ROT

      Вечер. Комната Соён, большая и уютная. У стены стоит габаритное пианино, лак на котором местами уже дал трещины, но сам инструмент все еще остаалвся элегантным и внушающим уважение. Руки девушки периодически от скуки опускаются на клавиши, проигрывая буквально пару-тройку нот, но потом она снова отвлекается на негромкий разговор. Приятная и тихая обстановка прерывается лишь возмущенными криками:              — Да ты не можешь так делать, ты же себя под шах подставляешь!              — Мне лучше знать, под что я себя там подставляю, — Чанбин на возражения Ёнджуна не отреагировал. — Ты не возмущайся, а просто делай ход.              — Нет, я же тебя знаю, ты точно какую-то гадость придумал, — пробормотал Ёнджун. — Я не буду ставить тебе шах.              — Валяй, не ставь. Мне-то что, — Чанбин пожал плечами, откинувшись назад на кресле и возвращаясь к стакану соджу.              — Умник, — ворчливо буркнул Ёнджун, задумчиво уставившись на доску.              Чан продолжал смотреть на них двоих, сидя на табуретке рядом с пианино. Его стакан был еще полон, в то время как Ёнджун уже допивал четвертый или пятый. Лис пьянел безумно медленно, что часто удивляло Чана.              — Кстати, Чан, ты уже дочитал сборник Сэй Сёнагон? Ты обещал его вернуть к сегодняшнему дню, — напомнила Соён, закрывая крышку пианино и опираясь на нее локтем. — Я не тороплю, просто меня посетили некоторые мысли по поводу пары ее заметок, и я хотела их проверить, а для этого мне нужен текст.              — Да, точно, я совсем забыл… — вспомнил Чан, с досадой поморщившись. — Мой японский еще не настолько хорош, чтобы я мог прочитать все так быстро, честно говоря. Я переоценил свои способности.              — Честно говоря, тот факт, что ты уже что-то читаешь на японском, меня поражает. Я-то с учебником учила, а ты… — Соён вздохнула и оперлась щекой о кулак. — Но ты уже прочитал хотя бы наполовину, правда ведь?              — Я почти дочитал, — кивнул Чан. — И, по-моему, учиться у носителя гораздо быстрее, чем по учебнику.              Чан действительно за этот год сильно подтянул свой японский, потому что понял, что никто не будет обеспечивать их переводчиком, а иметь дело с Сикоку все равно приходилось. Он нашел своего знакомого из Гавани, парнишку Шиона, который был на три года младше его, и вместе с ним занимался японским.              Сказать честно, иметь в сведениях о себе пометку «немного владеет японским» было довольно приятно. Японцев на Дзёдоси было много, и знать их язык было полезным навыком.              — И как тебе сборник? — спросила Соён. — Мне показалось, что тебе понравится.              — Да, мне действительно понравилось, — кивнул Чан. — Разве что немного выбивало, когда она посреди размышлений о традициях и гармонии начинала что-то ворковать про то, какой же красивый брат у Императрицы.              Соён хихикнула, после чего поддразнила Чана:              — А тебя смущает, когда девушки говорят про парней, которые им нравятся?              — Нет, просто это отвлекает! Разве у тебя не так?              — Вовсе нет. Она, кстати, и про красоту самой Императрицы рассказывала, так что подозреваю, что она просто не могла сделать окончательный выбор, — полушутя заметила она.              — Да, это я тоже заметил, — кивнул Чан. — Кстати, у тебя же есть словарь, да? Я бы немного посидел и перевел несколько слов, потому что у нее словарный запас побольше, чем у меня…              — У меня есть записи всех непонятных мне слов из сборника, — кивнула Соён. — Или тебе надо самому их найти и выписать?              — Да, иначе я не запомню, — Чан вздохнул. — Все-таки хорошо, что мы с тобой оба учим японский, один бы я ничего не понял.              — Можно я тебе кое в чем признаюсь? — спросила Соён, посмотрев на свои пальцы, перебирающие какую-то пуговичку на ее домашней одежде.              — Давай, — Чан с интересом перевел взгляд на нее.              — Когда мы только встретились, я была уверена, что ты и на корейском-то читать и писать не умеешь толком, — девушка хихикнула.              — Чего?! — воскликнул Чан, не зная, рассмеяться ему или оскорбиться.              Соён не успела ничего ответить, потому что была прервана возмущенным криком Ёнджуна:              — В смысле, можно превратить пешку в грёбаного коня?! Почему я не знал об этом?              — Потому что книжки надо читать. Мат, — с гордостью объявил Чанбин, широко ухмыльнувшись.              Ёнджун взвыл и откинулся назад на спинку кресла, держась за голову руками:              — Как сложно… С тобой невозможно играть, ты постоянно придумываешь какие-то новые штуки. Соён, скажи мне, пешку можно превратить в любую фигуру? — спросил он страдальческим тоном.              — В абсолютно любую, Ёнджун. Ферзь, ладья, слон или конь. Превращать в ладью или слона смысла мало, потому что ферзь их объединяет, но ход с конем, который провернул Чанбин, вполне законный, — пожала плечами Соён. — У меня есть справочник по правилам шахмат, но он старый и в нем нет нескольких страниц, тебе нужен?              — Обойдусь, — буркнул Ёнджун, поморщившись. — Но я потребую реванша, Жемчужинка.              — Я уже жалею, что дал тебе узнать свое кодовое имя, — проворчал Чанбин. — Лисёнком будешь теперь, понятно?              — Для тебя я буду кем угодно, дорогой, — фыркнул Ёнджун.              — Вот и договорились.              — Придурки, — хихикнула Соён, после чего заметила едва отпитый напиток Чана. — Тебе не нравится?              — А? Нет, нет, все в порядке, — Чан сделал еще пару довольно крупных глотков, чтобы не расстраивать Соён. — Это уже второй.              Это не было неправдой, в целом. Чан пил совсем по чуть-чуть, потому что не хотел злоупотреблять гостеприимностью Соён. С этим прекрасно справлялся Ёнджун в одиночку.              — Хорошо, — кивнула она. — Чанбин, а тебя папаша искать не будет? Что-то больно смело ты тут сидишь.              — А я не говорил? — ответил тот, поднимая взгляд от вернувшихся в исходные позиции фигур. — Он отправился на заключение какого-то договора на Континент и вернется только завтра днем. Так что дома я сегодня ночью появляться даже не планирую.              — А тебя никто не сдаст? — с сомнением спросил Ёнджун.              — Кому это надо? Суа-нуне, что ли? — буркнул Чанбин. — Вряд ли. И вообще, дай мне насладиться свободой, пока я могу.              — Да сколько угодно, — пожал плечами в ответ Ёнджун. — Только будь осторожнее, что ли. Если тебя будут снова держать на домашнем аресте в твои-то семнадцать, это будет совсем уж какой-то беспредел.              — Это ты моему отцу скажи, — нахмурился Чанбин.              Они начали новую партию, а Чан снова повернулся к Соён:              — Кстати, можно мы с тобой попытаемся переводить японские стихи, пожалуйста? Мне сильно нужна тренировка со всякими сложными словами, а то мне кажется, что я ничего большего, чем обычную просьбу одолжить сигаретку, грамотно не скажу.              — Хочется выражаться высокопарно? — спросила Соён. — Не могу не понять, честно говоря. Надо будет как-нибудь попробовать. Но я боюсь, если тебе захочется действительно чего-то высоко литературного, то придется читать что-то из любовных танка, а ты, вроде как, этого боишься.              — Не боюсь я! — Чан фыркнул. — Я просто нахожу ее неловкой, вот и все.              — Может, тебе что-то в сердце откликается? — полушутя спросила Соён. — Думается мне, что ты ударился в изучение поэзии, чтобы написать что-то для выражения чувств.              — Какая глупость, — отмахнулся Чан. — Я особо даже с девушками не контактирую, кроме тебя. Ну, есть, конечно, парочка знакомых, но они все старше меня, и было бы неловко…              — Ну… — Соён пожала плечами загадочно.              Чан приподнял бровь скептически, но не успел ничего уточнить, потому что раздался громкий возглас Ёнджуна, отвлекший их обоих:              — Ну а с чего я так делать не могу? Ты проверь там свои справочники, я уверен, что рокировка в данном случае возможна!              — О, он уже начал придумывать собственные правила. Думаю, на этом пора заканчивать наши посиделки, а то мы его не сможем оперативно убрать в случае чего, — вздохнула Соён. — Мой отец явно не будет в восторге, если узнает, что у меня тут сидит трое парней, только один из которых им одобрен.              — Это правда, — кивнул Чан. — Но дадим им доиграть, наверное. В целом, это даже веселое зрелище.              

***

      

      — Все еще не понимаю, зачем вам нужно провожать меня до дома, — буркнул Ёнджун. — Мне же не пять лет, я бы и сам разобрался.              — Ничего не знаю, меня попросила Соён, а я ее слушаюсь, — хмыкнул Чан. — А еще я старше, так что мой авторитет ты тоже должен учитывать.              — По такой логике я еще и Чанбина слушаться должен, что ли? — проворчал Ёнджун. — Какая-то совсем безвольная у меня позиция.              — Было бы славно, — заметил Чанбин. — Меня ты тоже младше. Следовательно, ты из нас всех самый мелкий.              — А по какому принципу определяется главенство? — уточнил Ёнджун.              — По всем, в которых ты проигрываешь, — буркнул Чанбин. — Чан, как насчет пойти к тебе после того, как мы этого несчастного доведем до дома?              — Почему нет? — пожал плечами Чан. — Ёнджун, ты ведь отсюда нормально дойдешь, да? Потому что если ты думаешь, что я тоже горю желанием тебя до самой калитки вести, ты ошибаешься.              — Что, бунтарские настроения против нашей амбициозной дамы? — фыркнул Ёнджун.              — Именно. Так что до встречи, — Чанбин стукнулся костяшками с Ёнджуном, после чего тот удалился. Несмотря на то, что сильно пьяным он не был, его походка все равно была немного неуверенной, так что Чан остался при мнении, что Соён приняла верное решение, когда попросила их с Чанбином довести его до дома.              — А теперь пойдем к тебе, — Чанбин тоже довольно ухмылялся, невольно напомнив Чану, что он среди них троих самый трезвый.              — Пошли, — вздохнул он. — А господин Со куда вообще отправился? Понятно, что на Континент, но по каким делам?              — Думаешь, мне не плевать? — поморщился Чанбин. — Он говорил, что ему нужно порешать какие-то проблемы, вот и все. В остальное я точно не вслушивался.              — Вот здесь я с тобой не соглашусь, — возразил Чан. — Скорее всего, если это что-то серьезное, то ты станешь одним из первых, кого к этому привлекут.              — Чан, будь другом, не порть мне такой чудесный вечер, — отмахнулся Чанбин. — Посмотри, какое небо чистое, какой ветер свежий… правда, пахнет чем-то, но думаю, это можно пережить.              Чан вздохнул, но потом кивнул с легкой улыбкой:              — Да, ты прав. Давай просто насладимся этим вечером.              Небо действительно было чистым, усеянным мелкими белыми звездами, как будто их кто-то совершенно случайно рассыпал по темно-синему, почти черному полотну. Чан шел, смотря наверх и не особо переживая по поводу того, что он может наступить во что-нибудь неприятное.              Чанбин шел рядом, в расстегнутом жакете, кое-как наброшенном на рубашку, рукава которой были очень небрежно закатаны чуть выше локтей. Чану нравился такой Чанбин, не подогнанный под мелкую копию своего отца, а немного расхлябанный и небрежный.              Чан мог с удовольствием общаться и с той версией Чанбина, для которой носить галстук строго ровно, а не под этим крошечным углом наклона, который требовался по какому-то там этикету, было просто немыслимо. Но именно с таким Чанбином он подружился по-настоящему.              — Небо чудесное, — согласился Чан. — На самом деле иногда я жалею, что не остался в Гавани и не стал смотрителем маяка. Я бы мог смотреть на звезды целыми ночами… но это слишком малое удовольствие, чтобы окупить все остальное.              — Ты бы стал старым ворчливым дедом, который бухтит по каждому поводу и постоянно жалуется на боли в спине, — фыркнул Чанбин. — Не то чтобы я не считаю, что тебе идет такая судьба, но мне больше нравится тот расклад событий, в котором мы познакомились.              — Определенно. Сказать честно, я даже не думаю, что смог бы найти себе друга в Гавани. Уж слишком они все там… как бы сказать.              — Придурковатые? — предположил Чанбин.              — Нет-нет, придурковатыми я бы скорее назвал ту компанию, в которую я попал сейчас, — фыркнул Чан. — Нет. Они были довольно… приземленными. Я не говорю, что я какой-то возвышенный философ, но у них был довольно узкий круг увлечений.              — И одним из них было, кажется, избавляться от тебя при малейшей возможности?              — Да, еще и с особой изобретательностью, — хмыкнул Чан. — Ты, во всяком случае, не стал бы запирать люк на лестницу с маяка, пока я нахожусь сверху.              — И такое случалось?              — Единожды. И спас меня именно смотритель маяка, после того как я просидел там четыре часа, — поморщился Чан. — После этого я всегда перестраховывался.              — Ты прав, даже Ёнджуну бы на это не хватило изобретательности, — кивнул Чанбин. — Ну, во всяком случае, он бы не стал этого делать.              — Это точно.              Дом Чана встретил их совершенной темнотой и небольшой зябкостью, которая ютилась в четырех стенах так, будто ждала их и немного боялась находиться там одна. Чан поежился от прохлады и вздохнул:              — Давай на чердак пойдем, я не хочу сейчас топить.              — О, отличная идея, — Чанбин не стал скрывать своей радости.              Чердаком Чан называл пространство между потолком и крышей. Да, по идее, там должен был находиться именно чердак, и это было бы логичным его расположением, но двумя стенами служили скаты крыши, а еще двух просто-напросто не было. Сидеть там можно было без проблем, головой о крышу бился только Ёнджун, но вот встать в полный рост было невозможно.              Чанбину нравилось там ютиться, что удивляло Чана. Выросший в комфорте и, Чан был готов употребить это слово, роскоши, Чанбин все стремился к тому, что совершенно выпадало из его обычной жизни; краденным из чужого сада фруктам, посиделкам на грубых кучах соломы, которыми Чан иногда топил свое жилище.              — Я все еще не понимаю, почему ты в таком восторге от этого недоразумения, — буркнул он, залезая за Чанбином по крошечной и не очень надежной лестнице.              Сначала наверху оказалась миска с яблоками, а потом уже и сам Чан, который подтянулся и залез наверх, едва помещаясь, даже когда он согнулся в три погибели.              — Да не бухти ты, прекрасное же место.              Чанбин, не дожидаясь приглашения, взял одно из яблок и вгрызся в него, жуя.              Чан сел рядом с ним, свесив ноги с края чердака. Даже если бы он отсюда упал, вряд ли бы он это даже заметил, сказать честно. Высота тут была минимальная.              — Обычно из нас двоих больше бухтишь ты, — напомнил он Чанбину. — Только сегодня утром ты минут двадцать жаловался мне на Ёнджуна.              — Это другое.              Чан спорить не стал и лишь взял себе второе яблоко. Оно было довольно кислым, но терпимым.              — Кстати, Чан, — раздался голос Чанбина, который звучал гораздо серьезнее, чем за пару-тройку минут до этого.              — Я весь внимание, — отозвался тот.              Чанбин не ответил сразу. Он все еще сидел на коленях, хотя ему было бы гораздо удобнее последовать примеру Чана и свесить ноги вниз. Казалось, что-то сдерживало его от этого.              — Я не знаю, часто ли я тебе это говорил, но мне бы без тебя было довольно паршиво. Даже учитывая Ёнджуна и Соён. Дружба с ними все еще важна для меня, но дружба между нами… другая, понимаешь?              Чан улыбнулся, чувствуя, как что-то в груди дергается от этих слов. Чанбин казался таким смущенным, когда он говорил о любых чувствах, что это было даже очаровательно.              — Я понимаю. Мне не с чем сравнивать, но полагаю, мои отношения с тобой отличаются от любых других, — сказал он тихо.              Хотя нет, ему было с чем сравнивать. Они с Соён абсолютно точно были друзьями. Они подружились на почве совместных попыток учить японский и изучении библиотеки семьи Чон, безусловно, но все же.              — Я не уверен, можешь ли ты сказать про меня то же самое, но ты точно мой лучший друг, Чанбин.              Тот промолчал. Чан знал, что ответить на это Чанбину было сложно. Ёнджун был для него чертовски важен, Чанбин и Ёнджун были знакомы с малых лет, да и недооценивать связь Чанбина и Соён не стоило.              — Можешь не отвечать на это, — тихо сказал Чан. — Тот факт, что ты мой лучший друг, не должен обозначать, что и я являюсь твоим лучшим другом.              — Нет, — так же тихо возразил Чанбин. — Я не хочу молчать, мне это кажется грубым.              Тем не менее, на формулировку ответа у Чанбина ушли еще добрые минуты три, прежде чем он негромко, смущенно сказал:              — Мне кажется, термина «лучший друг» для тебя будет недостаточно. Я вообще не люблю этот термин. Он… он как будто заставляет меня выбирать только одного.              — Что ты имеешь в виду под «недостаточно»? — полюбопытствовал Чан.              — То и имею в виду. Если я скажу кому-то, что мой лучший друг это Ёнджун, то людям сразу же будет понятно, что я имею в виду, какие у нас взаимоотношения и так далее. Но если я скажу то же самое про тебя…              Чанбин снова замолчал. Чан смотрел на то, как он растерянно крутит в руках надкусанное яблоко, явно не зная, как продолжить свою мысль.              — По-моему, ты… ладно, нет, то слово, которое приходит ко мне на ум, мне кажется очень глупым, — отмахнулся Чанбин, пытаясь спрятать свои порозовевшие уши под волосами.              — Да не стесняйся. Почему бы и не ляпнуть какую-то глупость? — хмыкнул Чан, подбадривающе пихнув его локтем. — Давай, колись. Что тебе пришло в голову?              — Ты ж теперь не отстанешь, да? — усмехнулся Чанбин, уворачиваясь от еще одного легкого тычка. — Ладно, ладно, я скажу…              — Давай, я жду, — подгонял его Чан, пододвигаясь ближе.              Чанбину пришлось принять более удобную позу, чтобы было удобнее отклоняться от настырности Чана, и он все же свесил вниз ноги:              — Ладно, ладно! В общем… мне кажется, что ты мне как духовный близнец, или вроде такой глупости. Мне не надо озвучивать каждую мысль, чтобы ты понял, о чем я говорю… Ты совершенно другой, но ты понимаешь меня лучше, чем даже Соён!              — На удивление, я понимаю, о чем ты говоришь. Это как будто смотреть на отражение в зеркале и говорить с ним, да? — спросил Чан.              — Почти, только чуть более… ну, возвышенно, что ли? — пробормотал Чанбин, смущенно отводя взгляд. — Хотя твоя формулировка с отражением в зеркале довольно точная, сказать честно. Мы похожи, правда похожи, но при малейшем сравнении у нас вряд ли найдется хоть что-то общее.              — Ты имеешь в виду что-то на уровне нашего социального положения?              — Не только. Понимаешь, у бушующего моря и милого домашнего прудика с карпами тоже есть что-то общее, но тебе же и в голову не придет сказать, что это одно и то же…              — Аналогия понятна. Ты, я так понимаю, домашний прудик с карпами?              — Разумеется, не ты же… — фыркнул он смущенно. — У тебя с морем много общего, я все еще придерживаюсь теории о том, что ты русалка…              — Что ж, — усмехнулся Чан. — Да, теперь я понимаю, о чем ты говоришь. Разве что… если ты пруд с карпами, то кто тогда, например, Соён?              — Мостик через пруд? Не знаю, — пожал плечами Чанбин. — Мы вообще не должны были пересечься, понимаешь? И все же, как я уверен, каждый пруд, если бы он имел разум, стремился бы стать бушующим морем…              Он застыл, как и Чан. Чан понял, что было на его языке, и немного польщенно покраснел, отводя взгляд.              Впервые в жизни кто-то почти что называл его каким-то примером для подражания…              — Но, как и пруду с карпами невозможно стать морем, так и мне невозможно стать тобой, — тихо сказал Чанбин.              — Что тоже не так уж и плохо. Тебе не нужно становиться мной, понимаешь? Будучи собой, ты явно лучше.              — Нет, здесь я с тобой в корне не согласен, — буркнул Чанбин. — Ты живой, дикий, настоящий. Тебе не нужно делать вид, что ты являешься кем-то другим. А я… я даже не знаю, кто я на самом деле.              Чан поддерживающим жестом положил ладонь ему на плечо:              — В первую очередь, ты Чанбин. А это самое главное.              — Я в этом не уверен, — покачал головой Чанбин. — Я знаю это имя, и полностью ассоциирую себя с ним, но, когда я думаю, кто такой Чанбин, я… я ничего не могу сказать.              Чан задумчиво нахмурился, но потом кивнул:              — По-моему, Чанбин — это ворчливый, но упрямый и довольно честный хотя бы с самим собой юноша, который, может, не до конца уверен в том, что ему надо от этой жизни, но он, по крайней мере, не готов прекращать поиски ответа.              Чанбин усмехнулся, смотря на собственные же ботинки, но потом тихо ответил:              — Возможно, ты знаком со мной лучше, чем я сам.              — Возможно, — не стал спорить Чан. — Но и ты с собой обязательно познакомишься, я верю в это. И тебе понравится этот парень, он немного зануда, но на деле довольно приятный.              — Дурак, — фыркнул Чанбин. — Но спасибо. Мне это очень надо было услышать.              Между ними повисла тишина, изредка прерываемая звуками хруста яблок, которыми они пытались заполнить эту пустоту, в которой остро чувствовалась какая-то недосказанность.              Чан знал, что недосказанность исходит не от него, и перевел взгляд на Чанбина, пытаясь в этих хмурых темных глазах прочитать, что у него на уме.              Чанбин хмуро смотрел вниз, неловко перебирая в руках уже огрызок от яблока. Казалось, какие-то слова рвались из его рта, но он сдерживал их, прикусив губу.              Чан увидел, как его пальцы устремились куда-то под рубашку и сжали, очевидно, тот медальон, который висел на шее Чанбина все то время, которое они с Чаном были знакомы.              Чан не хотел давить на своего друга, поэтому он лишь отвел взгляд, чтобы не смущать Чанбина.              Ночь сгустилась над островом, погружая его в глухой цвет, который Чан бы описал как смесь чего-то серого, чего-то мокрого и вот этого синего неба, раскинувшегося над Дзёдоси так, будто было еще кому-то дело до этого нелепого острова.              Было странно думать о том, что небо везде такое же, как и тут, на Дзёдоси. Неужели где-то там, в мире, который представлялся Чану лучшим, есть кто-то, похожий на него, который сейчас тоже смотрит на небо и думает такие же мысли, как и он?              Странно было об этом думать.              Они оба продолжали сидеть в этой немного натянутой, но довольно дружелюбной тишине. Им действительно стоило бы многое обсудить, но Чанбин был не готов, и Чан его не торопил.              С Чанбином было уютно молчать. Это Чан считал ярчайшим признаком того, что Чанбин — хороший человек. Кем бы он ни оказался в конечном итоге.              — Чан?..              — Да?              — Помнишь, я говорил, что буквально не могу ослушаться отца?              — Был у нас такой разговор, да.              — Так вот…              Чанбин достал медальон из-под рубашки, задумчиво его разглядывая. Чан тоже на него посмотрел. На золотистой крышке красовался какой-то красивый, изящный цветок, раскинувший свои лепестки, как немного расплетшаяся корзинка. Сам он был закрыт на крошечную защелку, которая выглядела так, словно ее не открывали много лет.              — Мой отец не знает, что этот медальон остался у меня, — тихо сказал Чанбин.              Чан промолчал, давая Чанбину паузы для того, чтобы он мог сформулировать свои слова.              — Когда мама уже почти не была живой, отец все же дал мне с ней попрощаться. Я редко с ней говорил, потому что, ну… отец был уверен, что слишком частое общение с матерью сделало бы меня слюнтяем…              Чанбин проглотил образовавшийся в горле комок и продолжил:              — Она сказала, что я не виноват в том, что мы с ней провели вместе так мало времени. И… она отдала мне медальон, чтобы у меня осталось хоть что-то, что могло бы дать мне то, что не смогла дать она. Может, медальон не обнимет меня, не даст мне нужный совет, не поддержит меня… но я могу хотя бы знать, что если Рай все-таки есть, то мама там. И она меня любит.              Чан видел, как губы Чанбина дрожали, и это явно было не от холода. Но его глаза оставались сухими.              — Отец видел это. Он увел меня и сказал, что носить материнские украшения — это удел слабаков и женщин, и потребовал, чтобы я отдал медальон сестре.              Он осторожно вытер нос рукавом рубашки, а Чан сделал вид, что он этого не заметил.              — Я знал, что сестра провела с мамой гораздо больше времени, чем я. Сказать по правде, ей он и правда был нужнее… но она и без того знала, что мама ее любит.              Он все-таки отвернулся, продолжая говорить, но паузы между словами становились все больше и больше:              — А я… я тоже знал. Но это знание не было со мной постоянно. Мне надо было напоминать себе об этом… и я правда пошел к сестре, я правда хотел отдать медальон ей… но… я не знаю почему, но я просто… не сделал этого.              Чан осторожно пододвинулся ближе, давая Чанбину говорить менее разборчиво, потому что слова ему давались все с большим трудом:              — Я… я просто ничего не сказал… ни сестре, ни отцу… я просто оставил его себе. И… поскольку это удел слабаков и женщин… выходит, что я слабак.              Он все же всхлипнул, хотя и пытался замаскировать это под легкий насморк от зябкости.              Чан осторожно положил руку ему на плечо, и, не встретив сопротивления, приобнял его, говоря, возможно, не самые поддерживающие, но, по его мнению, правильные слова:              — Ты сделал то, чего хотела твоя мама. Она знала, что для тебя так будет лучше. Если бы тебе действительно стоило передать медальон сестре, она бы попросила тебя об этом, верно?              — Д-да, — с заиканием прошептал Чанбин. — Но я все равно слабак. Я все равно тряпка.              — Если бы ты появился снова в том моменте, поступил бы ты по-другому? — осторожно спросил Чан.              Чанбин задумался. Его глаза были стеклянными из-за едва-едва сдерживаемых слез.              — Нет, — тихо сказал он.              — В таком случае, лучше быть слабаком, — кивнул Чан. — Если уж ты принимаешь решение, и чувствуешь, что оно верное… то надо держаться за него.              Чанбин снова всхлипнул и посмотрел Чану в глаза. Кажется, он боялся, что слабаком он будет и по мнению Чана, так что Чан поспешил добавить:              — Я не думаю, что ты слабак.              Чанбин кивнул, словно это были именно те слова, которые ему нужно было услышать. Он благодарно посмотрел на Чана, не в силах выдавить из себя еще хоть какие-то слова.              — Есть еще один плюс в том, чтобы быть слабаком, — тихо сказал Чан.              — Какой? — буркнул Чанбин, снова шмыгнув носом.              — Можешь нормально обняться, не переживая, что у тебя отпадут яйца или типа того, — фыркнул он, притянув Чанбина к себе.              Тот благодарно вцепился в него, уткнувшись лицом ему куда-то в плечо. Чан был не против.              — Спасибо, Чан, ты лучший на свете, — прошептал Чанбин.              — Не преувеличивай. Просто хочется, чтобы ты почувствовал себя лучше. И… спасибо, что поделился этим со мной. Я знаю, что это не так легко, как кажется.              — Это вообще не легко, — фыркнул Чанбин. — Об этом никто, кроме тебя, не знает.              — Правда? — удивился Чан. — Тогда даже не думай сомневаться, я буду нем, как могила.              — Я не сомневаюсь, Чан. Ты кремень, тебе можно что угодно доверить… — Чанбин начал успокаиваться. — Что-то эти истерики выматывают.              — Угу, — буркнул Чан, пока думал о том, что сейчас узнал.              Он не знал до конца, что произошло с матерью Чанбина, и мог лишь догадываться о том, что стояло за ее смертью. Он помнил то, как Чанбин обвинял своего отца в ее смерти, но насколько буквально Чанбин имел это в виду, он не знал, да и спрашивать не хотелось.              Чанбин, все-таки, был безумно хрупким под этой тонкой, но грубой оболочкой. Это по-своему очаровывало Чана, но немного пугало.              Человеку, который находится в ситуации Чанбина, нельзя быть таким хрупким.              Но, потеряв эту хрупкость, Чанбин перестанет быть собой.              — Ты всегда можешь на меня положиться, — тихо сказал Чан. — Это не обещание, это информация. Данность. Ты можешь в любой момент попросить у меня помощи, и я тебе ее дам.              — Я… буду иметь в виду, — прошептал Чанбин как будто немного сонно, все еще прижимаясь к нему.              — Спишь сегодня у меня, — решил Чан, ложась на жестковатую солому спиной и притягивая Чанбина к себе.              Крыша у дома была отвратительная, но через большие просветы между досками было видно звездное небо, которое точно никому их не выдаст.              Чанбин довольно скоро задремал, что Чан понял по его ровному дыханию и чуть ослабевшей хватке ладоней. Это было настолько доверительно, что Чан даже почувствовал себя польщенным.              Он чувствовал, что он действительно что-то значит для Чанбина, раз именно ему он открыл то, что так долго его грызло изнутри.              И Чан сохранит этот секрет.              Даже если это будет стоить ему жизни.              Ну, вряд ли, конечно…              Но все же.              Чан тоже закрыл глаза. Он почувствовал, как медальон под рубашкой Чанбина скатился вниз и зажался между ними. Блин, а эта штука довольно холодная… ладно, он потерпит.              Он тоже понятия не имел, как описать отношения между ним и Чанбином. Они были друзьями, но как будто бы этого слова действительно не хватало, а «духовные близнецы» казалось слишком высокопарным.              И все же, аналогия с отражением казалась самой разумной. Нет ничего более похожего на тебя и одновременно более отличающегося, как твое собственное отражение. Оно точно такое же, как ты сам, только в точности наоборот.              Но среди отражения и его хозяина есть кто-то, кто задает тон, становится тем, кого второй просто слушается, беспрекословно следуя его действиям. Среди них двоих не было никого главного. Они оба были в каком-то роде отражениями.              И оба они, сказать честно, понятия не имели, чего хотят от жизни.              Но не понимать вместе было как-то спокойнее.              Чан чувствовал, как легкая сонность хитро подбирается к нему, убаюкивая. Казалось, что более уютной постели, чем эта жесткая солома, нет и быть не может…              Чан хотел сопротивляться, но его разум все неохотнее давал команды организму, словно сам уже не хотел оставаться в сознании.              Если ночью начнется дождь, они оба ужасно намокнут, и Чан это понимал.              С другой стороны, а что в этом такого? Промокнут, да и ладно.              Но тогда придется сушить одежду Чанбина, и просто молиться, чтобы он успел прийти в сухом и оказаться в своей комнате до того, как его отец появится дома.              Ну и ладно. Высушится. Чан всегда рано встает, так что времени у них будет предостаточно, если он растолкает Чанбина.              Да, но… черт, ладно. Чан сдался и позволил себе заснуть.              Они оба лежали на этом жалком подобии чердачка, держась друг за друга. И может, оба они вели себя сильно не по-мужски, но им обоим было это нужно.              А это, в конце концов, самое главное.              

***

             «Я хорошо помню все мысли, которые были у меня в голове в тот день. Все до единой, сказать честно. Я помню, как сильно я начал переживать, когда понял, что внутри ты куда более хрупкий, чем кажешься на первый взгляд.              Ты называл это «быть слабаком», но давай признаем, что это говорил не ты, а тот, кто шепчет тебе все эти гадости на ухо. Он и меня частенько посещал.              Этот голос говорил, что я какой-то не такой, что все это во мне от лукавого, что не может просто мужчина любить мужчину. Не может, вот и все.              Но если это не любовь, то что?              Кого, как не любимого, я могу понять с полуслова, в чьих глазах я могу прочитать прекрасную поэму на языке, известную лишь нам двоим?              Сейчас этот голос шепчет мне другие вещи, к которым мне прислушаться гораздо проще. Я давно не стесняюсь того, что я какой-то не такой, какой-то мерзкий и неправильный, что я не должен таким быть… на это мне давно уже плевать.              Сейчас меня беспокоит лишь то, что я говорил тебе, что на меня всегда можно положиться, а сам я нахожусь непонятно где, непонятно с кем, и черт его знает, когда именно я смогу прервать этот круг страданий, который запускается снова и снова, заставляя меня чувствовать себя безумно виноватым перед тобой.              Ты пожертвовал ради меня многим. Ты отдал мне ту любовь, которую дала тебе твоя мать, и этот долг я никогда не смогу тебе вернуть.              Возможно, мы с тобой действительно оба какие-то не такие. Этот мир упрямо пытается отказаться от нас, уничтожить нас, подчинить своим законам…              Но мы справимся. Правда, милый, я поклянусь тебе, чем хочешь, мы справимся, пока мы вместе хотя бы в мыслях. И поверь, не было еще ни одной секунды, когда я бы не скучал по тебе. Разлука принесла нам много боли, и принесет еще больше.              Как бы тошно не было мне на душе, я скажу, возможно, не самые правильные слова, но это единственное, что приходит мне на ум…              Ты сильный. Ты один из самых сильных людей, которых я когда-либо встречал. Однажды я пойму, каким именно образом тебе удается быть одновременно самым хрупким и самым крепким, что только может существовать в этом мире.              Ты удивителен. Я не знаю никого, кто был бы таким же противоречивым, как ты. Это восхищает меня. С каждым днем я люблю тебя все сильнее и сильнее, хоть это и делает нам обоим больно.              Сейчас я сжимаю в своей ладони медальон. Он все еще не открылся, хотя, сказать честно, я не особо и пытался. По-моему, защелка на нем встряла намертво, и я боюсь, что если он откроется, то я уже не смогу захлопнуть его обратно.              Похоже, мы нечаянно заперли в нем свои чувства, которые не дано понять до конца никому, даже нам самим. И он хранит эту тайну.              Спасибо, что ты все еще есть, милый. Это дает мне силы для того, чтобы жить дальше. Чтобы каждый день снова открывать глаза. Не видя тебя рядом, делать это безумно тяжело, но знание, что ты есть, безумно далеко, но есть… я все же могу взять себя в руки.              Я не знаю, кого мне умолять, чтобы твои весточки доходили до меня чаще. Меня с ума сводит мысль о том, сколько писем тебе пришлось уничтожить, чтобы не выдать нашу переписку.              Надеюсь, хотя бы половина моих писем доходит до тебя…              Еще раз спасибо тебе за все прекрасное и нежное, что есть в моей жизни.              

Люблю тебя настолько, что готов жить дальше,

Волчонок.»