Истории Нишира: Мара

      - Ну ты посмотри! Разве не прелесть?! – Лада восторженно взвизгнула, вертя в руках маленькую сумочку, - Взяла в тот четверг. Эту и еще одну с красными бусинами! Мара медленно помешивала сахар в фарфоровой чашечке. Она устало окинула беглым взглядом обновки кузины и сжала слегка обветренные губы:        - Да куда же тебе столько? Вы же в том месяце уже две купили и до того одну... Уже не лезет в шкаф, - она произнесла с колкой смесью безразличия и презрения в голосе. Лада обиженно надула пухлые щеки и изображая нарочито слащавый детский голосок профырчала:       - Ню они же такие м-и-и-и-иленькие! Мне нядо!       Мара поморщилась. Ее потухшие зеленоватые глаза, обычно будто заволоченные пеленой усталости, на мгновение вспыхнули яростью. Девушку всегда очень раздражало, когда ее уже сорокалетняя кузина пыталась вести себя как маленький ребенок. Хотя в какой-то степени та и была маленьким ребенком, ведь без мужа, она не была в состоянии даже вынести мусор из собственной квартиры... Ладно, в таком случае пусть кривляется дальше. Мара раздраженно пожала плечами:       - Ну, мне пора. У меня сегодня вечером еще смена, - девушка торопливо встала из-за стола. Нудные разговоры о новых сумках и шмотках уже изрядно утомили ее, она чувствовала, как тошнота помимо ее воли подступала к горлу от каждого следующего слова Лады.       - Ох, ну жаль! Жаль же! – кузина всплеснула коротенькими ручками, - Вечно ты такая занятая! Надо будет как-то в ближайшем времени все же снова встретиться! Выйти куда-нибудь в город... – она недовольно пробубнила, в очередной раз опрокидывая над своим бокалом бутылку красного вина, - Может на следующей неделе, в четверг утром в парке Уортон? У меня там… У меня там потом дела по близости будут… Некоторые…       Мара едва приподняла бровь. Ей не часто приходилось слышать о «делах» кузины, которые могли бы заставить ее покинуть пределы ее роскошного дома, а значит имело смысл согласиться:       - Хорошо, в парке можно. Ладно, давай. Передай Илаю от меня привет и спасибо. Я как-нибудь зайду с тортиком. Меня же на днях повысили! Я теперь практикуюсь в хирургии. И ничего бы этого не было, если бы Илай семь лет назад не уговорил начальство взять меня в клинику уборщицей...       - Ох, вот уж! А где мое «спасибо»? – Лада с серьезным видом уперла кулаки в полноватые бока, - Если бы я тебя к нам не взяла, ты бы и с Илаем никогда не познакомилась! Так что твоя должность – это и моя заслуга!       Мара с трудом сдержалась, чтобы не закатить глаза так далеко, что могла бы увидеть, что происходит у нее за спиной:       - Да, и тебе тоже спасибо. После стольких лет упорной работы и учебы, еще немного и мне доверят ассистировать самому главврачу... – на секунду тонкие губы девушки изогнулись в жутковатой ухмылке.       - Ах да, этот... Как его... – Лада быстро захлопала длинными, как у куклы, ресницами, - Господин Астора, кажется... Видела его как-то в министерстве на званом ужине! Жуткий зануда! Такой угрюмый все время был, от всех угощений нос воротил, да еще и приперся в заношенном пиджаке. Он, конечно, тогда еще не был главврачом Первой Имперской, но уже имел солидную карьеру, а выглядел хуже обычных бедняков!       - Старая привычка. Кажется, его родители были тоже родом из трущоб... Отец выбился в люди на хим. заводе, – Мара хмыкнула, натягивая куртку. Лада приподняла тонкие бровки:       - А ты откуда знаешь? Он же из себя такого интеллигента строит, никому о своем прошлом не рассказывает и писать про него запрещено! Мне самой про него Илай по секрету сказал, - девушка приложила палец к губам.       - А да.... Да ты же знаешь, - Мара неловко усмехнулась, - Сколько тайны не прячь, а на работе все равно слухи пускать будут...       - Ну да... – Лада протянула, - Но ты лучше помалкивай об этом. В чем-то я могу понять Григора, средний класс склонен завидовать людям вроде меня и него... Ну и тебя, конечно. Знаешь, тем, кто своими силами выбрался из такого мрака! Про меня вон соседки тоже слухи пускать любят! А они и не знают, что до встречи с Илаем я несколько лет официанткой впахивала! Вот попробовал бы кто из них весь день на десятисантиметровых шпильках между столиков побегать!       Мара понимающе кивнула и настойчиво взялась за ручку двери. Стоило поспешить, а то можно было ненароком увязнуть в многочасовом рассказе Лады, разорвавшей всякие отношения с рынком труда уже почти двадцать лет назад, о том с каким трудом она сделала себя сама, удачно выйдя замуж. Сегодня у Мары на такое точно не было времени. Девушка вежливо напомнила о скорой смене, кивнула на прощание и быстро выскочила из дверей элитного жилого комплекса в самом сердце Ригиса.       Вечером у нее и вправду была смена. Но сейчас на часах был всего лишь полдень. До шести вечера девушке надо было еще многое успеть. Она спешно впрыгнула в первое попавшееся такси, вышла на Площади Восстановления, забежала в Центральное Святилище, и как благочестивая Ниширка поставила свечу в память о Предшествующих на широкий алтарь в форме буквыU. Святилище Мара покинула через пожарный выход со стороны парка. Там она резво перемахнула через забор, оказавшись в крохотном переулке. Быстрым движением она спрятала копну пепельно-русых кудрей под кепкой и вышла на шумный проспект. Уже через 10 минут девушка спустилась в метро, и вновь вынырнула на поверхность, проехав пять станций. В южном пригородном районе Мара зашла в небольшой комиссионный магазинчик, где сдала свой старый, но еще добротный свитер и сменила его на выцветшее, слишком широкое для худощавой девушки, полосатое платье. На остановке она дождалась пошарпанный автобус. Хромая на одно колесо, он довез Мару до самой окраины города.       Дальше начинались только трущобы. Безграничные земли, на которых царила лишь нищета и преступность всех возможных мастей. Будто волны, расходящиеся от брошенного в воду камня, кварталы бедняков, окружающие суетливый Ригис, расстилались до самого горизонта: чем дальше – тем беднее. Еще не дикие земли, трущобы все еще были землями Нишира, а потому Имперские солдаты порой заглядывали сюда, чтобы собрать налоги и навести порядки, но порядки эти были весьма условными.       От этих неприглядных районов столицу отделял высокий бетонный забор. На немногочисленных пропускных пунктах всегда толпились большие очереди. Жители синей зоны – нескольких квадратов, граничащих с Ригисом, имели право покидать трущобы, чтобы ходить на работу в большом городе. Таких людей было легко распознать: утром они с восторженными лицами спешили пересечь пограничную зону как можно скорее. Они жаждали побыстрее оказаться в Ригисе, хотели чуть подольше задержаться там, может чтобы впечатлить своего работодателя, а может чтобы охмурить местного парня, в любом случае, чтобы наконец закрепиться попрочнее за пределами тонущих в грязи и грехе нищих квадратов. По вечерам, однако, эти же люди нерешительно мялись перед турникетами, будто умирая каждый раз, когда оставляли за спиной сияющий, неспящий город.       Но были на пограничных пунктах и другие Ниширцы. Те, кто приходил из желтых или оранжевых квадратов. Такие могли посещать столицу, да и синие квадраты лишь в самых исключительных случаях. А потому большинство из них, зачастую нелегально покинув собственные районы, обивали двери кабинетов пограничных офицеров. Они выли, молили, сулили солдатам безграничные богатства (которых у них, конечно же, не было), а слыша бесстрастные отказы, сыпали бесконечными проклятиями и грязной бранью. Эти люди в равной степени раздражали и холодных военных, и работников из синей зоны. Часто их избитые, почти уже безжизненные тела валялись в неглубоких рвах рядом с пропускными пунктами. Месиво из грязи, крови и рвоты в котором копошились эти несчастные, было первым, что каждый, возвращавшийся в трущобы видел перед глазами. Это было более чем ясным напоминанием о том, в каком мире жиле все обитатели квадратов бедняков. Вот и сейчас ригисский автобус, кряхтя и пыхтя добрался до КПП квадрата H5. Это была конечная остановка. Ржавый механизм с трудом распахнул двери. Медленно и нехотя пассажиры вылезали наружу, всеми правдами и неправдами отдаляя момент возвращения в трущобы.       Старенький водитель с родительской тревогой оглядел хрупкую девушку в полосатом платье, решившую сойти на последней остановке. В отличие от большинства его пассажиров, она выглядела слишком опрятно для того, чтобы быть местной жительницей.       - Ничего страшного, - Мара добродушно улыбнулась, - Я здесь выросла. Приехала навестить старушку-мать.       Она почти не соврала. Действительно, Мара родилась здесь. Ее мать, как это часто бывало в трущобах, забеременела случайно, продав свое тело за бутылку невнятной бражки. Это была всего лишь ошибка, каких тут случалось много, а потому мать Мары и относилась к дочери как к ошибке. Девочка имела все шансы закончить также печально, как и большинство бедняков. Но судьба была к ней милосердна. В школе она познакомилась с Астрид. Веселая, шумная и неугомонная девочка сразу же привела новую подругу в свой дом, где Мара и встретила Велеса. С того самого дня брат Астрид, который был старше той всего на четыре года, но повзрослевший сильно раньше времени, взял под свое шефство подругу сестры. Лишь благодаря ему девочки росли, не замечая нечистот, льющихся бурной рекой по сточным канавам, которые были шире улиц; не замечая безжизненные тела, пухнувшие и разлагающиеся на обочинах; не замечая, что красавицы-девушки на центральном проспекте, всегда дарившие им немного заплесневевшие сухари, то и дело удалялись в укромные подворотни с сомнительного вида мужчинами. У Велеса всегда была припасена сказочная история или забавная игра, способная отвлечь девочек от ужасов мира вокруг них. А ведь их детство пришлось на годы страшного голода, унесшего сотни тысяч жизней обитателей трущоб.       Только многим позже, уже повзрослев, Мара осознала, каких нечеловеческих усилий стоило Велесу скрывать от девочек свой ужас. Каждый день по грязным улицам квадратов бедняков бродила смерть, опустошая дом за домом. Ожидание неизбежного страшило, но еще больше страшило то, что было необходимо делать тем, кто намеревался голод пережить. Мара очень хорошо знала, каковы крысы на вкус, а еще она знала, что порой крохотные кусочки мяса в жидкой похлебке дома у Астрид и Велеса совсем не напоминали крысятину. Тогда она была слишком мала, чтобы задаваться вопросами, да и Велес всегда старался занять сестру и ее подругу чем-нибудь, чтобы тем в голову не лезли ненужные мысли. Лишь много лет спустя Мара поняла, почему Велес долгими холодными ночами так часто не мог заснуть, преследуемый неведомыми ей кошмарами. Он страдал, но ни разу не дал слабины при девочках. Им он всегда только улыбался.       И по сей день Мара отчетливо знала, что даже все неоновые огни Ригиса не смогли бы затмить тот теплый и ласковый свет, который заполнял все вокруг, каждый раз, когда Велес был рядом. Только благодаря ему девушка и теперь возвращалась в трущобы без страха и брезгливости.       Возвращалась, но никогда не заходила к матери. Та бы ее уже и не вспомнила. Алкоголь давно стер дочь из памяти, не было смысла даже пытаться. Мара лишь проходила мимо родительского дома, и повинуясь какому-то неведомому ей инстинкту, неизменно оставляла небольшой конвертик с деньгами в почтовом ящике. В последний год она все равно приезжала сюда ради совсем иной цели.       Под холмом начиналось вечно скрытое туманами болото. Грязные бетонные конструкции, скованные металлическими клетками-каркасами, расступались здесь, не желая случайно утопнуть в трясине. Одно только заброшенное кладбище дремало в холодной низине. А на его окраине угрюмо торчали из земли обугленные, гнилые доски. Когда-то здесь жили Велес и Астрид с родителями. Маленькая, но добротная лачуга пережила не одно поколение семейства Тарнер и могла бы простоять еще долгие года, если бы десять лет назад служба Бдителей не сожгла ее, вместе со всеми воспоминаниями о грязных шпионах, живших здесь.       Вот только Бдители обошлись слишком легкомысленно с жилищем людей, которых клеймили проклятыми предателями. Они не знали, что под ветхой деревянной конструкцией скрывался хорошо укрепленный тоннель, а он вел в маленькую бетонную комнатку. Бдители не знали, а вот Мара знала. Она знала, что добрые три метра холодной земли и толстые стены не выпустят наружу ни один, даже самый душераздирающий крик. А значит можно было совсем не сдерживаться, ведь потом, когда погаснет единственная газовая лампочка там внизу, непроницаемая тьма подземелья сокроет все: боль, страх, и бесконечный мрак человеческой души. Только мерзкий металлический запах, вечно висевший в спертом воздухе, мог поведать о том, что происходило в этом подземелье.