ROT

      Сияющие от чистоты остроносые ботинки с небрежно завязанными шнурками, явно новые. Бархатный темно-зеленый пиджак, накинутый на плечи так, словно владелец принципиально отказывался продевать руки в рукава. Стрелки на брюках прямые, подчеркивающие длинные узкие ноги. Рубашка кремового оттенка, рукава закатаны выше локтей, а верхняя пуговица расстегнута. Галстук висит свободной петлей, заваливаясь на бок. Глаза игриво сощурены, а на губах эта наглая, чрезмерно уверенная усмешка.              — Смело с твоей стороны разгуливать в таком виде. Неужели никто не учил тебя, что агент должен быть незаметным и сливаться с окружением? Или, может, все Гончие одеваются, как актеры в театре? — произнес Чан, привлекая внимание своей цели.              Юноша обернулся, ухмыльнувшись и посмотрев на него немного надменно:              — К сожалению, Мастиффов не учат, как правильно одеваться и вести себя в приличном обществе. Так что, возможно, частично ты прав, Гончие так и одеваются. Но тебе не понять.              — О, вот как мы заговорили, — Чан опустил руку на кобуру на поясе. — Тебе не кажется, что ты обнаглел с нашей последней встречи, Кролик?              Повисла напряженная тишина. Три секунды. Четыре. Пять. Усмешка на губах Минхо становится только нахальнее, и Чан, не выдерживая, тоже фыркает, после чего оба они прыскают со смеху, отводя взгляд.              — Господи, это никогда не перестанет быть смешным, — просипел Чан, вытирая глаза тыльной стороны ладони между смешками.              — Согласен, восхитительно, — Минхо подошел к нему и пожал протянутую руку с размаха, как старинный приятель. — Ты стал куда убедительнее в своем образе, скоро тебя даже будут бояться, Волчонок.              — Я все еще жалею, что дал тебе узнать об этом прозвище, — вздохнул Чан, все еще улыбаясь. — А если серьезно, не думал носить что-нибудь более неприметное? Ты же не бессмертный.              — Ах, но как тогда все вокруг поймут, что я впервые за всю жизнь разбогател? — притворно возмутился Минхо, прижимая руку в черной аккуратной перчатке к сердцу. — Ты требуешь невозможного.              — Твоя правда, — хмыкнул Чан. — Ладно, веди, показывай свою новую лачугу.              Минхо провел его через короткий путь, проходящий по Гавани, и они уткнулись в небольшой, довольно жалобно выглядящий домик; чуть-чуть больше, чем та «будка», в которой жил сам Чан.              — Мое первое честно занятое жилье! — с гордостью заявил Минхо. — Тут немного не прибрано, не обессудь. Были дела и поважнее.              Чан поднялся на невысокое крылечко, с любопытством осматриваясь вокруг. Разумеется, на стареньком плетеном стуле, стоящем слева от двери, уже свернулась калачиком какая-то бродячая кошка, безмятежно мурча.              — Выглядит уютно, — сказал он, когда заглянул внутрь.              Минхо оставил обувь у порога, и Чан поспешил сделать то же самое, прежде чем пройти в комнату. Хозяин дома сразу же поспешил налить в два стакана жидкость темно-красного цвета. Чан хотел было возразить, но Минхо прервал его:              — Это суджонгва, там ни капли алкоголя, — сказал он. — Я купил его в моем любимом трактирчике. Угощайся, я настаиваю.              — Ладно, не буду испытывать твое гостеприимство, — усмехнулся Чан, садясь на низкий узкий диванчик с нелепыми резными подлокотниками и взяв себе стакан. — За новоселье?              — И за мою новую, лучшую жизнь! — Минхо чокнулся с ним и сделал крупный глоток, после чего начал радостно рассказывать. — Я почти сразу попал в компанию сына босса. И этот сынок… ну, такой. Симпатичный.              Минхо опустился в кресло и положил ноги на столик, довольно растягиваясь, как кот на солнышке.              — Мне кажется, он тоже по парням, — пробормотал он, задумчиво наклонив голову. — Но я не уверен. Еще думаю по этому поводу. А у тебя как дела?              Чан ответил ему неуверенным мычанием, прищурившись и наклонив голову.              — Вообще сносно, — пробормотал он. — Дотянул свой японский до уверенного разговорного, немного продвинулся по карьерной лестнице. Начал получать более серьезные задания… — он скривился, вновь подумав, что это не самое приятное изменение в его жизни. — Ну да ладно.              Он сделал большой глоток напитка, неуверенно теребя между пальцами кое-как завязанный галстук.              — Это все понятно, а жизнь-то как? — фыркнул Минхо. — Не виделись же кучу времени, а ты только и знаешь, что японский да карьера.              — Все по-старому, — пожал плечами Чан, наклоняясь вперед, чтобы сесть поудобнее, раздвинув колени. — У меня ж нет особо жизни помимо работы. Ты один из моих немногих друзей помимо коллег.              — Ну так давай про коллег, — настоял Минхо, потянувшись и взяв из тарелочки на столике кусок яблока. — Про твоего… этого… как его там…              — Чанбина? — неловко предположил Чан. — Ну… каждый день видимся, как родные уже. Последние дня три он вообще только у меня и ночевал. Да я только и рад… наверное…              На самом деле на сердце от этих размышлений было неспокойно. После всех тех событий Чан так и не смог до конца разобраться, что же он чувствует к своему лучшему другу. Он все-таки склонялся к тому, что это были романтические чувства, но думать об этом дольше, чем пару-тройку минут, было очень некомфортно.              — Э, так что ж ты не сказал, что ты из наших? — фыркнул Минхо, прищурившись. — У тебя сейчас такие красные уши.              Чан в ужасе прикрыл красные уши ладонями, чувствуя, как весь горит, и жалобно проскулил:              — Ну почему сразу из «ваших»?! Н-не обязательно ведь…              Минхо расплылся в коварной ухмылке, наклонившись к нему:              — Да что уж, не смущайся ты так, все свои, — сказал он самодовольно. — Дымчатый никому не скажет ни слова, верно?              Кот радостно мяукнул, задрав хвост, когда Минхо похлопал его по задней части спины. Чан застонал, хватаясь за волосы и медленно стекая вниз по дивану.              Минхо фыркнул, нависнув над ним:              — Не пидоры так не краснеют, когда их спрашивают об этом, — заметил он язвительно. — Так что не делай вид, что не имеешь к этому никакого отношения.              — Там все сложно, — пробормотал Чан несчастным тоном. — Я все еще, вроде как, надеюсь, что это можно как-то переболеть, перебороть…              — Перебороть? Ну, дерись, а я посмотрю, — Минхо хмыкнул, плюхнувшись рядом с ним на диванчик. — Весьма любопытное зрелище.              Чан покосился на него недовольно, но все же сел обратно на диван, вновь уставившись на свои колени:              — Да знаю я, что это вряд ли возможно, — пробубнил он почти обиженно. — Но ты же сам понимаешь, всю жизнь я слышал одно, а чувствую… совершенно другое. Даже ходил молиться по этому поводу, чтобы… прошло.              Минхо рассмеялся, чуть не раскашлявшись:              — Нашел, кому свои терзания доверять! Уж кому-кому, а ему-то точно плевать, с кем ты хочешь спать! — он вытер глаза тыльной стороной ладони. — Серьезно, Волчонок, это же не какая-то зараза. Матушка у меня была вполне по мужчинам, отец, судя по тому, что обрюхатил ее, был по женщинам, а я все равно вышел пидором, это не от чего не зависит.              — Откуда ты знаешь? — буркнул Чан, сморщив нос. — Звучит это как какое-то отклонение. Знаешь, как шесть пальцев на руках. Не должно так быть.              — Ну и забей, — отмахнулся Минхо. — Что ты сделаешь с тем, что тебе приглянулся парень, а не пышногрудая красотка? Эти… ну, которые нормальные, сами говорят, что сердцу не прикажешь, но игнорируют, что и у нас есть сердца, как бы высокопарно это не звучало.              — Ну… наверное, да, — пожал плечами Чан неуверенно. — Для меня Чанбин в любом случае в разы обаятельнее и прелестнее любой женщины…              — А я вот помню его довольно страшненьким, — задумчиво протянул Минхо. — Мне показалось, что он похож на маленького кабанчика.              — Неправда! — возмутился Чан. — Он не страшненький. И… он больше похож на крольчонка, чем на кабанчика.              — Это была проверка, ты прошел, — небрежно отмахнулся Минхо. — Так что, ситуация стандартная, полагаю? Хотел проверить, гей ли ты, поцеловал друга, а потом как-то и захотелось еще раз?              Чан сморщил нос сконфуженно, отведя взгляд и пытаясь игнорировать горящие от смущения щеки.              — Не умничай, — проворчал он. — Ну да, было дело. Он захотел проверить, а я… не отказался. Давно еще дело было, еще до того, как ты ушел…              — И что ты, все это время себя маринуешь? — с какой-то жалостью в голосе спросил Минхо. — Ну что за мазохизм. Ему, что ли, не понравилось?              — Да вроде и понравилось, и мне понравилось, но… это же не повод… — Чан хотел сформулировать мысль адекватно, но сдался и отмахнулся. — В общем, забудь.              — Ну уж нет, — Минхо встал и подошел к нему, нависая. — Мне нужно знать подробности. Ему понравилось? Вы же не стали общаться хуже после того инцидента?              — Хуже не стали, но неловкости между нами стало явно больше, — пробормотал Чан сконфуженно. — Знаешь, все равно так или иначе упоминаем это в разговорах, и… и так неловко.              Минхо продолжал нависать над ним, задумчиво сверля взглядом.              — Может тогда… вам поговорить нормально об этом? Не думал? Обсудить, подумать, может… не знаю, снова поцеловаться? Не знаю, как вы там проблемы решаете.              — Так ты сам-то, когда последний раз обсуждал что-то? — проворчал Чан в ответ.              — Тут ты прав, — не стал спорить Минхо. — Но что тебя останавливает? Тебе все понравилось, ему все понравилось, друзьями после поцелуя вы быть не перестали, он гей, ты гей, не вижу никаких сигналов против.              — Ты тоже гей, но это же не значит, что мы с тобой прекрасно совместимы, — возразил Чан, поднимая на него уставший взгляд. — Не хочу я. Неловко мне. Не подойду же я со словами «ну, мы год назад целовались, может, повторим?» или вроде того, ну побойся Бога.              — Было бы кого бояться, — отмахнулся Минхо, снова падая в свое кресло. — Сложно все у вас. Я, как только вижу, что у парня хоть немного интерес к своему полу есть, сразу же на него накидываюсь, а у тебя прямо под боком все, а ты все вокруг да около ходишь.              — Да не хожу я никуда… — Чан неловко подергал галстук. — Просто… ну не все такие смелые в этом плане, как ты, знаешь.              — Это все просто отговорки, — Минхо налил себе еще темно-красной приятно пахнущей жидкости и отпил. — Не придумывай. Просто скажи, что боишься, и все.              — Ну боюсь! — возмущенно фыркнул Чан. — Боюсь! И что с того? Что-то от этого поменяется, если я признаю это?              — А черт тебя знает, — Минхо наклонил голову, задумчиво смотря на него. — Слушай, честно, я б на твоем месте хотя бы поговорил об этом. Как по углям ходить вокруг этой темы тоже так себе удовольствие, разве я не прав?              Чан нахмурился, проворчав что-то в ответ, но не был готов заявить, что Минхо ошибался. Наверное, честный разговор бы не повредил… в конце концов, прошел уже год.              — Не знаю, — честно признался он. — А вдруг он из-за этого… ну, запрется в себе… перестанет со мной общаться…              — До этого не перестал? — перебил его Минхо.              — Не перестал, — неловко пробормотал Чан.              — Ну вот и не ной, — Минхо отмахнулся. — Просто поговори с ним, а то морозишься хуже некоторых моих пассий, ну куда это годится.              Чан вздохнул, неуверенно покосившись на проходящего мимо его ног рыжего кота, который с интересом его обнюхивал.              — Я не знаю, — честно признался он, после чего перевел тему. — А как ты сам понял, что ты… ну… гей?              Минхо задумчиво прищурился, наклонив голову и смотря куда-то вдаль:              — Знаешь, иногда ты просыпаешься, и слышишь в ухе шепот, который говорит тебе что-то вроде «шлепни по заднице того красавчика»? — фыркнул он.              — Да ну тебя, я же серьезно, — возмутился Чан, ставя все еще наполовину полный стакан на столик. — Как ты вообще так спокоен насчет этого? Я себе чуть все волосы не выдрал, пока не примирился с этим, и все равно еще передергивает, а тебе… только боа из перьев не хватает.              Минхо ухмыльнулся, вновь потянувшись.              — Да я просто никогда не мог представить себя с женщиной. Даже не думал об этом. Грубо говоря, я всегда знал, что женщины меня не привлекают, а с возрастом несколько уточнил свои пристрастия, — протянул он лениво. — Да и чего мне бояться? В Бога я не верю, семьи у меня нет. Разочаровывать некого.              Чан неловко вздохнул, но решил не говорить еще и про Бога. Там все было почти так же сложно, как и с Чанбином. Хотя, в целом, их с Минхо ситуации были во многом схожи.              — А побоев бояться? — возразил он неловко.              — Ну, куда без этого, — пожал плечами Минхо. — Зато не скучно. Каждый день как новая игра, понимаешь?              Чан неуверенно промычал что-то в ответ, подпирая щеку кулаком.              — Да у тебя больше яиц, чем у не геев, — пробормотал он с оттенком уважения. — Честно скажу, я тобой даже восхищаюсь в каком-то роде.              Минхо хмыкнул с легким смущением, убирая волосы с лица.              — Да, спасибо, знаю, — ответил он самодовольно. — Но и у тебя все с этим тоже неплохо. Я, сказать честно, даже какое-то время переживал, что ты на меня набросишься с пушкой, когда узнаешь, что я теперь среди Гончих.              Чан фыркнул, закатив глаза.              — Ты не представляешь, насколько сильно мне насрать на это. Если мне скажут, что мне нужно сделать что-то гадкое на территории Гончих, я, скорее всего, сделаю это, уж не обессудь. Но Мастиффы мне не родина, а я ни капли не патриот. Так что мне плевать.              Минхо ухмыльнулся, недоверчиво прищурившись:              — Не строй из себя крутого мафиози, Волчонок. Я же знаю, что ты из тех, кто даже на муравья наступить не решится. Тебе вообще не место среди всего этого.              Чан неловко повел плечами, усмехнувшись.              — Не порти мою красивую легенду, Кролик. К тому же, я довольно-таки огрубел за это время, — пробормотал он. — А у тебя что нового, помимо симпатичного сына босса?              — Ой, ну, он, конечно, самая интересная часть новой работы, — хмыкнул Минхо. — Но вообще там много любопытных ребят. А еще там много отвратительных игроков в покер… — его лицо расплылось в коварной ухмылке. — Я так беспардонно наживаюсь на них, кто мне почти неловко… почти.              — Сами виноваты, — отмахнулся Чан. — Никто не заставлял их брать карты в руки, верно?              — Ага. Я даже обыграл местного завсегдатая, босса Такс, знаешь таких? — похвастался Минхо, горделиво задрав нос.              — Что-то слышал, — кивнул Чан. — И какой он?              Минхо задумался, после чего неуверенно ответил:              — Неудачник, на самом деле. Такой неловкий, весь дерганый. Еще и ходит вечно в какой-то соболиной шубке, словно пытается всем напомнить, какой он высокопоставленный человек. Знаешь, богатство шепчет, но у него оно такое скромное, что пытается говорить тихо, но все равно выпаливает все вслух. Не знай я, кто это, мне бы и в голову не пришло, что он какая-то важная шишка.              — Бочонок, кажется, недавно виделся с ним, — пробормотал Чан, потянувшись и погладив кота. — Не вмешиваюсь, но все равно.              Минхо безучастно пожал плечами, поджав губы.              — У них другие игры, — ответил он негромко. — Гончие и Мастиффы явно оба его обрабатывают, и черт их знает, зачем. Ну, потом поймем. А пока я на нем тоже немного наживусь.              Эти слова некомфортно кольнули Чана куда-то в область груди. Да, как бы он не притворялся, что «огрубел» и «стал жестче» за эти годы, его нутро говорило само за себя. Ему бы и в голову не пришло наживаться на явном игромане-неудачнике.              Но это дело Минхо. Чан за его действия не ответственен.              — Рад, что ты хорошо устроился, — только и сказал он. — Приятно видеть тебя таким жизнерадостным, особенно после нашей последней адекватной встречи.              Минхо сжал губы в тонкой полосочке, неловко дернув головой, и Чан сразу же подавился собственными словами, быстро идя на попятную:              — Прости, прости. Не хотел тебе напоминать… — он стыдливо потер пальцами висок. — Боже, ну кто меня за язык дернул…              — Ничего страшного, — только и ответил Минхо, вздохнув. — Я почти не помню тот вечер. Все как из головы вылетело.              Он встряхнул головой, после чего быстро перевел тему:              — А с другом твоим тебе действительно надо бы поговорить, знаешь. Держать все в себе вредно. Я не говорю ничего, потому что мне и сказать нечего, но твоя ситуация явно… другая.              

***

             Чан задумчиво шел обратно домой, слушая, как мир вокруг движется; волны где-то вдалеке бьются об берег, отправляющиеся корабли громко и низко свистят, а его ботинки стучат по камням толстой подошвой.              Чанбин действительно занимал все его мысли последние несколько месяцев, и от этого было даже неловко. Куда бы Чан ни шел, о чем бы он ни думал, все его размышления приводили к тому, что нужно рассказать Чанбину о чем-то, сводить его куда-то, сделать с ним что-то. Наверное, со стороны это выглядело безумно глупо.              Но Чану было уже почти все равно. Гомик ли он? Да, скорее всего. Факты говорили сами за себя; к девушкам он не чувствовал почти ничего, кроме дружеской приязни, а с парнем, хотя и всего одним, очень конкретным, целовался и, что уж греха таить, получил от этого удовольствие.              — Ну и плевать, — с несколько ложным безразличием вздохнул он, посмотрев на небо, постепенно окрашивающееся розовым оттенком. — Ну гомик и гомик. С кем не бывает.              Чан сошел с тропы в высокую зеленую траву, устремляясь вверх по холму. Отсюда Гавань было видно в ее лучшем обличии, с кораблями и приятными шумными пристанями, но без запаха плесени и громкого пьяного мата над ухом. Чан повернулся к маяку и вдохнул полной грудью, прикрывая глаза.              Пахло морем, ветром и свободой. Может, Чан и не вдыхал сей аромат ежедневно с тех пор, как покинул Гавань, но частичку этого ощущения он понес в себе дальше, сделав ее частью своей чудаковатой, странной личности.              Путь вверх по холму продолжился, а ветер развевал его одежду и трепал его кудряшки, приводя его в совершенно дикий вид. Отлично. Так ему нравилось куда больше.              И тут его взгляд зацепился за маленький, но хорошо различимый силуэт вдали. Эти сгорбленные плечи, эта пушистая прямая челка, этот… безумно милый нос…              — Бин? — удивленно переспросил он, невольно расплываясь в улыбке.              Чанбин не услышал его.              — Бин! — позвал он погромче.              Но ветер дул в другую сторону, унося крики Чана куда-то вдаль, а Чанбин продолжал смотреть на море.              Чан подошел к нему, с легкой одышкой от подъема вверх спрашивая:              — Ты что тут забыл, Бин?              Чанбин поднял на него глаза, и Чан слегка опешил, увидев, что они распухшие и все еще влажные.              — Эй, ты чего? — робко переспросил он, садясь рядом с ним. — Давай, рассказывай.              Чанбин неловко сгорбился, хватаясь пальцами за брюки и сжимая дорогую ткань, создавая некрасивые морщины.              — А кому я нужен, такой… никчемный? — пробормотал он. — Кому я нужен, если не могу даже…              Он всхлипнул.              — Бесит, — буркнул он, нахмурившись. — Все бесит.              Чан вздохнул, закинув руку ему на плечи и приобнимая его совсем немного, просто чтобы обозначить свое присутствие:              — Да мудак твой отец просто, вот и все, — ответил он негромко. — Не бери в голову.              Чанбин сначала поежился, но потом положил голову ему на плечо, заставив сердце Чана екнуть. Казалось, по его спине пробежало столько мурашек, сколько не пробегало за всю его предыдущую жизнь. Но он не подал виду, лишь обнял Чанбина крепче, закинув свободную руку себе на колени.              — А может он и прав? — пробормотал Чанбин. — Ну, частично. Я ведь действительно тряпка и слабак. Тут и не поспоришь.              — Не надо тут мне, — проворчал Чан. — Ты ведь прекрасно знаешь, что это не так.              Чанбин вздохнул, прижимаясь щекой к его рубашке и прикусив губу в явной попытке не заплакать снова:              — Не знаю, Чан. Не знаю, — ответил он тихо. — Я уже ни в чем не уверен.              Ладно уж. Чану просто нужно дать ему побыть с ним вот так и успокоиться, а уже потом поговорить нормально. О том, что Чанбин не тряпка и не слабак? О том, что… что между ними? Тем для разговора так много, но его язык не мог формировать достаточно слов, чтобы по-настоящему выразить все то, что вертелось у него внутри в виде грубого, неуютного комка, рвущегося из груди.              Закат окрашивал небо в те оттенки, о которых совсем не думаешь, когда думаешь о том, как выглядят небеса. Яркие, но не режущие глаз, а парадоксально спокойные. И сидя под этим закатом, в высокой траве, с Чанбином совсем рядом, Чан чувствовал себя так, словно ничего, кроме этого момента, и не существовало.              Он закрыл глаза, но тонкие веки все равно пропускали сквозь себя мягкий вечерний свет. Возможно, вечер был действительно хорошим, чтобы… поговорить. Но не сию секунду. Нужно дать Чанбину самому начать.              — Чан?              — Слушаю всеми ушами, — откликнулся он.              Чанбин, все еще не поднимаясь с плеча Чана, спросил с какой-то едва различимой робостью в голосе:              — А может, я действительно разочарование? Типа, мой отец действительно мудак, но не идиот ведь. Он ведь… видит, кто я есть. Что я слабак, что я в любой хоть немного напряженной ситуации сразу же теряюсь и не понимаю, что делать, что я даже сдачи дать не могу… еще и гомик, чтобы до кучи…              Чан вздохнул и сжал Чанбина крепче, подавляя в себе желание его потрясти, чтобы он перестал нести чушь.              — Да я знаю, что надоел уже, — пробормотал Чанбин жалобно. — Только не злись, хорошо?              — Да не злюсь я, — проворчал Чан. — Просто ты придурок. Мы же уже говорили об этом, ты не слабак, не тряпка, не… кто угодно еще.              Он развернул его к себе лицом, посмотрев почти строго.              — Но я же наследник, — прошептал Чанбин, смотря ему в глаза несчастным взглядом. — Отец же растил меня, чтобы я мог перенять его дело, чтобы я был… ну… нормальным.              — А ты ненормальный? — недовольно переспросил Чан.              Чанбин жалобно поднял брови, неловко промямлив:              — А разве нет?              Чан вздохнул, все же немного встряхнув его, — совсем чуть-чуть, просто чтобы обозначить свое легкое раздражение.              — Ты спрашивал, кому ты нужен? — спросил он твердым тоном. — Мне ты нужен, понял? Каждый день нужен. Постоянно. Жить без тебя не могу.              Чанбин неловко всхлипнул, но взгляд не отвел, лишь схватился крепче за штанину Чана, словно пытаясь его не выпустить. В моменте Чан тоже смутился, особенно когда понял, что он снова так близко к лицу Чанбина, что сжимает в руках его плечи, что чувствует его дыхание лучше собственного… но он наконец-то взял себя в руки, и позволить этому моменту улетучиться было нельзя.              — Ты мне самый дорогой человек, понятно? — его голос звучал сердито, как будто он злился на Чанбина, что, разумеется, было совершенно не так. — Я… я несколько раз в обнимку с твоими вещами засыпал, потому что так спокойнее было! — признался он, чувствуя, как собственные глаза предательски стекленеют.              Чанбин растерянно поднял брови, но, казалось, постепенно начал успокаиваться. Но хватка на брюках Чана все еще не ослабилась, и Чан решил, что он делает все правильно. Почему? Кто б его знал.              — В общем, не говори глупостей. Ты… — он сделал глубокий вдох. — Ты самое лучшее, что когда-либо появлялось в моей жизни. Все. Не говори так больше.              Он поджал губы и вдруг понял; вот и время, чтобы сказать это. То, что он уже так хорошо осознал за те дни и месяцы, что прошли с того дурацкого… нет, не поцелуя. С того дурацкого вечера, когда они лежали на соломе в обнимку.              Но слова, которые так нужно было сказать, застряли в горле, не давая ему продолжить. Секунды казались бесконечными. Он не мог отвести глаз от лица Чанбина, потому что боялся упустить этот миг навсегда, а тот смотрел на него в ответ так, что Чану хотелось просто провалиться сквозь землю. Нет, во взгляде не было ничего осуждающего, лишь… какая-то растерянность. Но эта растерянность словно угрожала Чану лично!              — Чан?.. — он видел, как двигаются губы Чанбина, слышал его голос, но все равно чувствовал это так, словно он спал, а Чанбин безуспешно пытался его разбудить.              — И вообще я тебя люблю.              Что?! Когда он вообще успел это произнести? Он… он сказал это или подумал?              Чан в ужасе вжал голову в плечи, но каким-то чудом все еще не отвел взгляд от Чанбина. А тот казался удивительно… радостным? Чан боялся сказать наверняка, но он видел, что в его глазах что-то зажглось.              — Правда? — переспросил Чанбин тихо, но оглушительно громко для ушей Чана, с нерешительной, робкой улыбкой на губах.              А у Чана все снова внутри закостенело. Он снова не мог произнести ни слова. Ай, ладно, действия ведь тоже могут говорить довольно громко, не так ли?              Он притянул Чанбина к себе, переложив ладони на его щеки и прижавшись своими губами к его губам. Первые пару мгновений он ждал реакцию, пугаясь того, каким застывшим казался Чанбин, но потом хватка на его брюках наконец-то разжалась, и вместе с ней, казалось, разжалось что-то в груди Чана.              Он прильнул ближе, одной рукой спустившись, чтобы придержать его за бок. Он помнил это ощущение так, словно тот злополучный день был вчера. Эта мягкость, это теплое дыхание… Кажется, он был счастлив.              Руки Чанбина сомкнулись где-то на его спине, после чего Чан почувствовал, как его наклоняет вперед, словно Чанбин решил скрыть их личный момент от посторонних глаз. Что ж, Чан не сопротивлялся и упал в траву вместе с Чанбином, лишь на секунду оторвавшись от его губ, чтобы вдохнуть побольше воздуха, и снова прижавшись.              И, казалось, Чанбин ответил ему с тем же желанием. Неловким, робким, по-юношески нелепым, но искренним.              Чан почувствовал, как пальцы Чанбина зарылись в его кудряшки, прижимая его ближе, и от этого его сердце затрепетало.              Все это ощущалось, как мягкое, пушистое одеяло, которое приятно накрывает тебя по самый подбородок после долгого, изматывающего дня, давая расслабиться и погрузиться в самый лучший, самый нужный сон на свете.              — Я люблю тебя, — прошептал он снова в губы Чанбина, после чего все же открыл глаза, чтобы посмотреть на него.              Тот тяжело дышал, но на его губах была неловкая, смущенная улыбка, а его щеки были совсем покрасневшими. Чан лишь и то и мог, что улыбнуться в ответ.              — Так… правда? — прошептал Чанбин. — Я не сплю?              Чан тихо рассмеялся и легонько ущипнул Чанбина за бок, заставив того взвизгнуть и глупо захихикать, откинув голову в траву.              — Спишь? — фыркнул он.              — Кажется, все-таки нет, — Чанбин выдохнул. — Так… получается, ты тоже?..              — Вроде того, — Чан кивнул, падая в траву рядом с ним. — И что ты думаешь по этому поводу?              — Я не думал, что это вообще был вариант развития событий, — признался Чанбин. — Ты… ну, будем откровенны, не просто так я тебя тогда выбрал для… проверки.              Чан повернулся к нему, смотря очарованно на профиль Чанбина, пока тот смотрел на розовое небо, которое так восхитительно освещало его лицо.              — Ты, видимо, сдержал свое обещание и больше не листал тот дневник… — усмехнулся Чанбин неловко. — Я там и про тебя писал… не читай, пожалуйста. Я там такую чушь строчил… — он рассмеялся смущенно. — В общем, из-за тебя я и начал сомневаться.              — Из-за меня? — Чан фыркнул. — Я же даже не красавчик!              — Ты? — Чанбин повернулся к нему и в шутливом возмущении пихнул его в бок. — Дурак! Ты очень красивый! Только голова пустая периодически.              Он перевернулся, нависнув над Чанбином и закрывая ему розовое солнце. Что ж, его темный силуэт, окаймленный мягким светом, нравился Чану куда больше.              — А у тебя очень милый нос, — хихикнул он.              Чанбин хмыкнул, нагнувшись и вновь встретив их губы, чему Чан с удовольствием дал случиться. И вновь мягкие, немного потрескавшиеся губы, которые Чан готов целовать вечно. И вновь его сердце трепещет, как будто внутри полно места и все оно собирается быть заполнено мыслями о Чанбине.              — А ты, кажется, говорил, что он смешной, — прошептал Чанбин ему на ухо, отстранившись от его губ лишь чтобы с добродушной насмешкой посмотреть в глаза Чану.              — Одно другому не мешает, — хихикнул Чан в ответ.              Чанбин вздохнул и неловко промямлил:              — Я тоже… тоже тебя люблю, полагаю. Извини, что сказал это лишь сейчас, для меня это уже аксиома, честно говоря…              — Когда ты используешь такие умные слова, я чувствую себя глупым, — ухмыльнулся Чан.              Чанбин застыл, после чего усмехнулся в ответ и снова пихнул его в бок.              — Ты и есть. Ты даже сейчас выглядишь, как довольный глупый пес. Клянусь, ты виляешь хвостом, просто я его не вижу.              — Пес? — Чан приподнял бровь. — Может, Волчонок?              — Точно, — Чанбин нагнулся и чмокнул его в нос. — Волчонок.              После этого Чанбин упал в траву рядом с ним, нащупав его ладонь и схватив ее так, словно все еще не верил, что это все не сон. Чан сжал пальцы в ответ, повернувшись к нему. Да, он чувствовал на своем лице эту глупую ухмылку от уха до уха, но ему не было стыдно. С Чанбином он мог быть любым.              — А что дальше? — спросил Чанбин, посмотрев на него в ответ.              — Не знаю, — пожал плечами Чан. — Думаю, будем просто… хорошо проводить время вместе? Как и раньше, только без этой дурацкой недоговоренности.              — И с поцелуями.              — И с поцелуями, — поддакнул он Чанбину, усмехнувшись. — Куда уж без них.              Тот перевернулся на бок, прижимаясь к Чану:              — То есть, фактически, будем парой? Как будто ты любовник, с кем невеста сбегает, бросив жениха у алтаря, чтобы быть с тобой и только с тобой? — спросил Чанбин шепотом, после чего резко смутился. — Такое было в одном из тех глупых романов, которые Соён давала мне почитать. Я не знаю почему, но меня это очень восхитило, когда мне было пятнадцать.              — А кто знает? — улыбнулся Чан. — Может, так и будет.              Чанбин неловко усмехнулся в ответ, явно благодарный за то, что Чан не осудил его за любовь к чему-то подобному.              Кажется, Чан был счастлив. Внутри творилось что-то невероятно хаотичное и до безумия спокойное одновременно. Внутри было так тепло, так мягко… пока вдруг где-то в груди не защемило внезапное чувство стыда, и он не вцепился в руку Чанбина:              — То, что мы сейчас сделали, так неправильно, — прошептал он, нервно сглотнув.              — Возможно, — в голосе Чанбина тоже почувствовалось некоторая нервозность. — Но… мы ведь делаем много неправильных вещей, да? — пробормотал он неуверенно. — Мы в целом далеки от безгрешного идеала, просто… сегодня стали немного дальше.              Чан кивнул, после чего притянул Чанбина ближе и обнял его, вдыхая приятный запах какого-то дорогого мыла.              — Ты прав, Бин, — прошептал он.              В этот момент, кажется, эфемерный образ Бан Чана через много лет, какого-нибудь плотника или грузчика, религиозного, с некой не особо определенной женой, с двумя-тремя непоседливыми детишками, начал пропадать, не оставляя ничего вместо себя.              Это пугало. Но рядом был Чанбин, и вдвоем они могли не бояться никого. Кроме, возможно…              — Нам лучше помалкивать об этом, — словно прочитав его мысли, сказал Чанбин напряженно. — Вдруг он узнает?              Чан почувствовал себя безумно неловко. Ведь Минхо, фактически, уже все знал. Он мог с кем-то поделиться своими переживаниями, а Чанбину приходилось держать все это в себе, и…              — Правда, Соён, наверное, уже все знает, — дополнил себя Чанбин, густо покраснев. — Извини, я просто очень хотел с кем-то это обсудить, и мне было так не по себе, а Соён я знаю уже много лет…              Чан выдохнул, успокоившись.              — Ничего страшного, — прошептал он. — Соён буквально кремень, она тебя никому не выдаст. К тому же, — он ухмыльнулся, легонько пихнув Чанбина. — Она должна была понять это, учитывая, какие романы ты у нее берешь.              — Сам ты дурак, — проворчал Чанбин, но улыбнулся ему в ответ. — Но даже если то, что мы делаем, греховно… я рад быть греховным с тобой.              — Да ты ж даже в Бога не веришь, — заметил Чан.              — Ну и что? Я просто хочу тебя поддержать, — возразил Чанбин мягко.              — Поддержать меня в том, что я, скорее всего, глубоко ненавистен тем, в кого верил всю свою жизнь? — съязвил Чан.              — …знаешь, в чем-то эта ситуация мне знакома, — заметил Чанбин, немного грустно вздохнув и сморщив брови.              Чан кивнул, с сочувствием похлопав Чанбина по руке.              — Зато теперь мы вместе, — прошептал он. — И больше никаких недомолвок между нами.              — Давай так и останется?              — Да, хорошая идея.              Чанбин смущенно, почти робко поцеловал его в щеку, куда менее решительно, чем до этого целовал его в губы, и Чан чуть не растаял прямо на месте.              Греховные, грязные чувства между двумя мужчинами, караемые законом множества стран, всеобщим осуждением и религиозными писаниями? Если они были такие, Чан был готов.              Он очень, очень сильно любил Чанбина.              

***

             «О, одно из самых драгоценных воспоминаний, которые хранятся у меня в самом сердце. Это один из тех моментов, о котором я вспоминаю, когда мне хочется сдаться. Один из моментов, которые позволяют мне вставать снова и идти дальше, несмотря ни на что.              Порою я думаю, что бы случилось со мной, если бы не наша любовь. Стал бы я ближе к тому Бан Чану, образ которого был у меня в голове? Была бы ли у меня невеста? Может, я был бы уже отцом?              Но все, что идет после «если бы» — пустая болтовня. Мы имеем то, что имеем. Мы имеем нашу любовь, нашу связь… и нашу болезненную, горькую, невыносимую разлуку.              Кажется, я обещал тебе, что недомолвок между нами не будет? К сожалению, я недооценивал то, как жестока и злорадна бывает судьба. Признаю, милый; я не всегда говорю чистую правду. Но, умоляю тебя, поверь, что все это для твоего спокойствия.              Когда мы встретимся, мы расскажем друг другу все. От тех моментов, когда нам было почти не тошно, до тех, когда мы хотели сдаться и умереть, лишь бы все эти страдания подошли к концу. Мы расскажем все.              В одном я честен до боли, и сердце столь же уязвимо и открыто, как если бы я разделся догола, но не буквально, а духовно. Во мне нет ничего столь же сильного, как мои чувства к тебе. Если бы не они, меня бы уже не было.              И пусть меня ненавидит Господь. Убей меня!       

Твой раб и любовник,

Волчонок.»