ROT

      Господи, Чан ненавидел эти ночи. Если бы он мог выбрать себе сон, он бы предпочел просто лежать в пустоте и темноте в течение этих злосчастных шести часов, но вместо этого ему приходилось проходить через одни и те же кошмары снова и снова.              Эта комната. Этот стол с глубокими царапинами, на котором местами осталась засохшая коричневая кровь. Этот блядский звон цепей каждый раз, когда он делал вдох. Все это безумно раздражало. Чану казалось, будто его грудная клетка сжата в тисках его собственных ребер, и его скелет буквально удерживает его на этом стуле против его воли.              Чан сжимает зубы и, скрипя ими так, словно вырывается из реальных цепей, напрягает все свое онемевшее тело. С громким лязгом цепи разорвались, оставаясь жалко позвякивать на запястьях. Во сне это было гораздо проще провернуть.              Чан знал эту комнату. К сожалению, именно здесь произошло то, на что Чан никак не мог повлиять.              Но это сон, и хотя бы тут Чан имеет хоть какую-то свободу действий.              Цепи звенят и волочатся по полу, пока он пинком открывает дверь и идет по коридору, с явным намерением хотя бы тут сделать то, что, по-хорошему, должен был сделать в реальности.              Но не мог, ни физически, ни морально. Физически не мог, потому что он слабак. Морально — потому что трус. Такая вот легкая причинно-следственная связь.              Дверь из темного дуба открылась, и на фоне окна Чан увидел знакомый грузный силуэт, повернутый к нему спиной.              Чан хорошо помнит эту фигуру.              Фигуру, дававшая ему команды, которых он был обязан слушаться.              Команды, которым он выбирал следовать.              Но времена немного изменились. Порванные цепи ползут за ним со скрежетом, напоминая о всем, что было совершено, но он воспринимает их как символ понесенного наказания.              Каждый шаг дается ему тяжело. Он идет вперед, тяжело переставляя ноги, а во рту, как он очень четко ощущает, скапливается слюна.              Его дыхание становится резким, прерывистым, а тело само сгибается, готовое наброситься.              На этот раз псина сама себе дает команду.              — Клык, фас, — с хрипом произносит он, и после этого набрасывается на эту фигуру.              Он просто наносит удары, один за другим, словно избивает мешок с песком. Ему это приносит удивительный прилив энергии, и, хотя все, что он слышит в ответ, это лишь короткие хрипы и глухие приказы остановиться, он продолжает.              Цепи служат лишь дополнительным способом сделать больно. Он понимает, что это все не по-настоящему, но ему плевать. Он просто хочет, чтобы ему было больно.              Его разум абсолютно затуманен, и в какой-то момент он понимает, что его зубы буквально оскалены, а между них пробивается слюна. Сердце бьется очень быстро, его удары отдаются эхом в ушах.              Он вгрызается в плоть, впиваясь зубами в совершенно ненавистное ему существо, которое он отказывается обзывать человеком.              Почему-то безумно больно, но он продолжает рвать зубами в клочья костюм, впивается в кожу и прижимает жертву к полу, рыча, как одичавшая собака.              В этот раз сон не закончился так, как обычно.              В этот раз ему нравится этот сон.              Он щупает по поясу ладонями и хватает пистолет, после чего с неописуемым удовольствием прижимает дуло к виску Бочонка и нажимает на курок.              Мало. Одного раза мало. Он нажимает еще раз, и еще…              Только на четвертом выстреле он поднимается на ноги и отходит от изуродованного тела. Он поворачивается к двери, уже не зная, течет ли по его подбородку кровь или слюна, — скорее всего, и то, и другое, — ожидая увидеть там того, ради кого он это сделал.              Чанбин в этом сне предстает таким же силуэтом. Но он… он не приближается. Он пятится назад, рвано дыша.              Почему… почему он не подходит?              Что Чан сделал не так?              Чан защитил его. Неужели он не заслуживает хотя бы объятия?              — Чанбин! — собственные слова вылетают с каким-то гортанным хрипом, пока он пытается догнать его.              — Нет! Уйди! — кричит тот в ответ, и это заставляет Чана остановиться посреди коридора.              — Почему?.. — вырывается у него тихий вопрос.              — Убирайся, пожалуйста, убирайся! — этот голос похож на голос Чанбина, так что это явно он отвечает недоумевающему Чану.              — Разве я не заслуживаю хотя бы благодарности? — шепчет Чан сипло, после чего опускает взгляд на свои руки. Исцарапанные и испачканные в мутных пятнах.              Ответа он не получает, и потому все, что ему остается, это лишь идти обратно, в ту самую комнату, где он ожидал своей казни. Однако теперь он, кажется, заслужил ее. Оказывается, ожидать наказания гораздо проще, когда ты действительно сделал что-то, что самолично осуждаешь… но Чан не чувствует, что он неправ. Несмотря на то, что он сделал это, он считает себя не преступником, не одичавшей псиной, а всего лишь тем, кто хотел защитить любимого человека.              Но он готов принять наказание. И потому, когда такой родной силуэт возникает в дверном приеме, Чан сам покорно наклоняет голову.              — Стреляй. Я готов, — тихо шепчет он.              Громкий хлопок.              Глаза Чана с трудом разлипаются. Он все еще лежит на матрасе, а из его носа, судя по всему, идет кровь. Опять… когда ж это закончится?              Но в этот раз кое-что по-другому. Ему кажется, что он впервые получил удовольствие от многочисленных кошмаров, связанных с Чанбином.              Чан хромает к окну и открывает его, с облегчением увидев накопившуюся в поддоне дождевую воду. Сам ливень еще не перестал хлестать окно с громким стуком, но Чана это мало волнует. Он окунает ладони в ледяную воду и вытирает свое лицо.              И кто же он такой, если сон о том, как он яростно раздирает Бочонка, приносит ему такое незамутненное, искреннее удовольствие?              От этой мысли он горько усмехнулся, вытирая прослезившиеся глаза.              — Я, все-таки, плохой человек, да? — спросил он самого себя, смотря в ливень.              Почему-то именно в этот момент вспомнился разговор с Хенджином. Его взгляд на ситуацию, в которой Чан совершенно не считал его виноватым. Разве не такие порывы определяют то, хороший ли человек или нет? Не тот ли факт, что Чану снятся такие сны, говорит о том, что есть в его душе эта гнилая часть, которой он так боится?              Что ж, по крайней мере, он может утешать себя тем, что если бы он и решился на что-то такое, то только ради спасения Чанбина. Но что он сейчас делает для того, чтобы помочь ему?..              По сути, ничего. Да и нет у него никакого плана. Все они были расценены им, как слишком рискованные. В них не было никакой гарантии безопасности для Чанбина, что точно было немыслимо.              Он медленно опустился на колени, чтобы прижать разгорячившийся лоб к холодному металлу кровати, на которой спал Джисон.              — Господи, — тихо пробормотал он, закрывая глаза.       

      ***

             Джисон проснулся через какое-то время, приподнимаясь на локтях и осматривая комнату. Чана нигде не было, что его немного расстроило. Часы, тикающие на стене, показывали, что было едва-едва шесть часов утра.              — И куда он намылился в такую рань? — проворчал он, опуская ноги на пол и взвизгнув, когда его ступни коснулись не деревянного пола, а ткани. — Чан, что ты делаешь на полу?              Тот недовольно проворчал что-то и перевернулся на спину, открывая глаза:              — Голова разболелась, — пробормотал он. — Прямо посреди ночи.              — И с каких это пор народная медицина считает, что сон на полу — лучшее лекарство от головной боли? — вздохнул Джисон, переступая через него и направляясь к стулу за своей рабочей одеждой.              — Не знаю, мне помогает, — хмуро ответил Чан, вставая с пола и издавая такой звук, будто его только что переехала телега. — Правда, взамен этого начинает дико болеть шея…              — Это не звучит как честная сделка, — заметил Джисон, переодеваясь и завязывая фартук. Поскольку сегодня он работал на кухне, он был обязан носить эту фигню, иначе Гисок бы начал снова на него ругаться.              — Плевать, — пробормотал Чан, распрямляя плечи и потягиваясь. — Есть планы на день помимо работы?              — Я хотел дойти до Гончих, у меня есть там одно маленькое дело… — ответил Джисон, пожав плечами. — А у тебя что?              — Мне бы к Феликсу сходить. А то я уже с ума схожу понемногу.              Джисон обеспокоенно повернулся к Чану, который сгорбился над рабочим столом, невидящим взглядом рассматривая конверты.              — Чан, ты… в порядке? — задал он максимально глупый вопрос.              — Нет, — коротко ответил тот, опуская голову на руки.              Джисон решил, что сейчас лучшим решением будет просто не трогать его и дать ему отдохнуть. Он осторожно вышел из комнаты, закрыв за собой дверь.              Однажды Джисон научится утешать людей, но сейчас это не его сильная сторона. Все, на что он сейчас способен, это похлопать по плечу и сказать, что все будет хорошо. Но в данном случае это бы звучало совершенно не правдоподобно…              Джисон не любил врать. И Чану он бы врать точно не стал.              — Что рожа кислая? — уже привычным тоном спросил Гисок, после чего протянул ему хоппан. — Держи. Детям нужно есть сладкое, — хмыкнул он.              Джисон благодарно кивнул и откусил от булочки кусочек. Сладкая начинка из бобов заставила его чувствовать себя немного лучше.              — Спасибо, аджосси, — пробормотал он, жуя. — Рожу кислую уберу к началу рабочего дня, честно.              — Так я ж не поэтому спрашиваю, — Гисок вздохнул. — Вот рожа кислая день, два, неделю… и все вроде бы не так уж и плохо, человек говорит с тобой, иногда даже смеется. А потом вешается в подвале.              Он убрал еще одну тарелку в раковину и быстро сменил тон:              — Ну, а что не случается в жизни, в конце-то концов?              — Действительно, — тихо ответил Джисон. — Но со мной все в порядке. А вот с Чхэком, кажется, нет, — добавил он неловко.              — Вот оно как, — пробормотал Гисок. — Теперь понятно, что ты такой смурной…              Он потрепал Джисону волосы неловким жестом, как будто он делал это слишком редко и плохо представлял, зачем это происходит. Хотя почему как будто? Детей у Гисока не было.       Вроде бы.              — Аджосси, у вас же нет детей, да? — спросил он, поняв, что про эту часть жизни Гисока он не знал совсем ничего.              — Буду надеяться, что я располагаю достоверной информацией, и точно знаю, что никого у меня нет, — буркнул тот в ответ. — Думаю, причиной является мой дрянной характер.              — Многим и это не мешает, — возразил Джисон, начиная заготавливать продукты для завтрака.              — Нет, ты неправильно трактуешь мои слова. Плевать я хотел на то, что человеку нужно семью заводить. Я хочу ненавидеть разных людей, а не каждый день одних и тех же.              — Ну, мы-то с Чхэком тут надолго застряли, нет? — хмыкнул Джисон.              — Вас терпеть можно, — сказал Гисок негромко, усмехнувшись. — Ты, конечно, иногда соображаешь медленно, но у тебя зато руки-ноги быстрее головы работают. Я так понимаю, издержки профессии?              — Вроде того, — Джисон начал нарезать лук. — В том деле приходилось сначала делать, а уже потом думать.              Такие ранние разговоры с Гисоком, еще до прихода Тэхёна, еще до того, как хоть кто-то из гостей просыпался, были Джисоном, на самом деле, глубоко любимы. Этот ворчливый дед действительно умел расположить к себе.              — А что вообще по новостям? Чхэк упоминал, что ты с Гончими сейчас еще больше зависаешь? — Гисок, поджигая папироску о спичку, продолжил намешивать какой-то странный соус, который он добавлял в некоторые блюда и гордо называл своим фирменным.              — Ну, так уж получилось, — Джисон протянул смущенно. — Я понимаю, что это не очень-то разумно, но среди них есть… приятные ребята.              — Дай Бог, с этими приятными ребятами и проведешь нужное тебе время, — Гисок махнул рукой. — Хотя, конечно, не буду отрицать, что в тебе говорит твоя юношеская наивность и душевная простота.              — Ну, и это тоже не исключено. Но, кажется, я нравлюсь Белому Кролику, и мне хочется верить, что, если что-то пойдет не так, он мне поможет…              — Белому Кролику? Ему много кто нравится, — Гисок фыркнул, зажимая папиросу в зубах. — Особенно субтильные и обаятельные юноши вроде тебя. Ты б с ним поосторожнее был.              Джисон покосился на него, не очень понимая, на что именно намекает Гисок. Тот, заметив некоторое недоумевающее выражение его лица, отмахнулся:              — Забудь, забудь. Просто будь осторожнее рядом с ним. А вот Королек парень нормальный, агрессивный, конечно, но в целом довольно разумный.              — Какое странное у Чонина все-таки прозвище. Кажется, его вообще придумал Кролик, нет?              — Нет, его придумали парни из Мастиффов, когда Чонин резко перестал кичиться своим статусом наследника крупной группировки и всех ее торговых контрактов. Думаю, эта история тебе уже известна… но он сильно обижается на Королька.              — Я бы на его месте тоже бы обижался.              — Имел бы право, — кивнул Гисок. — Но я считаю, что Чонин — нормальный парень. Так что пока он с тобой, не то чтобы тебе совсем не о чем было беспокоиться, но…              Гисок неловко пожал плечами, после чего вернулся к своим делам. Джисон тоже продолжил работать, но все равно решил поделиться с человеком, которому он доверял, некоторыми своими мыслями:              — Я хотел сегодня пригласить одну девушку на прогулку, — пробормотал он.              — О, любопытно, — Гисок ухмыльнулся. — Что это за твоя новая знакомая?              — Ее зовут Шухуа, и она тоже член Гончих, — тихо сказал Джисон. — Она довольно обаятельная, и, ну, она мне нравится…              — Ну, удачи тебе тогда, приятель. А сейчас давай работать. Там точно кто-то уже спустился вниз, — Гисок кивнул.              — Слушаюсь, аджосси.       

      ***

             Чан остановился перед церковью и вздохнул, посмотрев на ее такой дружелюбный, но такой нагнетающий чувство вины свод. Это было одно из самых приятных и милых мест на всем острове, но Чану казалось, что на него давят все чувства, разрывающие его сердце.              Сколько раз он отказывался от своей веры в Бога, чтобы лишь снова и снова оказываться тут, со смиренно склоненной головой и гнетущим чувством вины в горле? Сколько раз он думал, что Бог ненавидит его, но все равно обращался к нему за помощью?.. Он уже устал считать.              — Прими своего блудного, неблагодарного сына, Божья Мать, — тихо сказал он, обращаясь к простому изображению Девы Марии над входом. — Позволь мне войти и почувствовать себя немного лучше. Я вхожу в церковь не как в четыре стены, а как в Храм Божий, и потому считаю нужным попросить у Тебя на это разрешения.              Ответом ему была лишь тишина, что, в целом, было предсказуемо. Он даже потянулся, чтобы перекреститься, но не посмел. Он лишь легонько поклонился и вошел внутрь, постаравшись не издавать шума.              На одной из скамей сидели дети, кажется, им было лет восемь или девять. Феликс сидел на корточках перед ними, негромко им объясняя:              — Ну давайте я еще раз покажу. Вот вас четверо, да? Допустим, у меня есть пять медовых якква, и я хочу угостить всех вас поровну. Что я сделаю?              — Дадите каждому из нас по одной и еще одну съедите сами? — предположил один из мальчиков.              — Допустим, что я не люблю их, — Феликс усмехнулся.              — Но вы же их любите?              — Люблю, но не в этом дело, — возразил Феликс. — Ладно, с пятой штучкой я поступлю так… Я разделю ее на четыре равные части, и каждому из вас достанется одно целое печенье и одна четвертая.              Они продолжили свой, по всей видимости, урок, пока Чан наблюдал за ними у входа. Какая прелесть, Феликс все-таки продолжил учить детей читать, писать и считать, как делал его отец… Чан невольно улыбнулся. Феликс многое перенял от отца Сэмюэла.              Дети даже продолжали записывать что-то на кусках газеты, периодически отвлекаясь от урока и спрашивая Феликса о чем-нибудь.              — Феликс, а когда отец Сэмюэл вернется?              — Не знаю, Ёнхи, не знаю, — тот покачал головой. — Он уехал лечиться, помнишь? Здоровье не поправляется так уж быстро.              — А что у него болит?              — Он много кашляет и очень слаб, — пробормотал Феликс, погладив девочку по волосам. — Он отправляет мне письма. Ему уже гораздо лучше, но покидать место, где ему могут помочь врачи, ему не стоит.              Чан вздохнул и присел на заднюю скамью. Отвлекать детей от урока не хотелось, они прекрасно справлялись с этим сами. Да и Феликс, кажется, уже заканчивал:              — Через два дня сможете все собраться? Примерно в это же время?              — Я смогу! — сообщила та же девочка, Ёнхи. — Феликс, а у нас с мамой горох вырос, представляешь?              — Чудесно, — ответил ей Феликс. — Лян, Ённам, вы сможете? Замечательно. Буду вас ждать с нетерпением. Можете бежать играть.              Дети покинули церковь, а Феликс обратился к Чану, сидящему в тени:              — Ты ведь что-то хотел, да, Чан?              — Угу, — Чан кивнул, вставая со скамьи и подходя к Феликсу. — Я так больше не могу. Мне нужен человек, который меня осудит, который скажет, что я ужасен, который…              — Который наконец даст тебе услышать то, что ты хочешь? — вздохнул тот устало. — Не могу обещать, но давай просто поговорим об этом.              Чан направился к исповедальной будке, чувствуя одновременно облегчение и какую-то ноющую неприязнь к самому себе.              Наконец, эта стенка между ними. Они оба знают, кто по ту сторону, но так почему-то все равно легче.              — Я несколько раз отрекался от веры и все равно приходил к ней каждый раз, когда мне было страшно. Наверное, мне стоило бы просто признать, что вера помогает мне проходить через все это, но сам понимаешь… сложно полностью довериться Богу, когда на все сто знаешь, что точно будешь гореть в Аду после смерти.              — Я понимаю. Ты никак не можешь повлиять на то, кем ты являешься, — Феликс устало вздохнул. — Но я, как, посмею сказать столь смело, посредник между тобой и Богом, напомню тебе, что я должен проявлять милосердие и сострадание ко всем, вне зависимости от того, кем они являются и что они делали в своей жизни.              — Феликс… я же могу обращаться конкретно к тебе во время исповеди? — уточнил Чан.              — В этой церкви давно оставлены все правила того, как это все должно проводиться. У меня нет ни сил, ни времени, чтобы организовать все, как полагается, — пробормотал Феликс.              — Тогда я обращусь к тебе не как к работнику церкви, а как к своему другу. Ты очень добр, Феликс. Даже если человек, пришедший к тебе в церковь, испачкан в крови, ты точно так же поможешь ему и обработаешь ему раны, как и совершенно невинному ребенку, упавшему с дерева и поцарапавшему себе ногу.              — Ты имеешь в виду, что моя непредвзятость заставляет тебя сомневаться в том, что любая другая церковь приняла бы тебя столь же легко?              — Я не то, что сомневаюсь, я в этом уверен. Ни одна церковь в мире не примет меня, хотя я и был католиком всю свою жизнь. Убийцы и насильники находят свое успокоение в церкви… но не я.              Ком в горле Чана невольно напомнил о себе, и он почувствовал, как на глаза наворачиваются слезы.              — Может, я и совершил много ошибок в своей жизни, но не могу же я считаться плохим просто за то, что испытываю ненависть ко всему, что мешает мне и ему воссоединиться?..              — Говорить о людях, как о «плохих» и «хороших» это, как мы с тобой обсуждали раньше, довольно однобокое суждение.              — Но я испытываю ненависть. Разве не должен ли я считаться согрешившим из-за этого?              — Гнев греховен, и тот факт, что ты согрешил довольно много раз в своей жизни, неоспорим. Но это не делает тебя плохим человеком.              — Я начинаю в этом сомневаться, — пробормотал Чан, заворачиваясь в плащ. — Иногда мне кажется, что больше всех преград на пути моем к греховному, но искреннему счастью, я ненавижу только самого себя.              — Что тоже греховно, Чан. Ты воспринимаешь все это так, словно именно ты ответственен за все произошедшее. А это проявление гордыни.              — Да знаю я, — Чан сердито буркнул, пряча лицо в грубой черной ткани. — Но ненавидеть себя и принимать эту ненависть гораздо проще.              — При этом это беспокоит тебя, судя по тому, что ты поднял эту тему.              — Безусловно, но отказаться от этой ненависти я точно не смогу. Может, когда я все же освобожу его и положу конец всему этому?..              — Зная тебя, Чан, посмею сказать, что нет.              Чан всхлипнул и протер глаза внутренней стороной рукава, которая была чуть чище и подходила для этой цели.              — Ты ведь ждешь от меня подтверждения тому, что ты плохой человек, да, Чан? — мягкость и монотонность голоса Феликса каким-то образом задевала самые необходимые струны в его сердце, и слезы копились в глазах снова и снова.              Он не мог ответить. Он лишь продолжал молчать.              — Но я не буду говорить тебе этого. Ты грешен, и отрицать это я не готов. Но я не буду брать на себя эту ношу и давать тебе подтверждение твоим мыслям. Я не буду подкармливать твою гордыню.              Чан невольно поежился, вжимая голову в плечи. Голос Феликса казался строгим, но все еще таким… понимающим. Это буквально разрывало его изнутри.              — Сегодня мне приснилось, как я убиваю того, кого я виню во всех бедах меня и моего возлюбленного. И я получил удовольствие от того, что представил это насилие, — с трудом выдавил из себя он.              — Сама ненависть, которую ты описываешь, направлена не на самого человека, а на его действия, что не является столь…              — …нет, нет. Я ненавижу этого человека до мозга костей, и я даже не чувствую себя виноватым за это.              — На исповедь приходят люди, которые готовы покаяться в совершенных грехах и встать на путь исправления, Чан. Я не могу простить тебе твои грехи, пока я буду точно знать, что ты испытаешь их снова буквально через пару дней.              — Я понимаю. Но мне просто нужно… выговориться.              Феликс замолчал, видимо, обдумывая свои будущие слова.              — С точки зрения веры, ты человек, который продолжает балансировать на тонкой грани, — пробормотал он. — Ведь вся ненависть, испытываемая тобой, может быть объяснена любовью, лежащей в основе нашей религии.              — Можно ли ее так назвать?..              — Эта любовь греховна, да, но не могу же я игнорировать чистоту и искренность этих чувств просто потому, что это противоречит моей вере? — возразил Феликс.              — Может ли такая любовь считаться настоящей?.. — пробормотал Чан.              — Считаешь ли ты так?              — Я люблю его, как не любил никого в своей жизни. Мне сложно сравнить это с любовью другого мужчины к женщине, ведь я никогда не любил женщину больше, чем как подругу…              — Проще говоря, для тебя эта любовь более чем настоящая, а это все же главное.              Чан снова замолчал, после чего спросил почти что робко:              — Не будет ли правильнее с моей стороны просто отречься от Бога и перестать рассчитывать на его принятие во время того, как мне больно?              — Ты ведь пробовал, и не раз. И где мы с тобой?              Чан прикусил щеку, отведя взгляд от решетки, через которую пробивался слабый свет.              — Где твой крест, если не секрет, Чан? — спросил Феликс.              — На дне моря, — буркнул Чан.              — Вот оно как, — вздохнул Феликс. — Я так понимаю…              — Да, это была моя первая отчаянная попытка отречься от того, кто, по моему мнению, разлучил меня с тем, кого я больше всего люблю.              Помолчав немного, Чан неловко добавил:              — Сейчас я понимаю, что Бог точно тут не причем. Это вина того, кто был готов мучать своего сына, только чтобы никто не узнал, что он не такой, как надо. Вина того, кто ставит собственную гордыню и собственное сомнительное достоинство выше любых моральных преград. Это его вина.              — Да? А твоя вина в чем, раз уж ты себя так гложешь?              — Я знаю, где он. Я знаю, как ему плохо, как сильно он хочет вырваться оттуда, но ничего не делаю для этого. Из-за моей слабости он там.              — Но делаешь ты это потому, что боишься, что что-то может пойти не так и ты погубишь его. В этом есть некоторая забота, знаешь ли.              — Что за забота, из-за которой он продолжает содержаться, как в клетке? Я уверен, что я знаю лишь о малой части происходящего с ним! Вдруг…              — Может, тебе стоит просто принять, что он не в безопасности вне зависимости от того, с тобой он или нет?              — Пока он в доме отца, по крайней мере, тот не даст ему умереть, — похоронным тоном произнес Чан, протирая промокшие щеки рукавом.              Феликс не стал на это отвечать. Через пару минут он все же произнес:              — Если тебе интересно мое мнение не как служителя церкви, а как твоего друга… ты один из самых лучших людей, которых я когда-либо встречал. Если бы не ты, я бы, возможно, не справился с принятием того факта, что отцу будет лучше на Континенте.              — Ты бы справился, Ликс. Ты сильный.              — Ты тоже.              Чан вышел из будки и крепко обнял Феликса, вздохнув. Все-таки именно этот тщедушный юноша с копной лохматых длинных волос и россыпью едва заметных веснушек на бледных щеках мог заставить его чувствовать себя меньшим чудовищем.              После того, как Чан отстранился, Феликс посмотрел на его лицо и негромко сказал:              — Если ты будешь продолжать наносить грим так близко к глазу каждый день, в твой глаз может попасть инфекция и тебе уже не придется притворяться, что ты наполовину слепой.              — Плевать. Я уже привык к своему лицу в таком виде. Будет даже поучительно, если я сам себя подтолкну к тому изуродованному образу, который рисую на собственном лице.              — И все-таки, постарайся чаще надеяться на капюшон, а не на грим.              — Хорошо, Феликс. Спасибо, что выслушал, — Чан достал из внутреннего кармана завернутые в газету булочки. — Это тебе. Они, конечно, уже остыли, но их можно разогреть на… почему у тебя тут не затоплено? — он только сейчас заметил неприятную прохладу в церкви.              — Времени как-то нет.              Чан вздохнул и закатал рукава плаща, понимая, что его помощь тут необходима:              — Тогда сиди и ешь, а я сейчас со всем разберусь.              

***

             Джисон же пребывал в более приподнятом настроении. После работы он оделся и поспешил к территории Гончих, пока запал не пропал.              Сильно хотелось надеяться, что Шухуа была там же, где и обычно, и Джисону не придется ее искать. Ну, или придется, но недолго.              Желание пригласить Шухуа на… ну, не то чтобы свидание, скорее милое совместное времяпрепровождение, было довольно внезапным, но казалось Джисону очень правильным. Все-таки, ему было уже двадцать лет, а с женщинами он толком и не общался. Стоило бы это исправить.              Нравилась ли ему Шухуа, как девушка? Он был склонен думать, что да, но он никогда не испытывал ничего, похожего на любовь, и не хотел давать справедливым мыслям о том, что это может быть просто интерес из-за того, что он видит впервые в своей жизни, просачиваться в его голову.              Он бы спокойно отнесся к отказу. Шухуа, как говорил Минхо, занята, и с ее стороны было бы справедливо не принять предложение Джисона. И все же, как он надеялся, был довольно высокий шанс того, что они прогуляются, как друзья.              Дружить с Шухуа казалось очень приятной перспективой. Она была интересной и веселой девушкой, и кажется, даже не имела ничего против того, что Джисон ведет себя рядом с ней как болван.              Его зашитая сумка болталась у него на боку, покачиваясь из стороны в сторону, а старая куртка, на удивление, надежно защищала от ветра. Как завидный жених он, конечно, не выглядел, но Шухуа, кажется, и не привыкла видеть его другим.              Хотя, конечно, сама Шухуа всегда была очень… обаятельной. Эти аккуратные платья, перчатки, убранные в прическу дорогой красивой заколкой волосы… это ставило планку, которой Джисон вряд ли когда-либо достигнет.              Он внезапно замедлил шаг. Действительно, как он мог гарантировать то, что он будет ей интересен? Он выглядит довольно потрепанно, и если в его мыслях и мог возникнуть какой-то образ ухажера Шухуа, то это точно был кто-то примерно ее уровня, и касательно достатка, и касательно манер и происхождения.              А Джисон ее скорее забавляет.              Мысль эта была довольно неприятной, но Джисон решил отложить ее. Если Шухуа ему откажет, то он к ней вернется.              А сейчас он остановился перед мутным окном какого-то дома в надежде оценить то, как он выглядит.              — Сойдет, — буркнул он, еще раз пригладив волосы.              Внезапно выяснилось, что он сильно волнуется. Он не думал об этом раньше, но сейчас его сердце сильно билось в груди, а в горле пересыхало.              — Вот оно как, — пробормотал он себе под нос.              Нет, не может же он подойти к ней и начать заикаться! Это будет как-то совсем уж неправильно.              — Придурок ты, Хан Джисон, — он сердито вздохнул. — Ладно. Ладно, я что-нибудь придумаю.              Надо было что-то придумать, чтобы не пришлось говорить с Шухуа напрямую. Да, это было трусливо, но Джисон боялся. Вдруг его не так поймут? Не хотелось бы, ой не хотелось бы…              А еще этот самый ухажер Шухуа мог неправильно понять намерения Джисона и попытаться устранить его, чтобы к Шухуа никто не лез.              М-да, так себе перспектива.              Джисон неловко обошел бар, который и был его конечным пунктом, и краем глаза заметил белые цветы, которые росли в траве. Он не знал, как они называются, но они показались ему довольно красивыми.              Он осторожно собрал несколько из них и перевязал куском оставшейся в кармане бечевки. Да, это было трусливо, но все же он решил, что просто оставить письмо будет безопаснее, чем являться самому.              Выцветшая газетная бумага подошла прекрасно, да и карандаш остался в кармане этой куртки еще с тех пор, как Чан, очевидно, еще не знал Джисона.              Он начал обсасывать его кончик во рту, чтобы цвет был ярче, и прислонил кусок бумаги к стене, думая, что можно было бы написать.              Все слова, приходящие в голову, казались какими-то глупыми.              Не хочет же он выставить себя большим дураком, чем он есть на самом деле?              — А что это ты тут делаешь, Джисон? — этот голос заставил Джисона взвизгнуть и подорваться с места.              Действительно, это была Шухуа.              — Ничего особенного, — пробормотал он. — Не мог тебя найти, и решил оставить тебе записку… ну, знаешь, с предложением как-нибудь прогуляться.              — Звучит неплохо. Но странно, что ты не смог меня найти, я была там же, где и обычно, — Шухуа усмехнулась. — А насчет твоего предложения я подумаю. Сейчас у меня довольно много дел, да и завтра тоже, но, думаю, я отправлю тебе письмо вместе с Чонином, когда что-нибудь надумаю.              — Чудесно! А твой… эээ… молодой человек не будет против? — осторожно уточнил Джисон.              Шухуа непонимающе посмотрела на него, наклонив голову, после чего как будто что-то вспомнила и рассмеялась:              — Не будет, потому что он в курсе, что ты мой приятель. К тому же, кто сказал, что я обязана отчитываться, что пошла прогуляться с другом?              — Вот оно как, — пробормотал Джисон. — Хорошо, тогда… тогда буду ждать от тебя новостей.              Он уставился на цветы в своей руке и неловко протянул их Шухуа:              — Это тебе.              — Какая прелесть, — улыбнулась она. — Я люблю собирать цветы и сушить их. Тебе же Кролик рассказал об этом, да? Он считает это мое хобби очень странным.              — Да, да, — быстро сориентировался Джисон. — Но мне кажется, что оно не такое уж и странное.              — Вот именно. Точно лучше, чем очередной вечер сидеть и мучать всех своими карточными играми, — усмехнулась она. — До встречи, Джисон.              — До встречи, — пробормотал тот смущенно, смотря, как она удаляется.              Чувствовал он себя чертовски глупо.       

      

***

      

      — Твое самочувствие уже стало лучше? — спросил Джисон, увидев в открывшемся дверном проеме силуэт Чана. — Или сегодня снова будешь спать на полу?              — Кажется, стало полегче, — буркнул тот, стряхивая с себя плащ. — Все-таки, Феликс — удивительный человек. Будь я чуть более религиозным, я бы невольно подумал, что он ангел.              — Не удивлюсь, если так и окажется, — признался Джисон. — Кажется, в нем нет ни единого недостатка.              — Может быть, — вздохнул Чан, снова подходя к окну.              Джисон знал, что Чан смотрит на маяк, как и каждый вечер. Видимо, именно его возвышающийся силуэт давал Чану сфокусироваться на своих мыслях.              — А еще я сорвал себе кое-что с доски розыска, — Чан хмыкнул, доставая из кармана уже знакомый листок с текстом. — Твоего портрета тут, правда, нет, но все равно какой-никакой трофей.              Джисон фыркнул, доставая из своей сумки плакаты с Волфчаном и Белым Кроликом:              — Ты не поверишь, у меня такие трофеи тоже есть.              — О, так у нас еще и общая привычка есть? Какая прелесть, — Чан потрепал Джисону волосы и улыбнулся с этим уже знакомым оттенком печали. Джисон даже привык к тому, что без какой-то грусти в глазах Чан не улыбался.              Они продолжили сидеть у окна, наблюдая за маяком, который не менялся все то время, которое Джисон провел тут. Хотелось надеяться, что Джисон, в отличие от него, меняться начал. Иначе это было бы совсем уж неправильно…              — Чан, ты же не будешь закатывать глаза, если я снова скажу тебе спасибо?              — Разумеется, буду. Это уже вошло у тебя в привычку. Но всегда пожалуйста, Джисон.