Под цепким взглядом дьявола +18

Чанёль всхлипывает в чужой рот. Он не знает, как объяснить себе то, что происходит. Его мозг отказывается понимать и принимать чужое внимание. Зная Бёна, это определённо какая-то извращённая игра, какая-то часть плана, что-то известное только ему одному. А парень попался на уловку и не понимает: сопротивляться ему расставленным сетям или нет. Конечно, он сопротивляется, но он знает, что делает это недостаточно сильно. Он осознаёт это, и ему трудно понять, почему. В голове всё время витает что-то вроде: «я настолько одинок и измучен, что позволяю приставать к себе» или «возможно, Бён прав, и я просто жду, чем всё закончится». Он понимает, что мог бы ударить Бёна и вырваться, но его останавливает голос на периферии сознания — напоминание о том, что последствия не заставят себя ждать; он мог бы попросить оставить его в покое, но Бён вряд ли поймёт, почему должен остановиться, если Банчан вручил его мужчине. Он мог бы испробовать сотни уловок, чтобы попытаться мягко выбраться из захвата рук, но он не делает этого. Возможно, он действительно обезумел. Запястья начали цвести. Чанёль никак это не воспринимает — только пытается скрыть от чужих глаз. Что толку от попыток вырваться, если всё заканчивается одним и тем же — ещё бо́льшим проявлением силы. Бён давит так сильно, но при этом не заходит дальше поцелуев. Будто ждёт чего-то или показывает, что не станет брать силой. Чанёлю кажется, что он щадит его. Возможно, это действительно так. Напряжение постепенно доходит до крайней точки. Начинается сессия, у него море пропусков, он не может расслабиться ни на учёбе, ни дома. Как бы он не пытался избегать Бёна, тот всегда оказывается рядом и прижимает к любой поверхности. Возможно, он просто пытается довести его до истерики, чтобы оборвать последние нити адекватности. Возможно, его это просто занимает — очередное хобби — возбудить Чанёля и бросить в коридоре в слезах. Это ещё одна не совсем приятная тема. У парня и без того были проблемы с психикой, но после совместного проживания с давящим незнакомцем, Чанёль, честно говоря, с трудом себя узнавал. Безусловно, после смерти родителей он переживал не лучшие времена, и частые размолвки с братом не прибавляли счастья в жизни, но… потеря единственного человека, который хотел и мог заботиться о нём, поставила жирную запятую. Бён и до переезда не давал прохода, мучая мягко, аккуратно, но в доме… Постоянные ограничения и страх сделать что-то не то сделали его другим. Стоило признать: что бы Чанёль не делал, он всегда действовал с оглядкой на реакцию Бёна. По ночам, закрывшись в комнате, он лежал до самого утра без сна. Грёбаная комната давила на него чернотой. Он всегда был апатичным, но после переезда всё усугубилось настолько, что моральное истощение поселилось в голове окончательно. Чанёль пытался понять, почему он не пытается спасти себя, почему не попробовал хоть раз сбежать, почему не обратился за помощью, почему никому не рассказал и почти на каждый вопрос находил ответ. Он знал, что в конце концов Бён добьётся своего, чего бы тот не желал. Мужчина был не просто препятствием, а моральной травмой, ожогом на полтела, инвалидностью, чем-то таким, с чем человек в одно мгновение сталкивается и не может пережить. Как какая-то пандемия, массовое заболевание, боевые действия или стихийные бедствия. Чанёль с трудом поднимался по утрам на учёбу, измождённый приходил домой, на грани истерики садился за подготовку курсовой работы и готовился к зачетам. Он чертовски плохо выглядел: мало спал, ел только потому, что Бён требовал его присутствия на ужине, ходил с синяками на шее и руках, ненавидел себя, свою жизнь и при всём этом всё равно привлекал Бёна. Он сжимал его волосы в кулаке и целовался так, словно хотел сожрать. Каждый такой поцелуй был похож на прошлый: давящий, страстный, втягивающий в воронку черноты и отрицания. Чанёль ненавидел грубость в отношениях, он терпеть не мог, когда на него давили, принуждали и прикасались без его согласия. Он всегда подбирал себе партнёров так, чтобы они были равны и могли договориться в вопросах отношений. Чанёлю не приходило в голову, что в один из моментов жизни будет выбирать не он, а его. И придётся подчиниться судьбе… Ёль зажмуривается: мужчина давит бедром на пах, вызывая неприятный импульс в теле. Приходится отодвинуть ногу, подпуская ближе к себе, чтобы из негативного чувства тут же получить комфортное трение. Парень учится понимать Бёна с нуля, он не знает, зачем ему это, но понемногу начинает осознавать, какие действия могут спровоцировать Бёна на грубость, а какие на мягкость. Даже в этом приходится ему подчиниться, чтобы весь этот кошмар поскорее закончился. Бён скоро насытится, оставит его стоять вжатым в шкаф с болящими губами и корнями волос. Нужно просто потерпеть. Чужая ладонь с силой сжимает ягодицу сквозь ткань мягких штанов. Чанёль двигает бёдрами, пытаясь уйти от касания, но только трётся членом о чужую ногу. Ненавистная ситуация бесит, ему некомфортно, неприятно, стыдно и жалко себя наравне с чувством ненависти к себе же. Глаза слезятся от того, что он устал сопротивляться, провоцировать Бёна на более грубые действия. Его запястья скоро отвалятся от того, с какой силой их сжимают, а потом он окончательно лишится волос. Бёна не было дома несколько дней, за которые Чанёль с содроганием ждал его появления в комнате. И вот — получите.       — Отвалите от меня, пожалуйста. Мужчина отпускает волосы, медленно спуская ладонь к щеке. Чанёль отказывается на него смотреть — всё равно ничего не увидит за пеленой влаги. Пальцы стирают дорожку слез. Лёгкий поцелуй касается опухших губ, и Бён отстаёт от него. Он всегда отпускает его, когда Чанёль понимает, что ещё мгновение — и скатится в истерику. Возможно, он сам это видит и не хочет наблюдать за моральным падением.       — Ужин через полтора часа.       — Хорошо, — шепчет Ёль, медленно подходя к кровати, без сил плюхаясь на неё. Дверь закрывается. Парень смотрит в чёрный потолок и думает: как странно, что он только сейчас понял, что находится на самом дне. Он спускается на кухню ровно по таймеру. Бёна ещё нет, поэтому Чанёль садится за стол и достаёт телефон из кармана. Теперь, когда тот получил, что хотел, можно не опасаться: второго раза за вечер явно не случится. Всё же, Бён по-своему его щадит. Одногруппники в чате сходят с ума. Сессию в этом году невероятно трудно закрыть. У Чанёля закрыты практически все пропуски по теории, но не практике. Ему казалось, что он пропускал не так много, но когда увидел общее количество, обомлел. Изо дня в день до начала зачётов ему приходилось оставаться до девяти вечера в лаборатории, чтобы выполнить практику, особенно работу с реагентами. Он безумно уставал и совершал ошибки, хорошо, что под наблюдением методиста, который останавливал его до того, как Чанёль смешает что-то взрывоопасное.       — Ты ведь знаешь, что можешь попросить меня о помощи, верно? От звука голоса плечи невольно вздрагивают. Чанёль не слышит шагов рядом, поэтому оборачивается назад, тут же понимая, что Бён стоит ровно позади него. Чужой взгляд кажется мягким и пустым одновременно, наверное, это всё из-за уголков губ.       — Мне не нужна помощь.       — Ты не выглядишь как человек, которому не нужна помощь.       — Я просто устал.       — Я регулярно домогаюсь до тебя — это не придаёт тебе сил, но будь ты в здравом сознании — это не казалось тебе концом света. Чанёль моргнул. Мысли с трудом пробились сквозь вату усталости, медленно донося до него осознание.       — То есть, Вы признаёте, что это ненормально?       — Не люблю брать что-то силой, — губы на мгновение кривятся. Пак поражённо спросил:       — Тогда зачем Вы это делаете?       — Я ничего не делаю просто так. Очевидно, так нужно. Ясно. Какая-то часть в игре, новая вводная, о которой Чанёлю знать не стоит. Парень отворачивается с осознанием того, что у него нет сил пытаться допытаться до сути у непробиваемого Бёна. Наверняка кроме «я ничего не делаю просто так» он ничего не добьётся, а по десять раз слушать одно и то же желания не было. Мужчина забрал его телефон и сел за стол напротив него. Чанёль инстинктивно протянул руку, но затем остановил самого себя. Бессмысленно. Всё бессмысленно. Вся его жизнь бессмысленна. Если Бён хотел что-то узнать — он это узнает: хоть так напрямую, хоть от работающих на него одногруппников.       — Насколько я знаю, сейчас остро стоит вопрос закрытия практических занятий.       — Я занимаюсь этим, — тихо произнёс Чан, взявшись за палочки. — Это займёт какое-то время.       — Могу ускорить процесс.       — Боюсь предположить, что Вы попросите взамен.       — Мне ничего от тебя не нужно, Чанёль, — хмыкает мужчина. Парень поднимает на него взгляд: Бён внимательно пролистывает диалог, его зрачки быстро очерчивают скоп сообщений, затем Пак замечает, что он выходит из диалога (совершив движение пальцем характерно для этого) и открывает какой-то другой — пускай, Ёль давно перестал общаться с кем-либо на личные темы, Бён не найдёт ничего, за что можно получить наказание.       — Мне от Вас тоже.       — Учёба негативно сказывается на твоём состоянии, я мог бы помочь тебе с некоторыми моментами, просто скажи мне об этом. Учёба? Только ли учёба оказывает негативное влияние? Чанёль полгода себе места найти не может, боясь, что в какой-то момент начнёт на стену лезть, чтобы в конце концов повеситься, а он говорит «учёба». Пак хмыкает, насмешливо взглянув на мужчину. Тот обращает на него взгляд, после чего блокирует телефон и откладывает в сторону.       — Я сказал что-то смешное?       — Не надо списывать всё на учёбу. Вы прекрасное знаете, что учёба — это малая часть того, что довело меня до такого состояния.       — Разумеется, я знаю, ведь мне потребовалось больше нескольких месяцев, чтобы загнать тебя в клетку. Учёба — это следствие твоего состояния, а не причина. Причиной являюсь я. Чанёль сделал глубокий вдох и опустил взгляд, не зная, куда себя деть. В одно мгновение от услышанного кровь забурлила в венах, и он едва удерживал себя на стуле, чтобы не сорваться с места. Он судорожно выдохнул, боясь, как бы вся эта ярость стремительно не скатилась в бессилие, иначе тогда он в очередной раз расплачется.       — Как Вы можете так просто признаваться?       — Для меня это не проблема, — легко ответил Бён. — Я признаю свои действия и всегда принимаю решения в здравом уме. Я не совершаю необдуманных поступков. Если я хочу загнать тебя в ад — я это сделаю.       — Но почему?! — взмолился Пак.       — Потому что так проще тобой управлять. Я просто хочу, чтобы ты понял: не имеет значения, сколько времени займёт это действие, не имеет значения, как долго ты будешь сопротивляться — я всё равно добьюсь своего. Тратить силы или не тратить, бороться с собой или не бороться, страдать или не страдать, пытаться отсрочить результат или сдаться — это твоё дело и решение. Оно не помешает мне прийти к цели.       — Я не понимаю, чего Вы от меня хотите.       — Я ничего от тебя не хочу, Чанёль, я уже получил всё, что хотел. Ёль накрыл лицо ладонями и сморгнул слёзы. Он так устал слушать одно и тоже. Раз за разом, раз за разом! Будто больше не было слов, чтобы выразить суть того, ради чего Бён мучает его. Он разрушает его изнутри, он ломает его жизнь, он делает это так тонко и мягко, будто сам Пак этого добивается.       — Нет причин для беспокойства.       — Это ненормально.       — Конечно, это ненормально, — мягко согласился Бён. Парень растёр слёзы и взглянул на мужчину:       — Тогда почему?..       — Потому что я могу.       — Можете? — шепнул Ёль.       — Могу. Я твой опекун, почему я не могу заботиться о тебе, оплачивать твоё обучение, обеспечивать тебя и помогать решать возникающие разного рода трудности? Чанёлю показалось, что он сейчас потеряет сознание. Сердце колотилось, как ненормальное, он с трудом дышал и завис взглядом на Бёне, который выглядел так, словно сказал что-то обыденное, а не…       — Но Вы не мой… Бён слабо улыбнулся.       — Это ты так думаешь, мой хороший. Желудок сжался. Ёль судорожно выдохнул и медленно отстранился от стола. Всё вокруг показалось незнакомым и непонятным. Он моргнул и вдруг осознал, что не понимает, почему продолжает здесь сидеть. Он был… Ёль думал, что за ним просто присматривают на время отсутствия Банчана, он умолял себя в это верить, а Бён в это время усиленно мастерил для него пожизненную клетку.       — Банчан… — еле выдохнул Ёль.       — Не сразу, — качнул головой Бён, — но в его нынешнем положении было бы крайне проблематично ответить мне отказом снова. Мужчина напротив него не имел изъянов во внешности. Он не позволял себе лишнего, был строг, решителен, являлся властным собственником и манипулятором, каких ещё Чанёль не встречал. В чём-то мягок, во всём открыт и честен, но сохраняет за собой скрытность. Он везде и нигде. Всё время рядом дышит в затылок. Ему настолько сильно хотелось подавить Чанёля, сделать его безвольным, что он дошёл даже до этого. Он отобрал у него брата, дом, личные вещи, друзей, товарищей, одногруппников, его самого отобрал, присвоил себе даже юридически. Даже до этого добрался. А что дальше?.. Есть граница, через которую Бён не сможет переступить из-за отсутствия власти и связей?..       — Хочешь вернуться к себе?       — Да.       — Можешь идти. Пораженный, Чанёль медленно поднялся с места и неторопливо вышел из комнаты. Он с трудом поднялся по лестнице и дошёл до своей комнаты. Он вошёл в привычную черноту и слёзы полились из глаз ещё сильнее, потому что даже эта комната была продумана так, чтобы задавить его. Всё вокруг служило одну службу — подавить, размазать, разрезать парня на куски. Ёль сел на кровать, обнял подушку и зарыдал. Последующие несколько дней прошли для него незаметно: он вставал утром, потому что нужно было вставать, ехал в университет, потому что нужно было ехать, питался, потому что Бён так сказал и заставил повторять это охрану. Чанёль только спал, потому что по-настоящему хотел поспать, но уснуть пораньше не удавалось. Он не мог выбросить из головы услышанное, пытался понять, как всё приобрело такой итог, и расстроился ещё больше, потому что осознал, что позволил этому случиться. Бён открывает дверь в комнату, когда Чанёль уже кипит от гнева на себя и вселенную. Парень в это время разбирает рюкзак, чтобы найти пометки преподавателя и закончить чёртову курсовую работу. От звука открывшейся двери он вздрагивает, обращая внимание на мужчину. Всего на мгновение Чана охватывает беспокойство, что он увидит тот самый взгляд Бёна, говорящий: «мне плевать на всё, дай мне прикоснуться к тебе», но его нет. Мужчина прислоняется плечом к проёму двери и кладёт руки в карманы брюк. Парень так и остаётся замершим в ожидании того, что вынудило Бёна заглянуть к нему.       — Хочешь мне что-нибудь сказать?       — Нет, — отрезает Ёль, наконец, начиная двигаться.       — Я считаю, тебе нужно выговориться. Так как другого слушателя у тебя нет — им побуду я.       — У меня нет времени. Проваливайте, — Чанёль огрызается не от того, что изначально был зол, а от уверенного тона мужчины. Что значит «я считаю»? Самоуверенный болван. Бён хмыкает.       — Я всего лишь хочу помочь, не воспринимай…       — Я ничего от Вас не хочу! Никакой помощи! — воскликнул Чанёль, агрессивно вытягивая из рюкзака папки, конспекты, ручки. — Я вообще от Вас ничего не хочу! Просто оставьте меня в покое! Отвалите от меня! Забудьте обо мне! Звучит спокойный голос:       — Что-нибудь ещё? Раздражает. Ёль поднимает взгляд и осознаёт, что Бён уже преодолел половину комнаты, и он вынужден отойти назад, бросив рюкзак под чужие ноги.       — Не подходите ко мне! Отвалите от меня! Я не Ваша игрушка: когда хочу — тогда и трогаю! Я живой человек, у меня есть чувства! Я никогда не был таким отбитым на голову, как Вы! И вся эта херня, которую Вы несёте каждый день, вообще не имеет смысла! Всё, что Вы делаете, ненормально!       — Разве я когда-нибудь говорил обратное?       — Хватит! — Пак схватился за голову, зажмуриваясь. — Как же я устал от Вас! Почему Вы всё время пытаетесь убедить меня в том, что Вы нормальный, хотя это не так? Все эти словесные конструкции! Признание бессмысленных и чудовищных поступков по отношению ко мне! Будто нет ничего страшного в том, что Вы отобрали у меня всё, всю мою жизнь! Будто так и надо!       — Ты позволил мне это сделать.       — Я ничего из этого не хотел! — закричал Чанёль. Бён стоял напротив него совершенно спокойный, даже рук не вытащил из карманов. Он выглядел так, словно Чанёль на его глазах сходил с ума. И всё действительно выглядело именно так, потому что это парня колотило от эмоций так, что он едва мог стоять на ногах. Это он был бешенным, заплаканным, эмоциональным, разбитым, а напротив стоял человек, который довёл его до такого состояния.       — Я в этом не уверен.       — Что? — поражённо выдохнул Пак, бессмысленно взмахнув рукой: — Вы же… Вы же мне шанса не дали…       — Уже давно стоит признать тот факт, что со смерти родителей жизнь для тебя перестала иметь какой-то особый смысл. Ты долго мучаешься: зачем всё это? почему всё так? Но ведь всё очевидно, Чанёль, всё на поверхности — ты просто хочешь увидеть, чем всё закончится. Это всё, что заставляет тебя продолжать учиться, вставать по утрам и существовать в принципе. Бессмысленно, бессмысленно, глупости! Ничто из сказанного не имело смысла. Чанёль не хотел в это верить. Чанёль просто хотел понять… хотел, чтобы всё это закончилось.       — Скажите, что мне сделать? Вы хотите, чтобы я покончил с собой, да? Я могу, — заверил Чанёль, — просто скажите, как Вы хотите, чтобы я это сделал. Клянусь, я сделаю. Бён вздохнул. Что-то в его взгляде поменялось. Отчего-то он вдруг стал больше в десять раз, а может в двадцать. Или это из-за чёрной рубашки и брюк, которые полностью слились с комнатой. Сам Бён вдруг стал этой самой комнатой. Клеткой.       — Пойдём со мной, Чанёль. Чужая протянутая рука была похожа на капкан. Чанёль посчитал: вот сейчас всё закончится, он отпустит меня, он скажет, что сделать, и позволит уйти хотя бы на тот свет. Он не задумываясь сделал шаг вперёд и осознал, насколько сильно у него дрожат колени. Бён крепко сжал его руку и вывел из комнаты, после чего провёл по коридору к другой комнате и завёл внутрь. Чанёль не помнил, чья это комната. Он не помнил, входил ли он в неё. Он ничего не помнил. Он толком не видел, куда идёт и на что его усадили. Его сознание в восприятии сузилось до распознания ощущений и не более того. Он сидел, согнувшись на месте, чувствуя, как продолжают дрожать колени и подрагивают плечи. На периферии он слышал, как Бён куда-то звонит, но разобрать слов не мог. Прошла вечность, прежде чем Чанёль понял, что устал. Он уже не дрожал, но всё ещё не воспринимал реальность. Почему-то он плакал, может, от испытанных эмоций, но как-то молча, как-то бессильно, будто нажали на кнопку и организм отреагировал на запрос. А потом в тишину в голове ворвался чужой незнакомый голос и потребовал от него какой-то реакции.       — Со мной всё нормально, — тихо ответил Чанёль, — я очень устал. Я безумно хочу спать, но я не могу.       — Что Вам мешает спать?       — Мысли. Я много думаю. У меня всё время болит голова. Были другие вопросы, но больше на проверку реакции. Потом его уложили на бок и поставили капельницу. От него, наконец, отстали. Больше не было вопросов, не было нужды выдавливать ответы, не интересовала учёба, не тревожил Бён, не было страха или паники. Вместо привычного чувства насильного пленения слабостью, Чанёля мягко накрыло этим ощущением и подвергло сонливости. Он видел, что мужчины стоят в коридоре и разговаривают, но не слышал о чём. Больше его в жизни ничего не волновало. Прямо сейчас было хорошо и правильно. Он бы хотел замереть в этом мгновении навсегда. Бён отстаёт от него. Точнее, он наоборот проводит с ним почти каждый свободный час жизни, но он… не беспокоит. Когда Чанёль проснулся утром, капельницы не было, а сгиб локтя был закрыт лейкопластырем. Он с трудом поднялся с постели и не оглядываясь двинулся к себе в комнату. На часах было почти семь — он проверил, прежде чем направиться в ванную — так что он ещё успевал на занятия. На улице его ждала другая машина — бёновская — а охраны не было видно. Ёль сел на пассажирское место и с тех пор каждый будний день мужчина отвозил его на учёбу сам, после чего вовремя забирал и привозил домой. Как-то сложилось, что между ними снова поселилось приятное молчание. Чанёль невольно вспоминал, как долгие месяцы назад мужчина забирал его после занятий. Бён снова казался адекватным человеком, вызывая диссонанс с образами прошлых дней. Молчаливые ужины были такими же спокойными и приятными. Немного смущал тот факт, что мужчина работал с ним в одной комнате — Пака, но он сидел ровно в своём кресле около постели, быстро что-то печатая на ноутбуке, время от времени шурша листами в папках. Но и этот факт стал обыденным за прошедшую неделю. Чанёль понял, что начинает привыкать к такому молчаливому близкому контакту и снова чуть не сошёл с ума. Его безумно пугало то, что он начал терять привычный ассоциативный ряд Бён-опасность-невыносимый-быть бдительным. Он медленно заменялся на «молчаливый», «комфортно» и «странный». То, как поведение человека влияло на формирование отношения к нему, пугало. Чанёлю всё время приходилось напоминать себе о том, что Бён на самом деле ужасный человек, который доводит его до белого каления, но всё это так сильно смазывалось в течение дня, пока он тратил на него время из-за поездок, пока молча приглашал за стол кивком головы, пока в обход Пака договорился с учителями, чтобы его допустили к экзаменам, пока сидел рядом с ним в комнате, молчаливый, погруженный в свою работу, как обычный человек, как нормальный человек, а не как чудовище, нападающее при встрече днём. Чанёль пытался отрезать от себя чувство привыкания, старался напоминать себе о негативном влиянии Бёна на его жизнь и ещё больше осознавал, что всё это — наверняка какая-то часть плана. Бён не способен сострадать, эмпатировать, в принципе чувствовать эмоции. Он просто маскируется и специально ведёт себя так, чтобы Чанёль привык к нему. И это была здравая мысль, но в таком духе уже прошла одна неделя, затем вторая, затем третья, затем четвёртая. Бён продолжал молчать и выглядел так, словно был создан молчаливым наблюдателем. Притворяться целый месяц — такое возможно?.. Чанёль стал думать: «наверняка мужчина понял, что перегнул палку», попытался не отходить от прошлого мнения, но всё же невольно стал осознавать, что мужчина и правда изменился. Пак всё ещё был настороже, но за скопом нагрузки от экзаменов терял бдительность, погружаясь в учёбу всё больше и больше. Мужчина заботился: приносил чай, выключал свет на ночь, накрывал одеялом, когда Чанёль вырубался от усталости, он молчаливо, но требовательно смотрел, когда парень отказывался есть, следил за его расписанием в течение дня, не позволяя засиживаться после двенадцати ночи… Из нависшего подавляющего чудовища Бён превратился в кого-то вызывающего доверие, особенно у таких парней, как Чанёль. Собственно говоря, именно из-за этого Чанёль чуть не свихнулся во второй раз. Он отложил все свои дела, пересел на кровать и вдруг головы коснулась мысль о том, что он ждёт Бёна домой. Ждёт его, этого сумасшедшего манипулятора… А потом всё закрутилось: и осознание привязанности, и грёбаное одиночество, и ощущение сиротства, и отсутствие близких людей, и даже желания жить. Всё скопилось в огромный ком из осознания того, что кроме Бёна рядом с ним больше никого не было и не будет. Он до сих пор не знал, посадили ли брата в тюрьму, был ли суд и почему он не сходил на заседание. Он вдруг понял, что настолько замучил сам себя, настолько оказался подвержен чужому влиянию, что не заметил, как этот манипулятор стал единственным в мире человеком, на которого он может положиться. Бён нашёл его в комнате. Чанёль уже выплакал все слёзы и сидел на постели, понуро опустив голову. От звука открывшейся двери уже давно не вздрагивали плечи и не сжимался желудок. Не было опасений и страха. Он просто ждал, пока Бён займёт своё место где-то в комнате, хотя вся она вместе с Чанёлем, увы, принадлежала ему. Мужчина сел на постель рядом, не касаясь его согнутого колена. Молчание повисло, хотя Бён наверняка хотел бы выяснить… а может и не хотел бы. Чанёль незаметно вздохнул и медленно поднял взгляд сначала на бедро, затем на рубашку и в конце концов посмотрел в чужие глаза. Такие же пустые, как обычно. Ничего не выражающие, спокойные, с расслабленными бровями и кожей вокруг глаз. Не было ни сжатых губ, ни приподнятых уголков, совсем ничего.       — Господин Бён, — шепнул парень, — весь этот месяц… Вы ведь это специально сделали, верно? На мгновение Чанёлю показалось, что мужчина ответит «нет», эта надежда теплилась где-то в глубине души, потому что её вытеснило понимание личности мужчины и сути задуманного им.       — Верно. Ожидаемый ответ не мог вызвать удивления. Чанёль лишь качнул головой, отводя взгляд.       — Так долго…       — Ради тебя.       — Почему?       — Следовало дать тебе отдохнуть.       — И всё?       — И всё, а что ещё? Чан слабо пожал плечами, предполагая:       — Привязать к себе.       — Это само собой разумеющееся. Точно. Мужчина тихо вздохнул, после чего упёрся ладонью в постель и немного наклонился к нему. Чужой шепот был мягким, Бён будто разговаривал с ничего не понимающим ребёнком, а может и как с умалишённым:       — Всё так, как должно быть. Ёль проследил за тем, как чужие губы произнесли эти слова, но осознать их смог спустя несколько мгновений. Возможно, всё это время мужчина был прав. Возможно, Чанёль просто заслужил такую жизнь, быть частью кого-то, а не индивидуальной личностью. Возможно, порабощенным, замкнутым в чужом сознании, ему будет проще выжить. В конце концов, Бён вынужден был навязать парня себе, взвалить за него ответственность, хоть Ёлю придётся долго и дорого расплачиваться за это годами. Возможно, он просто устал бороться. Возможно, Бён долго и упорно пробивал дорогу к нему и убил личность в его голове. Теперь это уже не имело смысла…       — Тогда я сдаюсь.