцентрированное на этом действии. — Со мной всё нормально, — сразу заверил Минхо, — я не контролирую это. Оно само… — Выглядишь таким милым котёночком, — забавляющимся тоном протянул Со, словно отвлечься от самоиспепеления хотел, — вот так смотришь на тебя, — его взор смягчившийся обогнул всего укутанного в домашнюю одежу Ли, — и даже не подумаешь, что ты руку сломать можешь без особых усилий. — Прямо сейчас могу это организовать, — ухмыляясь. — Ты отвечать не собираешься на мой вопрос? — Плохой котёнок! — Со ловко увернулся от вскинутой в шутку вперёд руки Минхо и наигранно задышал, схватившись за грудь в фальшивом испуге. Прежде чем снова загорелся стыдливым румянцем с новой силой, рассмотрев оголившуюся шею со вдутой на ней веной: воспоминания преследовали. — Мы узнаем, какой план страданий у Ханни, и там сориентируемся, — под локоть ухватил Чанбина Чан и подвёл к двери, заметив его покрасневшие уши. — Ближе к ночи, скорее всего. Поэтому, если что-то тебе… — Потребуется, то мне надо тебе позвонить, — повторил Минхо и лениво потянулся, зевая. — Проваливайте уже.       И лишь когда дверь под задыхающиеся ругательства Чанбина, кого силой выволокли, закрылась, Минхо удовлетворённо выдохнул. Он, конечно, иногда злился в моменте на чрезмерную заботу со стороны, однако не желал себе врать: чувствовать себя любимым и нужным, ему нравилось. По крайней мере в эти мгновения на чуть-чуть удавалось восполнить отсутствующую близость с самым нужным человеком. Правда от тоски нежное чувство не избавляло, возможно, усугубляло даже, потому что имело свойство заканчиваться. И словно попытке утихомирить разгоревшееся пламя горечи, привычным действием Минхо разблокировал свой телефон. Где, к сожалению, не отыскивалось ни одного уведомления или пропущенного звонка. Но, осознавая чужую занятость, Ли всё равно написал искреннее «люблю» в надежде хотя бы немного порадовать Джисона. А уже после этого вернулся к собственным желаниям: выспаться. Подготовил постель, перестелив свежее бельё, да только подушку Джисона не стал трогать, лишь завис на мгновения скомканные, пытаясь уловить на ткани угасшие нотки чего-то цитрусового. Вроде, как заверяла сама природа, Минхо должен был в себе находить присутствие альфы, особенно в своём состоянии, однако всё в нём молчало. Даже омега внутренняя, страдающая первые дни без мягких феромонов и сладковатого аромата, более не выла под рёбрами. Почти полное смирение.       Казалось, бессилие накатывало сильнее от каждой такой мелочи, пусть и незначительной, ведь всё, объективно, было хорошо. От достигнутого принятия, которое нарушалось незваными чувствами и эмоциями: Минхо ничего не мог контролировать. Как и Джисон, старающийся сделать так, чтобы в дальнейшем иметь возможность находиться постоянно рядом и держать за руку. Такой был договор. Хороший контракт на огромный объект приравнивался к отличному заработку, даже если в деньгах никто не нуждался. Джисону, как ответственному альфе, требовалось обеспечить финансово Минхо, дать всё, подарить всё. А вот суды… До конца Ли не понимал Хана в данном вопросе, лишь осознавал, что принято им это решение было после новости о беременности. Вроде он решился забрать всё, что ему завещал папа: мечтал своему ребёнку, в ком ему жаждалось видеть продолжение не только своей омеги, но и папы, подарить будущее. А вроде он пошёл на столь непростое дело из принципа, потому Минхо только и мог догадываться — знал ли что-то о том вечере, где его трогали, Хан. В любом из вариантов Ли понимал одно, сыграла роль его беременность, к которой Джисон отнёсся в бескрайним счастьем.       Утопать же в этих рассуждениях не хотелось глубоко, и Ли переключился на самого себя, стоило закрыться в ванной комнате. Обнажённый, с распаренной кожей, он предстал перед зеркалом после принятого душа и включил подсветку, дабы себя рассмотреть. В очередной порочный раз. Растяжки, небольшой целлюлит, выпирающий и мягкий низ живота, достаточно крупные бёдра и ягодицы, пусть и очерченные сильными мышцами — не нравилось. Воображение в противовес увиденному слишком отчётливо вырисовывало идеальную фигуру альфы, отчего становилось лишь больнее на сердце. Тонкая талия, рождённая за счёт накаченных рук и плеч. Округлые, мягкие ягодицы, выделяющиеся даже через ткань плотных брюк. Смуглая, будто сладкая на вкус, кожа, украшенная татуировками. Узкие бёдра и сильная грудь. Каждый миллиметр тела Хана был красив в любой момент времени, под самым разным ракурсом. И Ли, несмотря на то, насколько плохо помнил себя в проявлении дикой стороны, желал целовать и кусать, оставлять метки, потому что поистине ярко сходил с ума от нереальной красоты пышущего жаром и силой тела. В отличие от того, что чувствовал к собственному: сходил с ума абсолютно иначе. В невыносимом негативном ключе. Мгновениями болезненными, когда его потопляла ненависть к своему нагому телу, ярость и непринятие взрывались оглушительными бомбами, раня хрупкую самооценку. И в таких порывах ему хотелось себя избить. Схватить за бёдра грубость, за бока мягкие. Ударить в тот же мягкий живот, который не убирался ни диетами, ни тренировками. Что в более раннее годы Минхо с собой и мог сделать. Теперь же было нельзя. Теперь в его жизни ещё появился и человек, который бездумно поклонялся его телу, задаривал лаской и нежностью, пусть душа самой омеги противостояла этому порой.       Сейчас же, окунувшись в личные ощущения, Ли постарался посмотреть на себя в новом свете. Не отводил расстроенного взора тёмных глаз от отражающей поверхности и достаточно пугливо опустил раскрытые ладони на живот, растирая по коже остывшие капли воды. Ему по-прежнему, даже спустя месяц, не хотелось думать о том, что именно с ним происходило. Потому что в его простом мире, созданным в голове, мужчина не мог быть таким. И если примириться с природой омежьей вышло в формате течек, выделений и особенности строения тела, то вот внять тому, что в нём уже развивалась маленькая жизнь, не получалось. А когда мысли дотягивались до осознания, страх окутывал настолько грубый, и Ли сразу же старался спрятаться в своём коконе «обычности», лишь бы не тревожиться. Так и теперь, распробовав истину, он просто выдохнул и, забив на пижаму тёплую, отправился в спальню, где отчаянием каким-то завалился в кровать, прямиком в подобие гнезда, созданного из мягких подушек и пяти одеял. Намеревался пропасть в царстве снов до самой ночи, потому что лишь в бархате темноты к нему приходил Джисон. Горячий и любящий.       И уснул он практически сразу, как и хотел, потому что его истощение и физическое, и моральное было выше, чем им же предполагалось. Не слышал он ничего, что могло бы потревожить, полностью погрузился в мир сновидений. Лежал в уютном тепле, придавленный несколькими одеялами, утыкался носом в «пустую» подушку Хана, где и нотки аромата уловить не получалось, умудрился отключить все внутренние ощущения и защитные механизмы, потому и пробудился не сразу. Выбрался из тягучей сонливости, когда дошло, что было даровано прикосновение к щеке: осторожное, пугливое. И первая мысль, зажёгшаяся единственным источником света в пустой голове, стала тем, что вернулся Бан Чан. Лениво, приоткрыв слипшиеся веки, Минхо вытащил свой телефон из-под подушки, чтобы время посмотреть, и изумился, ведь новый день ещё даже не настал. Часы бессовестно показывали всего лишь начало двенадцатого. А потом ожило и обоняние: цитрус. Мелкие импульсы искрами заплясали по коже, неистовой скоростью сменяясь дрожью от вероятной реальности. Будто опьянённый, Ли поднялся на ноги и закутался в одно из одеял, скрывая за его тёплой материей своё голое тело. Неровной походкой он поторопился выйти из уютной спальни, за границей которой увидел разогревающего себе еду Джисона. В рубашке и джинсах тот стоял возле кухонного гарнитура и что-то напевал тихо себе под нос, полностью погружённый в раздумья. Изумлённому и соскучившемуся Минхо хватило расплывчатого образа, чтобы подобраться ближе и обнять со спины всей непроснувшейся силой. И в нём ничего не взыграло, когда Хан испуганно дёрнулся и вскрикнул звонко, явно не ожидавший такого появления. — Ты дома, — прошептал Минхо, обнимая за талию под полное игнорирования сползающей ткани с тела. — Ты со мной. — Проснулся всё же? — выдохом, пока руки на руки обнимающие укладывались. — Я не хотел будить.       Минхо проскулил от тепла и ощущения силы чужого тела, уткнулся носом неуклюже в заднюю сторону шеи Джисона и весомее руками сдавил тонкую талию, словно боялся, что столь необходимый образ мог пропасть. Мягкие феромоны бесполезно бились по его коже, однако не оказывали необходимого эффекта: Ли их не воспринимал. Безумием истинным обратился и раскрывался в жажде быть любимым, чувствовать жизнь под своими ладонями и не холод простыней. И его, лишь с приложенным усердием в словах, Джисон смог заставить отстраниться, хотя потребовались долгие минуты уговоров. А как только повернулся лицом к нему, раскрасневшемуся и растерянному, кто просто не понимал, почему его отвергали, охнул, пошатнувшись. Ведь тонкое одеяло почти сползло полностью, оголив половину тела, в душу же с печалью неутолимой смотрел взор тёмных глаз, пока губы пухлые поджимались. Этому Хан, без попыток побороться, сдался мгновенно, хотя секундами ранее говорил о том, насколько голоден. Совершил разделяющий его и Минхо шаг, дабы тут же укутать раскрасневшуюся смущением нежность, притронуться, будто невзначай, к мягкости пленительной. И уже после всего содеянного застыл в созерцании порозовевших губ. Пухлые, налитые мольбами зацеловать, они выглядели чрезмерно желанными, потому устоять и перед этим Джисон не смог. Распустил свой аромат ярко, довлея над чувствительной омегой, пусть сам и не осознавал резкости самого себя. Руку устроил на подбородке гладком, слабо пальцем большим надавливая на нижнюю губу, менее пухлую завлекающей верхней, при этом. — Ирино, — тяжело сглатывая собравшуюся во рту слюну, — дай мне минут двадцать, и я приду к тебе.       Вопреки тому, что говорил, Хан не отводил взгляда жаждущего по-прежнему от губ Ли, продолжая ласкать подушечкой большого пальца их. Перешёл же с нижней уже к верхней, так ещё и подбородок поглаживал, словно мог сорваться в любую минуту в чувственный омут касаний. Но замер пугливо, когда Минхо вытянул свою левую руку из-под одеяла и устроил сверху на его, прижимая к своим губам ладонью раскрытой, куда оставил сумасшедше нежный поцелуй. Оставил он в изумлении и Джисона, чей горящий взгляд зацепился за кольцо на безымянном пальце, обручальное, переливающееся блеском в сиянии искусственного света кухни: его омега. Жаждущая, уютная, домашняя, беременная. Сладость запаха чайной мяты ударила по обонянию звучно, грубовато даже. Чему не требовались объяснения — Минхо хотел. Хотел быть всем для Джисона сейчас. — Я так сильно соскучился, — под воспалившееся, неунимающееся урчание. — Сильно, альфа.       Мерцающий подступившими слезами, взор Ли был направлен прицельно в Хана. Будто он жаждал распробовать, как зов повлиял на него. И, оставшись удовлетворённым, Минхо отступил, удаляясь в комнату, хотя его разрывало изнутри желание поглотить оторопевшего и раскрасневшегося Джисона целиком. Он не мог проигнорировать слова об усталости и голоде. О желании принять душ. Поэтому завалился обратно в постель, пройдя лениво через ванную комнату, но забив на выделяющуюся скудно смазку, и включил первое попавшееся аниме, лишь бы убить время ожидания и распаляющиеся чувства притупить. Его чуткий слух улавливал то, как за границей спальни носился, стуча пятками, туда-сюда Джисон и на что-то тихо ругался. А потом и вода зашумела. Отчего подумалось о том, насколько же на самом деле Минхо по всему этому скучал на самом деле. Когда Хан работал из дома. Создавал вокруг себя хаос и шум. Позволял себя тискать и обнимать, обнимал в ответ и целовал, ласкал, заботился. По его храпу Ли тоже очень скучал, ведь выматывался сам неимоверно: отключался до того, как Джисон ложился рядом, а когда просыпался, Хана уже рядом не было. Изо дня в день. Пусть друзья и жили тут, под боком создавали они не то, чего требовала душа. Теперь же казалось, что в эту пустую квартиру вернулась жизнь, стоило шумному и неловкому Хану вновь стать её частью. — Ты заснул, малыш?       Голос Хана достаточно тихим касанием притронулся к слуху, чем дозволил понять, что Ли успел задремать под серию «Трогательного комплекса». Но покинуть комфортную дрёму виделось чем-то непосильным, ведь за долгий месяц Минхо смог, наконец, дотянуться до внутренней гармонии. Однако всё же пришлось разомкнуть веки и мгновенно окунуться в мягкий полумрак спальни, созданный плавным переливанием свечения светодиодных лент. И только Ли захотел обратить своё рассеянное внимание на Джисона, рассыпающегося таким нужным ароматом, как он забрался под одеяло и сразу руками обвил. Чему Минхо тихо простонал, забывшись: обнажённая кожа к совершенно обнажённой коже. Незамедлительно, ведомый, Ли ответил на объятия, прижимаясь со всей откровенностью, дабы тут же поймать смазанный поцелуй в уголок губ. — Я тоже скучал. Я так сильно скучал, — невероятно низко, вторя тоном запаху цитруса горячему: возбуждение. — Было очень тяжело уходить, когда ты такой нежный, ласковый, — ладони сминали мягкие бока, пока сам Хан бессовестно ногу просовывал между ног Минхо. — Ты так сладко спал. И мне не хотелось тебя оставлять. Но обязательства… — Понимаю, — дрожа в сильных руках. Ли казалось, что Джисон ещё больше умудрился набрать мышечной массы, или же он успел позабыть о том, что домашний альфа обманчиво маленький. — Мне не хватало тебя. — Завтра выходной, — неожиданностью, которая Минхо заставила чуть отстраниться, чтобы в круглые глаза заглянуть. — Я не выпущу тебя из объятий, веришь? Я зацелую каждый миллиметр твоего, — пальцы впились еле ощутимо в бока снова, — потрясающего тела.       Что-то совершенно невнятно, как слышалось Минхо, Джисон начал рассказывать, вероятно, предлагать. Вместо того, чтобы уже просто действовать. А Ли видел лишь только то, как шевелились ярко очерченные природой губы, но распознавал он один шум собственной крови в ушах. С его обонянием беззастенчиво игрался аромат цитруса, доминируя, заставляя содрогаться в резких спазмах жажды природной. А Хан почему-то решил, что слова сейчас абсолютно уместны, так ещё и горячими руками сжимал, ласкал, говорил о большем. Спускался к ягодицам, мял их упругость осторожно, разводил в стороны. Поднимался выше и подушечками пальцев натирал поясницу, надавливал на ямочки Венеры, вновь и вновь обещая зацеловать. — Так поцелуй, — перебил Ли, откидывая в сторону планы на новый день, раз прозвучало долгожданное «выходной». Оно всё могло подождать, но не то, каким резким был требовательный цитрус. — Быстро поцелуй меня. — Ирино, — принюхиваясь, — подожди. Я хочу сказать… — Поцелуй меня сейчас же, — требованием. — Иначе я буду драться.       В смятении Джисон сначала дёрнулся, но всё же приподнялся на постели, нависнув над устроившимся на спине Минхо, и рассмеялся с сурового выражения нежного лица. Прошептал что-то о том, какая у него невероятно странная омега, и склонился ниже, чтобы зависнуть на крошечном расстоянии от пухлых, манящих губ. В Ли же включилось что-то животное, чего он сам не понимал и не хотел разбираться. Однако, повременив в желанием напасть на уютного Хана, он голову слегка вбок повернул, рассмотреть дабы лучше очаровательное лицо, черты которого плотно засели в сознании. И на выдохе судорожном, ведь ладонь чужая притронулась к чувствительной груди, задела затвердевший сосок, получил первый настоящий поцелуй. Его руки поднялись вверх, только чтобы ухватить Хана, удерживающего весь свой вес на одной руке, упёршейся в подушки, за шею, не дать отстраниться. Так ещё и омега вышла на первый план, разжигая под рёбрами такую страсть, о какой удалось забыть в серости одиноких дней. Без особых изысков и долгих прелюдий в нежности Минхо толкнулся языком в чужой рот, разбив чувственность ласк, чем вызвал звучный и протяжный стон Хана, моментально проглоченный. И буквально завалил Джисона на себя, лишь бы ближе, жарче, откровеннее. Сам дрожал и сходил с ума от осознания последствий своих действий: альфа терял контроль. Переставал быть собой, словно мог войти в состояние гона вот-вот, аж рычать начинал, терзая губы остервенелой жаждой.       И представить, что зависимость от близости была такой запредельной, не выходило. Не просто от секса, а именно от близости с альфой. С Хан Джисоном. С первым мужчиной, от кого под сердцем уже поселилась их общая вселенная. Ноги раздвигались неосознанно, дабы Хан устроился между них удобнее. Смазка позорно обильно выделялась, и Минхо не мог припомнить того, чтобы сам был настолько заведённым, пока вылизывал и кусал страстью уже раскрасневшиеся и опухшие губы Джисона, не щадя их ничуть. Он приподнимал бёдра, намекал всем собой на то, чего хотел, и вслушивался в гортанное рычание Хана: радовался, что его альфа, как и он сам, так яростно жаждал сближения. Сгорал при этом в неугомонном пламени, когда, не отвлекаясь от диких поцелуев, глубоких, грязных, Джисон массировал его грудь, заставлял в беспамятстве хвататься за предплечья, потому что чувствительная зона. Касаниям Минхо выгибался, в моменты сжатия несильного сосков горячими подушечками пальцем стонал, и не мог отстраниться, хотя бы утереть смешавшуюся слюну, что текла у него из уголков губ. Невыносимо голодны они были. И хуже стало, стоило Джисон неосознанно первый раз бёдрами толкнуться вперёд, задевая пульсирующим членом член, сочащийся пердсеменем, Минхо. Однако при этом заходить дальше он будто не планировал. Потирался, рычал, перешёл с истерзанных губ к плотной шее Минхо, где оставлял метки такие, что с новым днём уже обещали загореться яркостью принадлежности. — Просто сделай это, — через всю звериную суть, промямлил вибрирующим голосом Ли. — Возьми меня. Хочу. — А можно?       То, с какой резкостью всё прекратилось, ввело в ступор распалённую омегу. Несмотря на огромное желание, причиняющее дискомфорт возбуждение, оба пялились друг на друга, будто видели первый раз. Так ещё и задыхающиеся, неспособные перебороть наплыв чувств. Минхо злился слишком очевидно. Да скрывать этого Ли не планировал даже. Одним своим взглядом прожигал всего Джисона затихшего, который банально боялся притронуться сильнее, дабы не навредить. — Нет, правда, — рычание, пусть и сбавившее обороты, продолжало рваться наружу, — можно? Это не повредит? — Ханни, блять, — зверел Ли, — я хочу тебя! Если ты не дашь мне свой узел, я разнесу тут всё!       Принимать такую свою сторону, будучи вполне в себе, Минхо совсем не желал, однако видел цель, которую мечтал заполучить. Конечно, с ней образовались свои трудности. Например, задавить альфу своими феромонами настолько, чтобы Джисон всё же вспомнил, кем являлся, оказалось не таким простым. В какой-то момент Ли даже начал думать, что растерял свою омежью власть над чужим организмом, только Хан отмер всё же, обернувшись не собой, и вынудил подняться, занять коленно-локтевую позу. Что, почему-то, испугало в начале. И в тот миг, когда дрожащие руки упёрлись в матрац, а колени ослабленно разъехались по простыням, Минхо вспомнил, откуда произрастала такая слепая требовательность. Его нутро собиралось желать альфу сильнее с каждым месяцем развития беременности, что пока в голове не укладывалось — остаточный эффект природы, где омегам приходилось бороться за внимание альфы даже в таком положении. Словно в двадцать первом веке, где уже самих омег-то не существовало, ещё это требовалось, а вот телу плевать было. Оно вырабатывало смазку в таком же количестве, как и в течку. Так ещё и запах мяты обретал всё более сладкие нотки, от которых уже сам Минхо сходил с ума. — Чёрт, малыш, — низкий, запредельно глубокий голос Джисона вывел из раздумий о великом: причинах рождения его таким странным существом, — почему ты так течёшь? — Потому что ты не касался меня целый месяц! — на миг Ли упал лицом в подушки, куда громко закричал от осторожного касания пальцев к сжимающемуся сфинктеру. — Оставил меня… С этой глупой, бесполезной омегой наедине! — Прости…       Мягкие надавливания сменялись бережным проникновением, пока Ли старательно гнал от себя прочь воспоминания о том, как в душе ещё недавно трогал сам себя, чтобы избавить от неприятного возбуждения. Если бы знал заранее, что альфа его побалует своим присутствием, то однозначно воздержался бы, потому как кончил лишь от нескольких надавливаний подушечек пальцев на простату. Оказалось однако этого недостаточным для того, чтобы высвободить от накопившегося желания в близости. Закивал отчаянной неистовостью на вопрос о том, всё ли в порядке, и принялся самостоятельно насаживаться на ласкающие пальцы, ведь Хан будто и не собирался принимать на себя инициативу в удовлетворении. Но всё же горячая головка возбуждённого члена коснулась, наконец, влажного ануса, проталкиваясь неглубоко поначалу. А когда бёдра узкие достигли ягодиц, соединившись в тихом звуке шлепка вспотевшей кожи о кожу, Ли снова вернул своё лицо в подушку и завыл от чувства запредельной заполненности. Излился ещё более обильно под себя, сжимая неосознанно стенающего за спиной Джисона. Чьи руки устроились на неявно выраженной талии омежьей, чуть поглаживая, растирая испарину по мягкости. Что-то мурлыкал опять, но Минхо и разбираться не стал, подёргиваясь от лёгких судорог после оргазма он сам начал двигаться. Насаживался, вслушивался в стоны позади себя, впивался пальцами в подушки и кайфовал от собственной чувствительности. Вот лишь тогда, когда, видимо, его феромоны подуспокоились в эмоциях, действовать принялся Джисон.       И кроме сорванных стонов у Ли ничего не осталось. Он сгорал в том, какую страсть ему показывали, как интенсивно, порой замедляясь, двигался в нём Хан, при этом не забывал нашёптывать всякие нежности, которые и разобрать не получалось. Его ладонь надавливала на поясницу, а Минхо подчинялся, прогибался и чувствовал себя неимоверно хорошо. Стискивал зубами ткань подушки, когда его возбуждённый член брали в руку, чтобы надрачивать в такт движениям внутри. И в этом всём, особенно в цитрусе бездонном, Ли терял себя. Отыскать смог лишь тогда, когда осознал, как громко и протяжно он повторял бесконечно много раз мягкое Ханни. — Ты только мой, — рокотанием низким, аж мурашками отозвалось вдоль позвоночника, — моя омега.       Такой голос Минхо совсем не был знаком, от него и омега затихла, хотя начинала урчать удовлетворением секундой ранее. Так ещё и горячие, влажные от пота ладони сместились с талии на грудь, надавливая тут же. Джисон заставил Ли оторваться от беспорядка из смазки и спермы под ним, прижаться спиной к его груди, прежде чем принялся толкаться глубже. А разморенный, уже размякший Минхо просто поддался и голову на широкое плечо откинул, порочно обнажив шею, под тончайшей кожей которой двигался острый кадык. Мята вновь усилила свою сладость, и такое её изменение от умеренности заставило Хана устроить одну из рук в низу живота Ли. Пока другой он сдавливал Минхо поперёк груди, удерживая. За эту руку как раз Минхо и пытался ухватиться, окончательно потеряв всю связь с реальностью, настолько ему было хорошо. Его трясло, как при лихорадке. Из горла вырывалось одно лишь сипение и хрип, пока в него бессовестно грубо продолжали толкаться, что нравилось. На ухо ему рычал Джисон, обдавая горячим дыханием раскрасневшуюся кожу, а сильное тело неистовостью прижималось сзади, словно воедино слиться желая. Только резко всё утихло. Секунды складывались в минуты, дабы то ли отдышаться позволить, то ли дать понять, насколько жгло каждую мышцу. Чтобы протянуть ощущение пульсации внутри тела. А ладонью раскрытой Хан принялся поглаживать живот омеги, слегка вздувшийся, отчего у Минхо даже под закрытыми веками глаза закатывались, а рот раскрывался в беззвучных криках удовольствия.       Это чувствовалось намного интимнее всего, до этого происходящего. — Ты мой, — повторил Джисон. — Внутри тебя наш ребёнок, — если бы Ли был в себе, он бы рассмеялся с констатации пугающего факта и того, как это звучало возвышенным тоном. — Ты навсегда будешь моим.       Отвратительный писк залил слух, ударяя неприятной болью в голову. Она же пробудилась и в теле спустя мгновения, потому что укус. Глубокий, грубый, пугающий своей силой: Хан пометил его в то место, о котором Минхо читал. Порой поглядывал на него, оборачиваясь к зеркалу, и трогал пальцами: переход от шеи к плечу. Не думал же, что и Джисон читал нескончаемые статьи о том, что, вероятно, и правдой не было, лишь мифом, как удалось выяснить по словам ныне живущих омег. А тут произошло такое во всплеске чувств, потому что вместе с меткой в теле начал расширяться и узел, запирая внутри всё семя. И, как понял сам Минхо, он просто отключился в эти же минуты. Потому что следующее, что лицезрел, встревоженное лицо облачённого в пижаму Джисона. — Ирино, детка, ты как?! — высокими нотами, от которых Ли поморщился. — Не понимаю, — без выпитого, Минхо всё равно чувствовал себя пьяным. — Напугал меня, — Джисон стал тихим. — Ты потерял сознание. Я испугался! — Ханни…       С трудом Минхо приподнялся на локтях и понял, что под ним было сложенное полотенце, а его кожа пахла гелем для душа: о нём позаботились. На плече, на месте метки, аккуратно лежала повязка, закреплённая нарезанным неровно пластырем. Но боли не было, лишь неприятное жжение. Чувства оставались притуплёнными, но тепло Джисона, взволнованно смотрящего с виной, согревало и не позволяло опуститься куда-то во мрак мыслей, отчего-то выбравшихся на поверхность размышлений. — Минхо-я, — стеная, — я сделал больно. Прости. Не знаю… Как так вышло. — Ты про укус? — Минхо не мог пока назвать это меткой, ведь выглядело оно так, что его кожу действительно просто прокусили в порыве чувств. И на вопрос Хан кивнул. — Забей. Всё нормально. Но, — на мгновение Ли веки прикрыл, вздыхая, — я ничего почти не помню. Словно… Даже не знаю, с чем это сравнить.       Неуклюжим медвежонком Хан подвалился под бок и обнял, тут же своё лицо пряча в изгибе тёплой шеи. Пробормотал что-то о сожалении и принялся невесомо выцеловывать кожу. Поглаживал живот мягкий и шептал о любви, вине, горечи, чему Минхо не проникался, потому что не понимал. Пусть под рёбрами неопрятное волнение и начало вытанцовывать. — Я до сих пор не верю, что ты мой, — обмолвился искренностью Джисон. — М? Ты про что? — отыскать себя в пространстве не получалось. Всё внутри, под кожей, у сердца, искрилось чем-то недосягаемым. Потому мутило. И оно отдавало грустью: долгожданная близость была испорчена собственным состоянием. — Что ты выбрал меня, — совсем тихо. — И я не могу поверить, что ты моя омега, Ирино! Я безумно сильно тебя люблю. Надеюсь, ты сможешь простить меня за всё… Что я делаю не так. Или за то, что не сделал. Хотя был обязан защитить.