Под цепким взглядом дьявола +18

С подачи чужих сильных рук и угрожающих слов приходится сразу же возвращаться к мерзкой рутине. Бён не позволяет ему вдоволь настрадаться, не даёт застрять в коконе боли — отвлекает, пытается оттянуть от плохих мыслей или забить их очередными угрозами так, чтобы Чанёль трясся рядом с ним. Ёль понимает это не сразу, но после очередной истерики успокаивается в чужих руках и неожиданно благодарит Бёна за то, что тот не даёт похоронить себя заживо. Хотя очень хотелось бы. Ранние подъёмы — гарантия раннего сна вечером. С графиком, который ему выстроил мужчина, Чанёль устаёт так, будто пахал весь день. Вдобавок ко всему он заболевает, и это регулярно доводит парня до слёз, потому что чих и кашель отзывают болью в анусе с невероятной силой. В заду всё настолько раздражено, настолько болит сфинктер, что он даже покашлять не может без боли. Это не может не довести до слёз. Он вынужден заботиться о себе сам, лелея мысль о том, что скоро таблетки, свечи, мази и прочие вещи помогут ему восстановиться. Он с ужасом продолжает ждать мгновения, когда ему придётся сходить в туалет. Чанёль ненавидит всё вокруг и готов разорвать себя на куски, но едва Бён показывается в доме, все чувства как по щелчку смазываются в непонятную кашу. Только и остаётся по ночам вздрагивать от неприятных снов в чужих руках. Они не разговаривают об этом. Разве есть смысл говорить о последствиях секса, если Бён ни за что не признает, что в чем-то мог перебрать. Чанёль думает об этом сам, и чем чаще он это делает, тем проще становится относиться. Было и было, что ж теперь, не жить? Жить, но плакать от жалости к себе он не перестаёт. Слёзы — единственное проявление заботы к себе. Он просто не хочет ничего держать в себе. Пока организм обновляется что физически, что психологически, у Чанёля температура тридцать девять с небольшим. Он с трудом может вспомнить, когда ему было так плохо и почему это длится пятый день. Какой-то вирус? Но почему тогда не заболевает Бён?.. Чанёль с трудом садится на постели, даже не думая проверить время. Судя по свету солнца за пределами комнаты, наступил глубокий день, а, может быть, совсем скоро Бён домой вернётся. Заваленная блистерами тумбочка напоминает мини-аптеку. Всё как-то скопилось в одну кучу: и свечи, и таблетки от боли в горле, и порошки, и мазь, и остальные препараты… Паку буквально приходится уговаривать себя идти на первый этаж, но лучше бы он этого не делал. Он совершенно не восстановился для того, чтобы принимать вертикальное положение, и гулко бьющееся сердце с пульсирующей головой это подтверждают. Чанёль добирается до кухни с большим трудом, вцепившись в перила мертвой хваткой. Он даже особо не задумывается о том, что пытается найти во втором пакете с медикаментами. Слабость в руках сумасшедшая, тело дрожит, он на грани своих сил выдавливает одну таблетку и хлебает воду прямо из-под крана, потому что не сможет налить воду из графина в стакан. Он возвращается к столу и падает на стул, медленно опуская голову на стол. Прохладная поверхность вызывает краткий облегчённый вздох. Чанёлю кажется, что он на мгновение отключается, а когда приходит в себя не может вспомнить, выпил он таблетку или нет. Он не может понять, было ли до его прихода пустое место в пластинке. Он просто устал и не хотел о чём-то думать, поэтому встал с места, запил очередную таблетку из-под крана и согнулся над раковиной. Может, стоило выпить ещё, чтобы совсем сбить температуру? Чанёль выдавливает ещё одну таблетку на стол. Маленькая. Может, ему действительно стоит увеличить дозу?.. Может, так будет быстрее?.. Дверь в дом с грохотом открывается. Очевидно, это охрана, наверное, опять кто-то приехал или ещё что-то — плевать. Ёль кладёт в рот ещё несколько таблеток, но даже склониться к воде не успевает, как за плечо хватают и приказывают выплюнуть таблетки.       — Почему? — хрипит Чан. От резких движений всё кружится перед глазами. Тошнота подступает к горлу, и он медленно спускается к полу, чтобы прилечь и угомонить голову, но его с силой ставят на дрожащие ноги.       — Господин Пак, Вы уже приняли две таблетки. Этого достаточно. Не нужно усугублять ситуацию.       — Не помню, — бормочет парень, сплёвывая таблетки в раковину вместе с вязкой слюной. Тонкая нитка повисает с губ. Чанёль хмурится, чувствуя подступающую к горлу тошноту. Охранник включает воду, набирает в ладонь и умывает его, смывая и выступивший пот и слюну и даря какое-никакое облегчение.       — Я провожу Вас в комнату.       — Боже, нет. Слишком далеко, — жалобно тянет Чанёль, — я просто останусь в гостиной на диване.       — Не положено. Есть приказ вернуть Вас в комнату.       — Не трогай меня, — толкает каменные руки. — Пусть сам приезжает и возвращает меня в постель. Я не поднимусь наверх. Он едва не падает на диван, преждевременно закрыв глаза и расслабившись. Охранник подсовывает ему подушку под голову и накрывает двумя пледами, под которыми он скукоживается от необъяснимого холода.       — Если через час температура не спадёт, мы уполномочены вызвать врача, — предупреждает голос.       — Мне всё равно, — шепчет Чан. Ему было хотелось отключиться сразу, но под веками будто что-то пульсирует, взрывается, а ещё беспокоит противное головокружение. Впервые за долгое время он чувствует себя уязвимым и слабым. Жажда отстраниться от жизни была при нём всегда, но невозможность сдвинуться с места посещала его крайне редко. Это — что-то необычное, он никогда не болел настолько тяжело. Чанёль не знает, от чего просыпается. Сон отступает очень медленно. Он тонет внутри шума своей головы, но слабые руки неизвестного спасателя настойчиво тянут его из дна на поверхность. Когда он открывает глаза, перед ним сидит незнакомец. Парень с трудом может сморгнуть пелену усталости, которая раз за разом вынуждает его закрывать глаза. Спасительная темнота с трудом расступается, выпуская из лап измождения.       — Как Вы себя чувствуете? Парень приоткрывает губы и тяжело выдыхает. У него правда нет сил, чтобы объясниться. Он просто очень устал и у него так сильно болит голова… Незнакомец по-прежнему дожидается от него ответа, не скоро осознав, что не сможет его получить.       — Температура спадёт, — он явно разговаривает не с ним, — в течение часа станет лучше. Ему нужно пить воду, много теплой воды. И ещё: я бы не оставлял пациента одного, пока он не выйдет из острой фазы. Кто-то должен за ним присматривать, нужно следовать графику приёма лекарств. Звуки пропадают стремительно. Они то нарастают, то окончательно погружают его в блаженную тишину. Чанёль приходит в себя урывками. Он слышит, что Бён говорит с ним, но осознать сказанное или собраться с силами для ответа не выходит. На грудь будто что-то давит, и ему кажется, что для произнесения слов придётся приложить тонну усилий — слишком сложно. Он поддаётся чужим рукам, несущим его на второй этаж, абсолютно без всяких возражений позволяет себя переодеть, с трудом удерживая себя в сознании. По большей части Бён заботится о нём молчаливо. Те крохи слов, которые Чан упустил из-за состояния, очевидно, не имеют какой-то важности. В остальном мужчина просто есть где-то там, далеко, но в то же время рядом. Чанёль опускается на подушку и даже воспламенение в заду от неаккуратных движений не вызывает дрожи. Он ощущает себя где-то в невесомости: вроде бы здесь, в реальности, но она так от него далека… По мере отступающего шума и боли в голове на место этих симптомов приходят мысли. Много воспоминаний о заботе родителей, он потерял их в достаточно взрослом возрасте, находясь в полном осознании происходящих вокруг их семьи происшествий. Он помнит это удушающее чувство постоянного беспокойства, которое не было способно развеяться даже под самыми крепкими объятьями матери. Он всегда считал родителей взрослыми, всесильными людьми, способными справиться с любыми трудностями. Их жизнь никогда не была спокойной, но почему-то отец умудрялся как-то в обход детей решить все спадающие проблемы. Чанёль был абсолютно уверен, что какой бы сложности не была проблема, родители совместными усилиями справятся с ней, потому что они — родители, те самые взрослые, которые знают, как правильно и лучше поступить. Иначе почему мамины наставления всегда, в ста процентах случаев, сбываются точь в точь? И это не только что-то вроде последствий не надетой шапки, а более весомых происшествий, вроде упоминаний о плохих друзьях, которые не научат ничему хорошему. Подлые чувства взвиваются в груди, медленно душа подступившими слезами. Чанёль говорит себе, что плачет из-за температуры. Очевидно, она спадает, или… в любом случае, это что-то связанное с простудой, но никак не с чувством предательства и растерянности от вида безжизненных лиц отца и матери. Всепоглощающее чувство растерянности, потери ориентира в пространстве — вот как ощущаются такие потери. Абсолютное непонимание, как жить дальше без указаний и предупреждений, без крепкого отцовского хлопка по плечу и теплых маминых поцелуев в лоб по утрам. Растерянность от непонимания того, что дальше ты предоставлен сам себе. Удушливо одинок, сиротлив во всевозможных смыслах. Раны уже давно зажили, но он всегда помнит это странное животное чувство брошенности. Чувство упущенных возможностей. Чувство, будто он вырос и развился не так, как остальные дети, его сверстники. Вся боль, которую он тщательно удерживает в голове под замками, вываливается наружу, как вываливаются из шкафа вещи, которые невозможно впихнуть на полку. Чанёль закрывает глаза, но виски снова и снова вспарывают тонкие струйки слез. От уголков глаз влага прокладывает себе путь, вспарывая кожу, роя канал для высвобождения чувств. Чанёлю не впервые так плохо морально и не впервые на грудь давит многотонные сожаления и страх перед будущим. Бёновский голос будто издалека, из ниоткуда, не из реальности спрашивает, почему он плачет, и Чанёль отвечает, что он один, всё время один, никому ненужный, брошенный, отданный в распоряжение самому себе и непонимающий, что делать дальше. И что же, разве это не так? Он не нашёл себе применение при живых родителях, запутавших во всепоглощающем беспокойстве и страхе, что кто-то снова ворвётся в дом и потребует уплату долгов; он не смог разобраться в себе после смерти родных, укоренив внутри осознание брошенности и невозможности стать самостоятельным; он попал в бёновскую ловушку и даже здесь ничего не может сделать. Он закрывает глаза и поворачивается на бок, обнимая себя руками. Это всё утешение, которое ему даётся в жизни. Никто не желает утешать его, никому не интересна его боль, он не заслуживает жалости. В вечной тьме, даже если в жизни есть все блага, он видит и тонет в черноте. Он вдыхает свежий воздух и выдыхает грязь, потому что он не умеет видеть хорошее. Он обречён на несчастную жизнь, которую даже не попытается изменить к лучшему, потому что все его попытки увенчаются тем же «успехом», что и у брата. Сознание, опустошенное после испытанных эмоций, возвращается вместе с полным объёмом ощущений. Бён лежит позади него. Было бы странно думать, что это мог быть не он. Одна рука плотно прижимает к себе за живот, вторая под подушкой изогнулась и давит под шей на грудную клетку. Как в капкане. Губы пересохли, как и рот. Нос абсолютно не дышит. Чанёль делает вдох поглубже и закашливается, жмурясь от боли в анусе. Спонтанно он осознаёт, что на нём нет ни белья, ни пижамных штанов. Одна лишь футболка и та огромная, неприятно скомкавшаяся под боком. Судя по тому, что за окном день вступил в полную силу, а Бён с ним в постели, наступили выходные дни. Ёль медленно убирает руку от груди, приподнимая подушку. Остальное мужчина делает уже сам, пряча предплечье где-то у изголовья кровати.       — Проснулся?       — Да, — не похоже, что было хорошей идеей начать говорить до того, как в горло попадёт хоть капля воды. Чанёль снова кашляет и скулит от боли. Бён спускает руку с живота к бедру, успокаивающе поглаживая по коже. Парень честно пытался не дёргаться, и ему это почти удалось.       — Вчера у тебя не было сил уделить время лечению, поэтому я сделал это сам. Ты даже не проснулся.       — Боже, — тихо шепнул Чанёль, жутко смутившись. Он крепко зажмурился, прогоняя от себя все мысли. Думать об этом после чудовищной ночи абсолютно не хотелось.       — Как ты себя чувствуешь?       — Не знаю. Температуры нет, наверное. Повисает тишина. Чанёль медленно приходит в себя и дуреет от немоготы. Он по-настоящему устал: ноют мышцы, давит в висках и на лоб, а ещё ему катастрофически не хватает свежего воздуха. Он лежит и мечтает использовать спрей, но попросить об услуге или сдвинуться с места не решается. Напряжённо вслушиваясь в молчание позади, он практически упускает момент, когда чужая ладонь с бедра стремительно поднимается вверх под футболку и крепко вжимается в живот.       — Тебе нужно поесть и принять таблетки, — Чанёль несдержанно громко выдыхает (опять же, чёртов заложенный нос) и непроизвольно втягивает живот на вдохе. Пальцы поглаживают выступившие рёбра и полной ладонью проводят по впалому животу. — Угомонись. Пак обречённо закрывает глаза и выдыхает задержанный воздух.       — Поднимайся. Чанёль выбирается из кровати первый. Вернее, едва умудряется добраться до противоположного края и спустить ноги на пол. В заду по-прежнему горело и жутко зудело. Ёль поджал губы и упёрся руками в матрас, склоняя тяжелую голову. От неспешных движений перед глазами всё помутилось и ускорилось сердцебиение, из-за чего его бросило в жар. Характерного для подъёма копошения Пак не услышал, видимо, Бён не торопился начинать новый день. Мужчина разве что поправил подушку и перелёг на спину, из-за чего матрас немного дёрнулся — не более.       — Тебе помочь?       — Нет. Хотелось пить. А ещё таблетку от головной боли. И досконально вымыться, чтобы унять противный зуд внутри. Чанёль выровнялся и медленно поднялся на ноги, футболка тут же спустилась от бёдер вниз. Совершенно очевидно, это были не его вещи. Судя по незнакомому цвету штанов, отброшенных на одеяло, и нижняя часть тоже не принадлежала парню. Не глядя на мужчину, Ёль обошёл постель и двинулся в ванную комнату, надеясь не погибнуть в душе. Хотя, возможно, стоило бы и понадеяться на это. Всё же проще, чем выкарабкиваться из этого состояния.       — Не закрывай дверь. Ёль послушался. Он не торопился, чтобы не свалиться с ног, поэтому значительно задержался, пока приводил себя в порядок. Отчего-то он совершенно не подумал о новых вещах, поэтому из ванной он вышел обнаженным. Смущаться уже было нечего, не после секса и его последствий. Он тут же двинулся к двери, но его остановила спонтанная мысль об охране. Вот перед ними щеголять в чём мать родила совершенно не хотелось.       — У охраны есть доступ к камерам в доме?       — Нет. Странно. Чанёль вышел из комнаты и двинулся к себе. Мебель давно поставлена на своё место, здесь чисто, но неуютно. Ёль не знает, почему продолжает спать в той комнате, когда его личная в идеальном порядке. Там, в гнезде мягкого одеяла и еженощном коконе чужих рук он чувствует себя… в порядке. Ему не нравится думать, что плохие сны начнут посещать его голову, если он снова начнёт спать один. Бён не спускается к нему даже на завтрак. Чан берёт подушку в гостиной и идёт на кухню, где садится за стол. Мысли неторопливо вяжутся вокруг самочувствия, анализа прошедшей ночи или ночей (что-то ему подсказывало, что в бреду он упустил сутки) и медленно он доходит до осознания сказанного: охрана не имеет доступа к камерам в доме. Очевидно, им кто-то позвонил, чтобы предупредить о неконтролируемом употреблении жаропонижающих и потребовал остановить его. У Ёля нет никаких сомнений в том, что это был Бён, вряд ли он бы позволил своему помощнику или людям из личного круга наблюдать за ним. Интересно. Пак всё время думал, что у охраны есть доступ к наблюдению… Позавтракав глубоко после обеда, Чанёль прихватывает бутылку воды; когда он возвращается в комнату, мужчина спит. Или дремает. Или делает вид, что спит или дремает. У парня остаётся лишь одно невыполненное дело: приём таблеток и забота о зудящей заднице. На тумбочке идеальный порядок, всё разложено по коробкам и аккуратно наложено стопками. Отдельно от конструкции выразительно лежат блистеры с таблетками от простуды. Видимо, Бён об этом решил позаботиться. Лишь для установки свечи Пак уходит в ванную комнату и возвращается в постель. Спать не хочется, но прилечь просто необходимо. Забытый на тумбочке телефон несколько раз вибрирует от оповещений о пришедших сообщениях. Пишет староста, учёба не за горами, а вполне себе на следующей неделе. Чанёль не может поверить, что лето уже прошло и необходимо снова возвращаться к ненавистной рутине. От зазвонившего в тишине телефона мужчины парень крупно вздрагивает. Сонный, Бён недовольно хмурится и выуживает телефон из-под подушки.       — Слушаю.       — Можешь мне немного подсобить? — доносится до Пака.       — Я не на работе. Мгновение тишины провисает в телефоне.       — Свяжись с Минхи, — уступает Бён. — Он справится с твоим делом?       — Мне нужно частично перекрыть Кансогу, особенно район аэропорта.       — Всё равно звони Минхи, он поможет подготовить бумаги. И соедини его с Тэдоном, он остановит транспорт и закроет аэропорт, но это придётся согласовать с генеральным комиссаром.       — Хёнджин знает. Он сейчас занят командованием оперативных групп, поэтому согласовываю всё я. Бён вздыхает.       — Сынхён, парня нужно приструнить. Сценарий повторяется, и это утомляет.       — С переломанными ногами он далеко не уйдёт.       — Это на месяц, а дальше?       — А дальше зависит от поведения.       — Мы предлагали тебе перевести его в частный университет, хватит потакать чужим желаниям.       — Я уже забрал его документы, диплом он не получит. Ему придётся долго и упорно вымаливать право на образование.       — Не переусердствуй.       — Буду действовать по ситуации. Спасибо, Бэк, отключаюсь. Мужчина откладывает телефон на тумбочку с небольшим стуком. Устало вздохнув, он приподнимает край одеяла и укладывает на бок лицом к застывшему от услышанного Паку. Чанёль медленно выдыхает, стараясь не показывать уровень напряжения в теле, но глаза определённо его выдают. Парень не может поверить, что вот настолько могущественные товарищи у Бёна…       — Вы… помогаете друг другу искать сбежавших любовников? Протянув руку под подушкой, мужчина молча закрывает глаза. Чанёль моргает и обнимает себя руками, пытаясь избавиться от пробежавшего мороза по коже. Все они где-то сверху, нависают над простыми смертными. Пользуются служебным положением, чтобы не дать определённым людям сбежать. Что значит перекрыть район и остановить транспорт? Что значит отдать приказ полиции искать невиновного человека? Разве можно вот так просто забрать документы из университета и оставить человека без права на образование? Эти поступки не укладывались в голове. Не то чтобы Чанёль активно искал спасения (он уже давно смирился с некоторыми вещами), но сейчас вдруг убедился: его действительно нет. Пока Бён сам не посчитает, что уже наигрался, парень не сможет оказаться за пределами даже района, не то что всего города. Исправно принимая таблетки по назначениям врача, парень ощутил, что к вечеру ему всё равно стало плохо. От высокой температуры знобило и жутко давило на голову. Сжавшись в комок, Чанёль придерживал лоб, словно это помогло бы унять противную боль. Бён всё время маячил где-то рядом: он проспал несколько часов и не отходил от него целый день, заставляя есть и лечиться. Он был бодр, но хмур. Пака поражало то, что мужчина не ухватил от него заразу. Даже не чихнул ни разу!       — У меня хороший иммунитет. Не то чтобы Паку хотелось поговорить, но тишина в комнате как будто глушила. В голове образовалось давление такой силы, что начало сдавливать уши изнутри. Он понимал, что выдержать музыку в наушниках сейчас не сможет, но и чёртово молчание давило на голову всё сильнее с каждым мгновением. Возможно, если бы он не сконцентрировался на состоянии так крепко, было бы лучше, однако…       — Закаляетесь? — тихо вопросил Чанёль.       — Веду здоровый образ жизни. Глаза болели, поэтому он их прикрыл.       — Не курите, не пьёте, не нервничаете, занимаетесь спортом?       — Да. А ещё дружу со своей головой.       — Это невозможно. Должно быть что-то такое… — Чан затруднялся в адекватном изложении мыслей. — Вам почти пятьдесят, странно, что за всю жизнь Вы не скопили багаж какого-то дерьма, которое должно мешать Вам жить.       — Ты прав. Я прожил достаточно, чтобы встретиться с разными обстоятельствами, научиться нести ответственность за принятые решения и встретиться с последствиями своих действий. Я не идеален, Чанёль, но я научился жить с тем, что делал, делаю и буду делать дальше. Трудно было представлять мужчину в каких-то сложных обстоятельствах. Паку даже молодым его трудно было представить. Сейчас он был сильным, независимым, уверенным в себе, образцом чего-то непостижимого и авторитетного. Не будь Бён таким ублюдком, его можно было бы считать идеальным… Идеальным. Природа так устроена, что у всего есть особый изъян. Бён не был лишён такой детали, но он был невероятно гармоничен в той жизни, которую проживал вместе со своими чудовищными помыслами и личностью. Матрас немного дёргался, пока мужчина садился на постели ближе к нему. Парень приоткрыл глаза, почувствовав, как место около него немного провалилось. Бён сидел на другой половине кровати, неудобно согнув колено и упёршись в него локтём.       — А Минсу?       — Его существование… кратковременная помеха.       — Ему двадцать три года. Я бы не назвал двадцать три года кратковременными. Бён слабо улыбнулся:       — Ты не услышал меня. Подумай ещё. Вглянувшись в мрачные глаза с хитринкой, Чанёль вдруг неверяще свёл брови. Не мог же Бён… планировать убийство собственного сына? Очевидно, он доставлял много неудобств и по-настоящему оказался черным пятном на роду, но… вот так?!       — Но он же Ваш сын…       — И именно поэтому я считаю, что так будет лучше.       — Как? Лишить его жизни вместо попытки вылечить или… что-то же можно с этим сделать? Что-то же можно предпринять, чтобы он образумился?       — В моей семье, с моими генами, с определённым набором психологических особенностей внутри рода другой ребёнок родиться не мог. Минсу ошибка, на которую я согласия не давал. Он не должен был родиться. О. Видимо, его женщина, жена или подружка приняла решение сохранить беременность самостоятельно. В таком случае понятно, почему Бён никогда его не любил. Минсу был нежеланным ребёнком.       — Вы его наказывали за то, что он существует, — догадка не казалась предположением. Бён лишь вздёрнул бровь. — Минсу вырос таким уродом, потому что воспитывался Вами в постоянном напряжении и манипуляциях. Наверняка Вы не игнорировали возможность показать, что он был нежеланным.       — Ты ничего не знаешь, Чанёль. И это было правда. Парень не хотел копаться в чужой жизни. Не хотел узнавать Бёна лучше. Он вообще ничего связанного с ним не хотел. Это… это было не совсем правдой, потому что порою на него накатывали чувства, он ощущал себя безмерно одиноким и желал заполучить долю ласки и простого присутствия рядом.       — Когда-то и я стану одной из Ваших ошибок.       — Всё может быть, — ответил Бён, — но можно постараться, чтобы таковой не стать.       — В этой ситуации от меня мало что зависит.       — В этой ситуации почти всё зависит от тебя. Чанёль покачал головой, сильнее утыкаясь носом в подушку. Он закрыл глаза, но снова раскрыл их, когда почувствовал, как чужие руки надавили на плечо, укладывая на спину. Бён подсел ближе и навис над ним, предусмотрительно упёршись ладонью в постель справа. Пак не собирался сбегать. Давно понял, что нет смысла. Иногда сильно хотелось, иногда в чувствах, в испуге, но пока Бён вёл себя по-человечески, он был смирён и кроток.       — Ты боишься меня, Чанёль?       — Сейчас?       — Да или нет? Парень чуть нахмурился, услышав неожиданный вопрос. Большую часть времени он не испытывал страх. Он боялся мужчину, когда тот выходил из себя, когда подавлял так, что казалось ещё немного и надломает, но почти всегда между ними было состояние покоя. У Бёна не часто темнели глаза, но если это происходило, то тогда, очевидно, он не мог не пугаться.       — Нет. Наверное. Понять, к чему этот вопрос, было невозможно. В непроницаемом выражении лица и привычно пустых глазах ответа не было. Ничто в нём не выражало никаких эмоций.       — Даже после того, что между нами было?       — Да… А Вам хочется, чтобы я боялся? Пак молился, чтобы ответ был отрицательным. Он невольно задержал дыхание, боясь последствия этого вопроса и осознания, что мужчине ничего не стоит в одно мгновение вызвать у него приступ паники и жгучую ненависть любым грубым и насильственным действием. Ничего не стоило ввергнуть парня в ужас или страх, но обычно это случалось во время наказаний, а не обычной жизни рядом друг с другом.       — Нет. Чанёль облегчённо закрыл глаза и расслабился, поэтому не успел вовремя отреагировать на приближение чужого лица к своему. Бён хотел целовать его и сделал то, чего желал. Это было привычно. Всё перестало казаться странным.