ROT

      Иногда Чану действительно было сложно понять, что именно происходит в его жизни и как, казалось бы, даже самые незначительные детали влияют на него.              Подумаешь, кто-то доверился тебе, рассказал секрет, который мог обернуться ужасными последствиями, если бы попал в ненадежные руки, позволил быть с собой в такой момент… разве может это что-то значить?              Разве могло это так повлиять на Чана, что он уже вторую ночь подряд не мог заснуть в свое обычное время, а ворочался до самого утра, пока не отрубался от усталости?              Глупость какая-то.              Чан лежал в своей постели, смотря в темный потолок, на котором едва заметными пятнами играл огонь зажженной свечи, — ее было не жалко, в отличие от очень ценной для Чана керосиновой лампы. Эти хаотичные, нервные движения пламени напоминали ему мысли в голове, которые беспокойным комком метались внутри, пытаясь вырваться и не находя выхода.              Что это было?              Мимолетное событие, обычный, ничего не значащий поцелуй… поцелуй с парнем. Да, не в том смысле, что Чан любил Чанбина, — нет, конечно, любил, но не в этом смысле! — просто это в любом случае было соприкосновение губами с парнем, которое вызвало у Чана не отвращение, не гнев и даже не глубоко желанное ничего. Идиотское сердце подкинуло ему это щекочущее, восторженное шевеление где-то в животе, как будто брошенную ненароком издёвку.              Чан жалобно заскулил, прижимая к животу тонкое одеяло и переворачиваясь на бок, словно пытаясь вывести эти предательские мысли из своей головы.              Господи, почему он самого себя знает так плохо, что все еще в состоянии подкидывать себе неприятные сюрпризы?              — Я что, гомик? — спросил он жалобным шепотом, прижимая одеяло к себе.              Темнота не ответила, оставив Чана наедине со своими мучительными размышлениями.              — Да ну не может такого быть, — пробормотал Чан, жалобно заскулив. — Разве я не был… нормальным? Обычным?              Женщины красивые. Соён, например. Очень красивая. У нее… ну… блин, как она выглядит? Чан может представить себе в голове образ, но разобрать его по частям и сказать, что именно ему нравится, ему безумно сложно.              Но ему нравятся женщины! Он всегда хотел жену, детей, счастливую семейную жизнь, он всегда хотел быть мужем и отцом, разве не это нормально? Разве это не говорит о нем, как о самом нормальном, самом адекватном и классическом мужчине?              Но все это буквально разбивалось об это идиотское ощущение благоговения, когда он вспоминал о том вечере, о том закатном солнце, о том, как Чанбин…              — Нет! — он вскочил на кровати, хватаясь за волосы, чтобы резкий дискомфорт вырвал его из этого приятного, но безумно смущающего воспоминания.              Он не мог быть-… он не мог! Просто не мог!              Чан вцепился в свои волосы, сжимая их до того, пока его голова не начала физически болеть. Все вокруг словно давило на него, словно стенки ящика, а один-единственный луч лунного света, прорывающийся сквозь окно, не особо спасал ситуацию.              — Я вообще верующий! — проскулил он, открывая глаза.              Первое, что он смог увидеть, когда разноцветные пятна перед его глазами перестали мигать, были вещи Чанбина.              — Да ну нет… — проскулил он, но решил, что это может сработать.              Он протянул руку и взял в руки одну из пластинок. Он помнил ее. Они слушали эти песни с Чанбином…              Он выдохнул, чувствуя, как его дыхание постепенно становится стабильным.              — Я попаду в Ад? — пробормотал он осторожно.              Нет, наверное, он действительно попадет в Ад. В любом случае, вне зависимости от того, гомосексуал он или нет. Он ведь работает на мафию, как-никак. Вряд ли он выйдет совершенно безгрешным… да и не похож он на человека, который попадет в Рай.              Он помнил, как он яростно бросался на людей, когда они выводили его, и с какой злобой он бил их лица, не испытывая никаких угрызений совести по этому поводу… за редким исключением. Наверное, он в любом случае слишком агрессивен, чтобы быть в Раю.              Он вытащил из-под рубашки потертый от времени крестик, фигура Христа на котором уже не была столь четкой и ясной, как когда-то. Он был маленьким, неброским, и сам Чан явно не был первым его владельцем. На ладони Чана он казался буквально крошечным, и все же… он был с ним. Все эти девятнадцать лет.              Пальцы Чана сомкнулись на кресте, пока он задумчиво смотрел в едва различимую стену.              Он знал, что крестик уже был на нем, когда его обнаружили в Гавани. Значило ли это, что его крестили еще его родители? Был ли у него крестный родитель? Жив ли он?..              Чан вздохнул, зажмурившись и покачав головой, отрицательно отвечая самому себе. Если бы его крестный родитель был еще жив, то он бы нашел Чана, приютил бы его, верно? В конце концов, не был ведь это какой-то случайный человек. Наверное.              — Я попаду в Ад, — уверенно сказал он, чувствуя странную смесь отчаяния и безразличия.              Действительно, Ад уже ждет его, в том или ином случае. Зачем бы ему тогда вообще волноваться о том, что ему не стало противно от поцелуя с парнем?              И все равно, этот самый поцелуй и воспоминания о нем буквально сводили его с ума. Щеки горели изнутри и снаружи, голова шла кругом, а живот словно стягивало в узлы то ли от волнения, то ли, как бы Чан ни боялся это произносить, от… удовольствия?              Нет, нет…              Чан рухнул на простыню, заглушая раздосадованный скулеж подушкой.              — Господи, за что мне все это? — проскулил он. — Неужели я действительно какой-то извращенец?..              Ну нет, нет. Он ведь не хотел переспать с Чанбином, верно? Он просто хотел помочь другу в его очень уязвимый, личный момент, хотя это и произошло немного сумбурно.              Это не было доказательством того, что он гомосексуал! Не было! Он просто был хорошим другом, честное слово!              — Я не гей! — прошипел он, сердито сжимая зубы и снова вскакивая на ноги. — Я просто хороший друг! Чанбин, может, и гей, но это ведь не заразно, верно?              А вдруг заразно? Откуда он знает?              Чан рассерженно взвыл, вцепившись пальцами в свои кудри и широкими шагами направляясь к столу. С него он схватил яблоко и вгрызся в него, агрессивно откусывая большой кусок. Он просто хотел выместить на чем-то этот беспокойный, пожирающий его изнутри клубок. И еда подходила для этого довольно неплохо.              Яблоко было кисловатым, хрустящим. Прямо как те, которые они с Чанбином ели тогда на чердаке… чердак.              Да, свежий воздух сейчас бы не повредил.              Чан опустил лестницу и поднялся наверх, открывая дверку и вылезая наружу.              Ночной ветер засвистел в его ушах, встрепав волосы и приятно обдувая его лицо. Да, это определенно было хорошим решением. Пусть этот ветер выбьет нахер все мысли о гомосексуализме из его головы.              Так было гораздо легче.              Чан сел, свесив босые ноги с краю, и снова громко вгрызся в яблоко, словно это могло хоть что-то изменить.              Было холодно, но Чан не беспокоился об этом. Он провел немало времени в Гавани, засыпая в холодном и немного сыром подвале, так что в плане температуры он не был особо привередлив.              Где-то вдалеке, как он точно знал, была церковь. Он мог увидеть блеск луны в ее кресте, хотя, возможно, он видел то, что хотел видеть сам. В любом случае.              — Господь, я грешен? — спросил он с опаской, словно ожидая что Бог действительно ответит ему на этот нелегкий вопрос.              Но Он, был ли он там или нет, никак не отреагировал. Он лишь оставил Чана наедине с пожирающими его душу сомнениями, и этому было довольно простое объяснение.              Это был не тот вопрос. Но тот самый задавать ему было как-то не по себе.              Чан вздохнул, чувствуя, что если бы он хоть раз в жизни прикасался к табаку, то сейчас было бы самое время закурить. Даже жаль, что эта дрянь не приносила ему удовлетворения.              Он оперся на руки, чтобы посмотреть на красивое звездное небо, когда его пальцы наткнулись на что-то удивительно знакомое. Боже, за что.              Он достал эту тетрадку, смотря на нее обреченным взглядом. Чанбин все-таки оставил ее на этом чердаке, ничего с ней не сделав. Скорее всего, он просто забыл. После того поцелуя он попытался сбежать так быстро, как только мог.              Чан застонал, снова хватаясь за голову. Почему, почему все вокруг него было наполнено воспоминаниями о Чанбине? Почему все воспоминания сводились к событию двухдневной давности? Почему? Они были знакомы больше года! Было ли между ними что-то, кроме того единственного случая, который не длился даже минуты?              Было, было ведь!              Они сидели тут, обнимались, смеялись над какой-то глупостью… и они были вместе на пляже. И они таскали вещи Чанбина к нему домой. А еще слушали музыку, сидя в его комнате.              Интересно, в какой-нибудь из этих моментов Чанбин уже понимал, что он… по парням?              Чан снова почувствовал, как его щеки горят, и сердито прикусил одну из щек изнутри, чтобы притупить эти мысли физической болью.              — Идиот, —прошипел он, быстро переведя взгляд вниз.              Внизу мелькнуло какое-то движение, и Чан, уловив его боковым зрением, вдруг прищурился, пытаясь понять, что это было.              Было слишком темно, а Чан был слишком слепым, чтобы обнаружить только что дернувшийся внизу объект. Да, скорее всего это был кот или крыса, но проверить все равно хотелось.              Чан сполз вниз по лестнице, оставив тетрадку на столе и взяв фонарик. Он редко его использовал, но зажигать сейчас керосиновую лампу он не хотел.              Он вышел из дома, уходя за дом и включая фонарик, освещая желтым пятном сухую колючую траву.              — Здесь кто-то есть? — спросил он осторожно.              Ответа не последовало, и Чан сделал несколько шагов вперед, только сейчас поняв, что он все еще был босой.              — Черт, — он посветил себе под ноги, чтобы проверить, что он не наступит ни в какую дрянь. — Нет, правда, кто-нибудь здесь?              Когда Чан снова поднял фонарик, он громко взвизгнул от неожиданности. Из ближайшей канавы определенно показалась человеческая рука.              — Наверняка кто-то напился и вырубился там, — проворчал он себе под нос, подходя к канаве и светя туда, где должно было быть лицо человека.              Его встретили выпученные глаза, похожие на кроличьи. У Чана снова екнуло сердце, но он довольно быстро узнал владельца этих глаз:              — Минхо? — недоумевающе спросил он.              Тот поморгал, пытаясь избавиться от последствий яркого света прямо себе в лицо, и сел. С этого ракурса он казался словно сидящим в могиле.              — Вроде того, да, — ответил он, потирая глаза. — А что, что-то не так?              — Ну, на самом деле да, — Чан осветил фонариком всего Минхо. Он лежал в местами порванной одежде, словно сбежал от кого-то и сейчас прятался. Но лицо его было абсолютно спокойно. — Что ты тут делаешь?              — Лежу. Мне надо было немного перевести дух, — негромко ответил Минхо, не меняясь в лице и лишь устремляя взгляд в небо. — А ты что не спишь?              Чан выключил фонарик, чтобы тоже посмотреть на небо.              — Да так. Некоторые мысли не дают покоя, — ответил он.              Минхо вздохнул, судя по звукам, устраиваясь на грязной холодной земле поудобнее.              — Мне тоже надо было обдумать все произошедшее, — сказал он негромко. — Так что можем подумать вместе.              — Прямо здесь, на голой земле? — пробормотал Чан с сомнением в голосе.              — Я не думаю, что я сейчас смогу сдвинуться куда-нибудь, — признался Минхо каким-то разбитым тоном. — Ты… побудешь со мной, Чан?              Чан перевел взгляд обратно на него, чувствуя странную неловкость и… испуг в словах Минхо. Казалось, это был вовсе не тот самодовольный паренек, которого он видел до этого. Но, каким бы Минхо ни предстал перед ним сегодня, он нуждался в Чане.              Чан не знал, почему, но он кивнул:              — Конечно. Все равно не спится.              Он лег спиной на землю, снова посмотрев на яркое звездное небо. Ночь была ясной, она не лежала тяжелым одеялом, а была скорее элегантно наброшенным покрывалом, которое использовали, чтобы закрыть смущающий общий вид остров Дзёдоси от всех остальных.              Чан прикрыл глаза, вдыхая столько ночного холодного воздуха, сколько мог. Это его успокоило. Казалось, именно это ему и было нужно. Влажная земля словно сцепила его тело обратно с землей, не давая ему горячиться и думать о всякой ерунде.              Наверное, это было что-то вроде медитации.              И в тот момент, когда Чан почти задремал под успокаивающий шелест листьев и далекие удары волн о берег, он вдруг услышал еще один звук. Крошечный, почти неслышный. Он даже подумал, что ему просто показалось.              Но звук повторился, и он был громче. Это действительно был жалобный, неловкий всхлип.              Чан поднялся на локтях, посмотрев на лицо Минхо. Оно не казалось каким-то серьезно изменившимся, но его глаза были полны слез, от чего они казались стеклянными, а его губы едва заметно подрагивали.              Чан поднял брови, осторожно присаживаясь на краю канавы и с опаской рассматривая его.              — Что произошло? — спросил он.              Губы Минхо приоткрылись, и он шумно вдохнул воздух, который прерывисто вырвался из его горла примерно через пару мгновений после того, как он попытался восстановить дыхание.              — Там… д-долго объяснять, — запинаясь, произнес он, вытирая глаза ладонью.              Чан осторожно вытащил из нагрудного кармана носовой платок и протянул его Минхо, чтобы он не затаскивал грязь себе в глаза. Тот благодарно кивнул и промокнул глаза, но это мало помогло.              — Да, понимаю, — пробормотал Чан. — Но, если тебе нужно выговориться, я могу просто послушать. Ты знаешь, я не буду тебя судить… наверное.              Минхо снова всхлипнул, съеживаясь, словно пытаясь стать еще незаметнее.              — Он… я думал, что… ну… — он пытался что-то произнести, но его голос был сбитым, словно что-то душило его. — Н-нет, извини… слова в горле застряли…              — Да, все в порядке, я понимаю, — кивнул Чан. — Пошли ко мне. Я тебе хотя бы воды налью. Ничего крепче не держу, к сожалению.              Минхо посмотрел на него большими остекленевшими глазами и внезапно снова заплакал, что, сказать честно, поставило Чана в очень-очень дурацкое положение. Он не знал, что он должен ответить, должен ли он помочь Минхо подняться на ноги…              Но Минхо сам протянул Чану руку, и тот помог ему подняться, почти сразу оперев его о свое плечо.              — Пошли, горе ты мое, — проворчал Чан, потащив его к своему дому. — Ты не ранен?              — Рука болит, — проскулил Минхо в ответ.              — Ужас какой, — пробормотал Чан, закинув его, вроде бы, здоровую руку на свои плечи, чтобы тащить его было удобнее. — Блин, у меня дома дай бог йод есть…              — Не думаю, что… — Минхо сделал снова рваный вдох. — …что она повреждена… просто больно… к утру пройдет.              — Ты уверен, приятель? — скептически спросил Чан, дотащив его до двери и открывая ее. — Выглядишь так, будто тебя собаки подрали.              Минхо нервно рассмеялся, не прекращая плакать, и Чан невольно вздрогнул, с опаской покосившись на него.              — Ну, в каком-то роде… — он вытер нос платком. — Знаешь, ты частично прав…              — Господи, — пробормотал Чан, сажая Минхо на кровать. — Давай, сиди тут и приходи в себя. Я тебе воды принесу.              Он потянулся к спичкам и зажег свечу, чтобы разглядеть Минхо получше. И… наверное, лучше бы он не делал этого, наверное.              Руки его были испачканы подсохшей кровью.              — Минхо, — осторожно спросил Чан, сглотнув. — Это… это ведь не твоя кровь, да?              Минхо поднял свои ладони и посмотрел на них ужасе, нервно выдыхая, словно только сейчас увидел это. Он судорожно попытался вытереть руки об одежду, но довольно быстро снова начал плакать, бессильно хватаясь за подол своего пальто.              — Ладно, неважно, — пробормотал Чан, наливая в кружку воды и протягивая Минхо, буквально самостоятельно напоив его, потому что руки и губы Минхо тряслись слишком сильно.              — Это… это правда не совсем то, что ты думаешь… — ответил тот почти жалобно, но, по крайней мере, он уже мог нормально отвечать на вопросы.              — Я думаю, что ты влез с кем-то в драку и зашел слишком далеко, честно говоря, — вздохнул Чан, помогая ему стащить с себя тяжелое пальто.              На шее Минхо был заметный красный отпечаток, заставивший Чана вздрогнуть.              — И насколько я прав в своем предположении? — уточнил он, не особо хотя слышать ответ, но нуждаясь в нем просто для подтверждения своих догадок.              Минхо прижался к стене, обнимая ту же подушку, которую еще считаные минуты назад обнимал Чан. Он сделал еще один резкий вдох и просипел на повышенных тонах:              — Он… я думал, он просто ударит меня! Я не успел… я не успел уйти до того, как он понял, что я… ну, парень… но такое уже случалось!              Чан кивнул, не особо понимая, о чем говорит Минхо, но догадываясь. Минхо упоминал, что он уже прятался от какого-то моряка, потому что тот принял его за девушку и угостил его напитком. Видимо, это был основной его способ пропитания помимо мелкого воровства.              — А он… прижал меня к стене… — Минхо заскулил, хватаясь за голову. — …он просто решил, что в любом случае… ну… сделает это…              Чан выдохнул, чувствуя, как у него буквально заболело сердце. Может, Минхо и не был ему близким другом, но слышать о чем-то подобном было больно, даже если это был совершенно чужой человек.              Он что-то слышал о том, что люди не хотят прикосновений после подобного ужасного опыта, но на всякий случай все равно придвинулся ближе, инстинктивно попытавшись утешить Минхо похлопыванием по плечу.              Но он сумел остановить свою руку в воздухе, решив, что не хочет давить на Минхо.              Тот же отпил еще немного воды из кружки и прошептал:              — …там рядом… была бутылка… я подумал, что если я просто попытаюсь отбиться, то я смогу… ну, не знаю, ударить его в пах… это даст мне немного времени, чтобы сбежать… — Минхо словно оправдывался, он как будто боялся, что Чан что-то сделает с ним, если он не успеет доказать, что все произошло случайно.              — Минхо, я верю, что ты не хотел просто причинить ему боль, — быстро заверил его Чан. — Ты… ты просто защищался. Верно?              Минхо кивнул, громко всхлипнув.              — Но я… я… перестарался. Знаешь, я не особо думал о том, чтобы быть осторожным, — его голос все еще дрожал, но слова складывались в полноценные предложения, что радовало. — И… знаешь, розочка от бутылки… довольно опасное оружие… он, кажется, умер.              Чан нервно выдохнул, все же не сдержавшись и похлопав Минхо по плечу топорным, но искренним движением.              — Это ужасно, — пробормотал он, не особо зная, что говорят в таком случае. — Но главное, что ты в порядке. Ты не порезался?              — Немного, — Минхо закатал рукав, показав небольшую царапину. — Ты что-то говорил про йод, верно?       

      

***

             Чан проснулся уже поздно утром, увидев лишь Минхо, который сидел перед небольшим мутным зеркалом и смотрел на свое отражение, думая о чем-то.              Все эти события действительно помогли ему забыть о том, что разъедало его разум изнутри последние пару дней, это было приятной частью… но не такой ведь ценой.              — Ты как? — сонно спросил он, поднимаясь на локтях.              — Сойдет, — пробормотал Минхо, нахмурившись. — Спасибо, что не оставил меня в канаве. Я бы понял, если бы ты так и поступил.              Чан вздохнул, отмахнувшись:              — Да ладно тебе, я ведь не монстр. Тебе стало получше? — он не знал, имел ли он в виду опухшие от слез глаза или забинтованную руку. Возможно, и то, и другое.              Минхо помотал головой.              — Мне всю ночь казалось, что меня сейчас вырвет, — признался он. — Чувствую себя так мерзко. Словно… словно он все же сделал это, понимаешь?              Чан кивнул, хотя и знал, что он, к счастью, никогда не сможет понять этого до конца.              — Чан, ты не против, если я устрою тут у тебя небольшую цирюльню? — спросил Минхо, посмотрев на него.              — Внезапно, — буркнул Чан.              — Хочу отрезать все это, — объяснил Минхо, указав на свои отросшие волосы, которые и делали его так сильно похожим на девушку. — Не могу так больше. Хочу, если уж и подкатывать к парням, то делать это… будучи самим собой.              — Так ты делаешь это не только для пропитания? — переспросил Чан немного бестактно. — Извини. Делал.              — Ну, скажем так, мне же надо было к этому как-то прийти, — пожал плечами Минхо. — Так что да, сейчас, наверное, не лучший момент о том, чтобы это обсуждать, но я, вроде как… по парням. Скрывать это я не вижу особого смысла, особенно сейчас.              — Понятно, поговорим об этом как-нибудь потом.              Чан вздохнул, протягивая ему газету.              — Чтоб обрезки все собрал и выкинул. Мне тут волосы твои не нужны по всему дому.              Минхо слабо улыбнулся, взяв газету в руки и доставая из-за кармана штанов небольшой складной нож с потертым, уже немного поржавевшим лезвием.              — Я буду аккуратен, — пообещал он. — Спасибо, Чан. Ты… наверное, ты хороший друг. Не знаю, могу ли я тебя так называть.              — Не вижу никакой причины, по которой мы не должны считаться друзьями, — улыбнулся Чан, все-таки похлопав его по спине. — Удачной стрижки, я пошел.              

***

             Одного Чан все-таки не предусмотрел. Они с Чанбином почти не виделись после того, как тогда он ушел после этого неловкого поцелуя… и их встреча была неизбежна.              Как Чан должен вести себя? Так, словно ничего не произошло? Или, может, Чанбин будет вести себя ужасно смущенно, Ёнджун или Соён это заметят, и Чану будет глупо притворяться, что он не понимает, что произошло?..              Как сложно, ужасно сложно…              Чан нервно попытался пригладить волосы пальцами, хотя, честно говоря, это было бесполезно. Он казался самому себе сейчас таким неопрятным. Может, потому что он не выспался.              Он подошел к поместью семьи Со, и что-то заставило его пойти в обход, на задний двор. Что-то тянуло его туда, даже если он не очень понимал, что именно.              Чан обошел забор и толкнул калитку, проверяя, заперта ли она. Та неловко скрипнула и открылась… что, на самом деле, было не так уж хорошо. Чанбин обычно запирал калитку, когда при ее помощи покидал дом и возвращался незамеченным…              Ладно, Чан придавал этому слишком уж большое значение. Может, Чанбин просто забылся или торопился…              Чан вошел внутрь, и почти сразу же снова взвизгнул, обнаружив за забором самого Чанбина.              — Боже, предупреждать ведь надо! — возмутился он.              — А вот чтобы знал, как нервы портить, — фыркнул Чанбин в ответ. — Ладно, если серьезно, то я просто хотел… чтобы мы встретились наедине.              Чан выдохнул, снова резко вспомнив о том, что именно произошло между ними в последнюю встречу.              — Ёнджун и Соён не должны узнать об этом, верно? — пробормотал он смущенно.              — Ни в коем случае! — прошипел Чанбин, краснея, как омар. — Особенно Ёнджун! Он нам обоим жизни не даст, если узнает…              — Все, знаю, знаю… — Чан отвел взгляд, снова чувствуя эту накатившую волну смущения. — Ты же не думаешь, что я дурак, да?              — Не сомневаюсь, — Чанбин вздохнул, положив руки на плечи Чану. — Не то чтобы я тебе не доверяю, просто… я сам боюсь, что мы будем вести себя, как идиоты, понимаешь? Что я буду вести себя, как идиот! Не хочется тебя подвести…              Чан посмотрел на него и невольно усмехнулся, увидев его забавное смущенно-обеспокоенное лицо. Наверное, Чанбин волновался об этом куда больше, чем Чан за последние пару дней…              — Чанбин, все будет хорошо, — заверил его Чан. — Но давай на всякий случай придумаем неловкую историю, в которой можно будет… признаться, понимаешь?              — Я застукал тебя целующим портрет Сэй Сёнагон на обложке книжки, которую ты так и не вернул Соён? — ляпнул Чанбин, ухмыльнувшись.              — Придурок, — фыркнул Чан. — Ладно, это забавная шутка, признаю. Можно будет ее и сказать… только вот не знаю, убьет ли меня Соён за то, что я так и не вернул ей «Записки у изголовья».              — О, поверь, она убьет, — ответил Чанбин с хитрой ухмылкой. — Я планирую спустить на тебя всех собак.              — Ужас, и как же я буду дружить с тобой после этого? — в шутку возмутился Чан.              — Долго, Волчонок. Чертовски долго.              

***

             — Разумеется, никто после того случая так и не явился, — завершил свой рассказ Ёнджун, который проводил последние пару дней в компании своего отца и его ближайших коллег. — Было бы глупо полагать, что задержать и напугать одного несчастного калеку приведет к тому, что сам босс Терьеров свяжется с нами, — пожал он плечами. — Но таков уж приказ начальства, а мы, в конце концов, лишь его блеклые пешки…              — Говоря о блеклых пешках, — скучающе протянул Чанбин. — Пока ты тут распинался, я уже минуты три назад сделал свой ход…              — Шесть минут назад, — поправила его Соён. — У меня тут часы.              — Меня вообще кто-нибудь слушал? — возмутился Ёнджун. — Я, вообще-то, специально для нас узнавал, как продвигается дело по наркоторговле, неужели вам не интересно?              — Мне интересно, — встрял Чан, подняв глаза от бумаг, которые ему под шумок подсунула Соён. — Только вот, получается, неизвестно, что случилось с тем парнем, которого мы тогда поймали, да?              — Ой, Клык, ты вообще молчи, — отмахнулся Ёнджун. — Тебя интересует самая скучная херня.              — Действительно, какая мелочь. Человеческая жизнь, — буркнул Чан. — Буду надеяться, что он остался жив, а то его призрак будет преследовать меня до конца моих дней.              — А вот меня с него прямо передергивает и с живого, — поморщился Ёнджун. — Такой весь противный, в сыпи какой-то… неудачная помесь человека и гриба.              — Ну, мы то, что мы едим, видимо, — пожала плечами Соён. — Только вот мне пришлось вместо вас отчитываться перед господином Со за то, что у меня в столе обнаружились вещества.              — Извини, — в унисон ответили все трое, на что Соён громко фыркнула.              — Да мне-то плевать, а вот бочонок безумно парится о том, чтобы невеста его сына была безупречна, — она закатила глаза раздраженно, — Может, курить начать? Говорят, зубы от этого желтеют и голос садится. Поди отстанет.              — Твой отец будет валяться в обмороке, — равнодушно отметил Чанбин.              — Ну и пусть, — отмахнулась Соён. — Сами нам помолвку состряпали, пусть сами и разгребают. К сожалению, мы с тобой хорошо дружим, а то я бы уже задумалась над тем, чтобы убить тебя.              Чанбин ухмыльнулся, как будто это было чрезвычайно забавной шуткой. Чан лишь неловко поежился. Ему оставалось лишь надеяться, что у Соён просто выдался тяжелый день, от чего ее юмор и стал столь… смелым.              — А насчет своего придурка не переживай, — ответил Ёнджун, лениво растягиваясь на подлокотнике дивана. — Ну не убили же его, в самом деле.              — Кто знает, кто знает… — пробормотал Чан. — А какие у нас следующие указания по этому делу?              — Пока ничего нет, — помотал головой Ёнджун. — Но, вроде как, они притаились. Вряд ли они откажутся от такого лакомого кусочка, как территория Мастиффов, но пока что это не наша забота.              — По идее, надо в Гавань идти и узнавать по этому поводу, но начальник приказу не давал, а значит сидим на заднице ровно, — пожала плечами Соён. — Хотя, если Клык что-нибудь знает, никто не может остановить его от того, чтобы доставить эту информацию нам.              — Ну, я бы мог заняться расследованием, но я плохо понимаю, куда копать, — признался Чан. — Хотя, знаю я одного человечка, который может знать что-нибудь...              — Что, море зовет? — фыркнул Ёнджун. — Домой хочется?              — Не говори ерунды, — отмахнулся Чан. — Я вообще не хочу туда возвращаться, разве что, может, поплавать и на маяке посидеть. Но если господин Со даст приказ, то я буду готов за это взяться.              — Я господин Со, и я приказываю тебе не париться по этому поводу, — зевнул Чанбин, лениво пододвигая ладью и преграждая путь ферзю Ёнджуна.              — Слушаю и повинуюсь, — хмыкнул Чан. — Сейчас бы поплавать…              — Какое плавать, ты рехнулся? Замерзнешь, заболеешь, сдохнешь, — возмутился Чанбин. — Не напарник, а жук-плавунец.              — Не напарники, а ворчливая супружеская пара, — поддразнил Ёнджун.              — Заткнись, — огрызнулся Чанбин.              Чан хихикнул, отводя взгляд, чтобы спрятать розовые щеки. И он мог поклясться, что Чанбин тоже засмущался.              — Горячим бульоном лечить меня все равно придется не тебе, Бинни, — ухмыльнулся он. — К тому же, я довольно закаленный. Вчера вот босиком ходил по холодной земле, и хоть бы что.              — Какого черта ты ходил по холодной земле босой, придурок? — проворчал Чанбин.              — Надо было, — расплывчато ответил Чан, когда вдруг вспомнил о том, что тетрадка Чанбина все еще лежала у него на чердаке.              Надо будет как-нибудь незаметно спросить у Чанбина, что же ему все-таки с ней сделать.              Они с Чанбином переглянулись, и тот неловко нахмурился, словно тот комментарий про «супружескую пару» задел его.              — Или ты бы возился со мной, если бы я заболел? — спросил Чан негромко, явно не ожидая никакого ответа, кроме красных ушей Чанбина.              — Разумеется, — проворчал тот, отвернувшись. — Ты ведь мне не чужой человек, все-таки, я бы как минимум волновался.              — Мило, — фыркнул Ёнджун. — И все-таки, Чанбин, я, кажется, у тебя впервые выигрываю. Причем по-крупному.              — Чего?! — воскликнул Чанбин, посмотрев на доску. — Шах?..              Чан знал, что Чанбин впервые так крупно продул неопытному игроку Ёнджуну из-за того, что сильно смущался и переживал насчет тех событий, но доказательств у него не было. И почему-то эти мысли вызывали в его душе какие-то теплые чувства, которые он с такой горечью пытался отрицать вчерашней ночью, но так охотно принимал сегодня, когда смотрел на Чанбина.              — Соён, ты видела, как я его? — похвастался Ёнджун.              — Видела, видела. Удивительно, учитывая, что трещал ты больше, чем работал. Чанбин, сдаешь позиции, нам нужно пару партий, чтобы держать тебя в тонусе.              Чанбин не ответил ей, и Чан воспользовался тем, что у Ёнджуна и Соён завязалась какая-то беседа, чтобы подсесть к нему и спросить:              — Бин, что делать с твоей тетрадкой? Ты так и оставил ее у меня.              — Да хоть сожги, — пробормотал Чанбин. — Просто с глаз моих ее долой, умоляю. Можешь оставить у себя, как сувенир, только не читай ее.              — Как скажешь. Но я ведь пообещал, что больше не буду читать, — напомнил Чан. — Неужели ты не доверяешь моему обещанию?              — Твоему обещанию я доверяю больше всего, Волчонок, — поддразнил его в ответ Чанбин, и довольно теплая улыбка наползла на его губы.              

***

             Чан вернулся домой, и, сказать честно, немного расстроился, уже не увидев там Минхо. Но он понимал, что его приятель просто постригся, передохнул и отправился дальше, словно бродячий кот, который не признает хозяином никого в этом большом мире.              Всего лишь несколько встреч, и все же, Чан привязался к этому странному парню. Он переживал за него.              На самом деле, история его звучала так трагично и отчаянно, когда Чан пытался прокрутить ее в голове, что он уже начал корить себя за недостаток сочувствия. С самого начала гонимый обществом, Минхо нашел сомнительный и рискованный источник пропитания, из-за которого чуть ли не ежедневно унижался, и привело это к тому, что ему пришлось совершить убийство, чтобы избежать страшной участи.              Чан поймал себя на мысли, что не готов осуждать Минхо за его поступок.              Зверь, пойманный в капкан, готов отгрызть себе лапу, лишь бы избежать смерти. И никому не придет в голову его за это судить.              Даже если лапа была отгрызена не самому зверю, а его обидчику.              Чан подошел к зеркалу. На полу под ним все же валялось несколько темных клочков, но Чан собрал их и выкинул, не придавая этому особого значения.              На столе под окном его ждала удивительно трогательная композиция: несколько свежих, вкусно выглядящих яблок, остывшая булочка с бобами, обернутая в кусок газеты, до боли знакомая деревянная бусина и записка.              «Однажды мы еще встретимся. А пока что я просто пойду, куда меня поведут ноги.       Спасибо за все, Чан. Ты действительно спас меня в эту ночь, хотя, скорее всего, тебе так не кажется. Но эти часы могли стать для меня последними, а канава та могла стать моей могилой.       И пожалуйста, не смей возвращать мне бусину, если ты не будешь просить у меня помощи. Оставь ее до лучших времен. Ненавижу быть привязанным к местам и людям даже долгом.

      До встречи,

      Твой новый друг Кролик.»

             

***

             «Частенько вспоминаю о том, как именно я воспринял эту ужасную, шокирующую для меня тогда информацию о том, что я могу быть не таким уж «нормальным», как мне всегда казалось. Сказать честно, принятия как такового все еще не было, я все еще порой чувствую отвращение и к себе, и к своей натуре, и к своим чувствам… хотя сложно представить что-то более светлое, чем мою любовь к тебе.              Я весьма охотно был готов принять любого, но, когда видел то же самое в себе, ненавидел себя так сильно, что был готов закончить все здесь и сейчас. Лицемерно, наверное? Что ж, если это лицемерие вредит лишь мне одному, стыдиться мне нечего.              Можешь поругать меня за эти слова. Я знаю, как ты любишь делать это, милый. Не лишай себя такого редкого удовольствия, как отчитать меня.              Да, кстати… я подумал, что, когда мы встретимся вновь, я обязан буду познакомить тебя с Кроликом. Он вовсе не такой самовлюбленный придурок, каким ты его, должно быть, помнишь. Он, сказать честно, сыграл не последнюю роль в том, как честно и открыто я говорю тебе о своей любви.              Позволь же мне вновь напомнить тебе, что я сильно тебя люблю. И я не прекращу говорить это. Я не прекращу думать, что эта любовь настоящая, даже если она глубоко греховна.              Никак не могу понять, как единственное чувство, которое заставляет меня чувствовать себя умиротворенным, может быть таким осуждаемым.              Но знаешь… мы с тобой не вдвоем против целого мира.              Мир не враждебен. Он порою пугает меня, но я безумно сильно хочу его тебе показать. Мы с тобой обязаны посмотреть его вместе, ты ведь помнишь?              

Верно жду наше путешествие, ведь гордо назвался твоим спутником.

Твой Волчонок.»