Под цепким взглядом дьявола +18

      — Чанёль? — голос брата, словно эхо. Настолько знакомый звук, что заходится в стуке сердце. — Чанёль! — настойчивый окрик кажется паникующим. Он оборачивается вокруг себя и оказывается в коридоре. В доме, где он прожил всю жизнь. Разве квартиру не опечатали? Или… он ведь замкнул её на ключ, верно?.. Здесь темно и немного мрачно. Полы затянуты пылью, на них отчётливо проступают отпечатки ботинок. Ёль проходит вглубь коридора мимо гостиной и невольно застывает, зацепившись периферическим зрением за что-то, сверкнувшее во тьме гостиной. Сердце бьётся ещё быстрее. Он напуган осознанием того, что в доме есть кто-то посторонний. Дом — это самое безопасное место в мире. Присутствие чужака вызывает такую гущу страха, что хватает спазмом горло. Ощущается, как наигустейший кисель, который невозможно проглотить. Дрожащая рука толкает створку в сторону, открывая дверь. Пак задыхается от ужаса, боясь, как бы чудовище не прыгнуло на него из темноты, но вместо этого в нос забивается удушливый запах гари. Запах пожара, сгоревшего пластика и тошнотворный запах сигарет.       — Чанёль! — так кричат, когда совершается непоправимое, когда проявляешь невнимательность и случайно ступаешь на проезжую часть. Пак поворачивает голову всего на мгновение, но коридор будто сужается и перестаёт существовать. Он обращает взгляд к комнате перед ним и застывает от охватившего его ужаса. Чернота сгущается вокруг. Слышится треск, словно кто-то неаккуратно давит ботинком на сухие ветки, и в лицо с силой бьёт запах гари. Кровь в венах холодеет, он перестаёт ощущать конечности, не в силах сделать шаг назад. Из тьмы на него смотрит что-то нечеловеческое. Что-то пугающее до такой степени, что разум сходит с ума, поверженный перед чего-то непостижимым человеческому уму. Оно движется к нему через темноту, сверкая горящими глазами. Чанёль не может выдохнуть, так и застыв с приподнятой грудной клеткой, наполненной бесполезным воздухом. Колени дрожат так, что его всего дёргает, но отчего-то Чанёль убеждён, что стоит на месте ровно. Горящие глаза так знакомы. В голове пусто из-за взвившихся инстинктов, замерших где-то на подкорке. Он чувствует себя таким ничтожным, таким маленьким, крошечным, почти что хрустальным. Слёзы скатываются по щекам от страха. Сердце бьётся в ритм железной дороги. Оглушающе. Беспощадно. В глотке.       — Тебе нечего бояться. Ты мой. Чанёль просыпается. Он немного подрагивает и судорожно дышит, растеряв баланс сердцебиения. Переброшенная рука крепко прижимается к его груди. Парень лишь через несколько мгновений осознаёт, что окаменевшими пальцами с силой сжимает чужую ладонь. Ему сейчас трудно осознать, сколько силы он вкладывает в это действие, но отчего-то осознаёт, что спать при этом невозможно. Чудовище позади него… Чёрное, как смоль… Резко расцепив пальцы, Чан слегка отбрасывает одеяло и вспотевшее тело обдувает прохладным воздухом. Он нуждается… ему так сильно нужно… что-то одно: включить свет или накрыться с головой, но в обоих случаях мешают чужие руки. Грудная клетка обожжена плотно прижавшейся посреди груди ладонью. Сердце под кожей бьётся в агонии. Страх не отступает из-за тьмы перед глазами. Господи, иногда он так сильно ненавидит эту комнату.       — Что бы это ни было, оно ушло. Парень судорожно выдыхает. Нос начинают неприятно жечь подступающие слёзы. Чанёлю нужен свет, но его нет. Бён не выпустит его из рук ни сейчас, ни потом. Он мокрый. Ему противно и совсем не по себе. Страх отступает, но урывками, этого не хватает, чтобы усмирить сердцебиение. Мужчина позади него двигается, подтягивает себя чуть выше к подушке, словно готовится закрыть его от всего мира, но Чанёлю этого не нужно, он успевает повернуться к нему лицом. Ёль торопливо набрасывает себе на голову одеяло и жмётся к Бёну изо всех сил. Ему кажется, что в какой-то момент мужчина просто не удержится в положении на боку и вынужден будет лечь на спину — настолько Чан пытается зарыться в нём. Мужчина вздыхает. Это звук усталости. Это… Чанёль задерживает дыхание и замирает, так и не сумев должным образом уложить руки. Мужчина протягивает руку под его шеей и крепко прижимает за спину под одеялом, но вторая рука оказывается поверх, надежно прижимая одеяло к его макушке. Затылок закрыт, ухо закрыто. Он позволяет себе расслабиться практически мгновенно. Стыд будет потом. Сейчас нужно абстрагироваться от ужаса, развеять мрак перед глазами.       — Что тебе приснилось? «Ты». Во рту слишком пересохло, чтобы хотелось разговаривать. Сглотнув выступившую слюну, он делает глубокий вдох и медленно выдыхает.       — Следуя логике, если связывать это с недавними событиями и тем фактом, что ты всю неделю плохо спишь, я должен испытывать сожаление. Должен, но не испытывает. Чанёль пропускает сказанное мимо. Бён уже не раз пытался склонить его к тому, что его сознание бунтует из-за Ян Чонина. Безусловно, Пак долго пытался переварить разговор и смириться с осознанием того, что порабощенный, похищенный, насилуемый и подвергающийся избиениям человек может хотеть жить без изменений, намертво приколоченный к виновнику всех невзгод. Так и не получилось. Осознать и принять такие вещи не удалось и не очень-то и хотелось. Паку показалось это даже обнадёживающим, ведь если не удалось, значит, он по-прежнему относится к подобным вещам правильно: негативно, с опаской, с недоверием, с ужасом.       — Спи, Чанёль. Я единственное, чего тебе стоит бояться. «Ты как никогда прав». Мама была очень чутким человеком. Она всегда знала, что с её детьми что-то не так, поэтому бережно воспитывала в них умение распознавать свои чувства и говорить о них. До какого-то момента ей это прекрасно удавалось. Примерно до того, как беды стали сыпаться на их семью, словно из рога изобилия. Потом уже не было чувств и переживаний — тогда уже было как на войне. Всё казалось неправильным, грязным, смазанным и дурно пахнущим. Чанёль не знает, почему воспоминания о тех годах такие отвратительные. Действительно ли они таковыми были?..       — Стакан наполовину полон или наполовину пуст? — спрашивала мать. Чаще всего стаканы были наполовину пустыми. Ёль был достаточно зажатым ребёнком, в особенности из-за соседских мальчиков, дразнивших его за лишний вес, но чем старше становился Чанёль, тем меньше им хотелось признавать тот факт, что он растёт и становится более симпатичным. Он никогда не чувствовал себя по-настоящему привлекательным и не ощущал, что может кому-то понравиться. Чан никогда не претендовал на чужое внимание, поэтому всегда соглашался с тем, что ему предлагали. Если кто-то обратит на него внимание — пожалуйста, он бросится в них с раскрытыми руками. Банчан тоже видел переполовиненные стаканы. По факту. Он так и не научился различать что-либо внутри себя, никакой степени «приемлемо» или «можно жить». Ему не были понятны депрессивные состояния, в подростковом возрасте он часто ругался на Чанёля, зависшего в агонии непонимания себя и происходящего в семье. Для Банчана существовали две категории «плохо» и «хорошо». Хорошо никогда не было, а плохо было всегда. Иногда Ёль не понимал, как может быть плохо, когда вся семья в сборе, есть еда, приличная одежда, в доме не витает удушливое ощущение беспокойной тишины и ожидания чего-то неизбежного. Для Банчана не существовало «хорошо», даже когда их водили в парк и угощали мороженым. Если было хотя бы малейшее ощущение какой-то нехватки (неважно чего) — Банчан относил своё состояние к однозначно негативному. Он не мирился с чем-то переполовиненным. Он всегда хотел иметь всё в той степени, чтобы ощутить однозначное «хорошо». Возможно, именно поэтому в голове Ёля всё стало таким спутанным. Несмотря на формирование личностей в одной семье, они с братом были совершенно разными людьми с абсолютно различными взглядами на жизнь. Чанёль на всё смотрел с позиции достатка, а Банчан — с частицей «не-». Ему всегда всего было мало, хотелось больше, лучше, заполонить собой всё вокруг, получить больше, чем необходимо. Он стремился к лучшей жизни, как их родители, готовые уничтожить всё вокруг беспощадными попытками добиться лучшей жизни. Сейчас Чанёль понимает, что им претила мысль долго и упорно работать, добиваться чего-то через годы невозможного труда, во время которого можно банально сдохнуть. Они пытались обмануть судьбу, и ничего не вышло. Родителям было страшно увидеть, как всё разрушается, поэтому, в конце концов, они повесили всё это на брата и ушли. Чрезмерно жестоко. Чрезвычайно эгоистично. Бён за ним присматривает. Разумеется, он это делает. Чанёль не обращает на новых охранников внимания. Чёрные машины по-прежнему окружают его корпус. Конечно, это выглядит немного… слишком, однако что-то парню подсказывает, что фон последних недель слишком напряжен и у мужчины просто не осталось другого выбора. Если бы он мог испытывать эмоций чуть больше, чем минимум, Пак бы даже сказал «для успокоения души», но эта фраза к Бёну определённо не могла относиться. Так что парень спокойно выходит за ворота и через мгновение с обеих сторон улицы и парковки разъезжаются все черные автомобили. Ёль уже привык, после исчезновения этих на месте появляются привычные «черные пальто». Дома тепло и уютно. Конец сентября мерзко-дождливый. Это пагубно сказывается на состоянии парня: Чанёль не высыпается, испытывает сонливость и потерю концентрации. И это совсем не из-за того, что Бён приноровился спать с ним в одной постели, как раз наоборот с чужим присутствием он лучше высыпается, просто… ему правда больше не на что грешить, кроме как на погоду. Сбросив рюкзак возле лестницы, парень двигается на кухню, чтобы поставить чайник на плиту. Хочется чего-то жгуче горячего, чтобы согреться изнутри и не пришлось идти в душ, в который и так придётся идти, чтобы смыть с себя вымотавший его день. Мысли лениво ворочаются между: «задали столько заданий, я не успеваю», «чайник недавно кипятили, Бён дома или был здесь», «мне нужно поспать», «я отвык от нагрузки, ленюсь или просто не могу сосредоточиться на учёбе». Он трёт лицо ладонями и немного горбится. От напряжения в спине на мгновение возникает шум, в ушах будто что-то начинает фонить. Ему определённо точно нужно в душ и спать. Хотя бы пару часов, а ночью… нет, Бён не позволит ему отсутствовать в постели ночью. Не тогда, когда он отдыхает. Чан даже не пытается на это реагировать и просто позволяет себя утащить, он всё равно ненавидит домашнюю работу. Он заливает чайные листики кипятком и поднимается в свою комнату. Мельком он смотрит в конец коридора, ожидаемо обнаруживая спадающий на пол свет из бёновского кабинета. С таким графиком учёбы неудивительно, что мужчина оказывается дома раньше него. Чан бросает рюкзак около постели, ставит чашку на тумбочку и первым же делом берёт пижаму. Плотные штаны и кофта идеально подходят для носки, несмотря на температуру в доме; Пак мёрзнет от одного взгляда, брошенного через окно. Тёплая вода делает его более вялым, чем уже есть. Он чувствует себя по-настоящему уставшим, даже пуговицы застегнуть трудно, не говоря о том, чтобы высушить волосы. Отросшие, они виснут почти до плеч, Чанёль их ненавидит, но мысль о том, что придётся просить разрешение отлучиться от стандартного маршрута для посещения парикмахерской, вызывает ещё больший негатив. Именно поэтому он давно приноровился к резинкам и готов терпеть чёртовы заломы на сухих волосах. Когда он выходит из ванной, Бён делает первые шаги в комнату. Чанёль открывает рот, чтобы поздороваться, но горло интуитивно прихватывает. Он так и стоит, вцепившись в ручку двери мёртвой хваткой. «Только не сегодня», — спонтанно думается парню. Поразительно, но он действительно научился его понимать: по движениям, по взгляду, даже по слабой улыбке, редко проявляющейся на губах. Его глаза перестают быть привычно холодными. В них разжигается искра, когда он хочет с ним что-нибудь сделать. Очевидно и Бён хорошо его понимает. Всегда понимал. Поэтому с силой толкает дверь и она захлопывается с гулким щелчком. Это говорит о том, что путей отступления нет. Честно говоря, Чанёль не может выбрать хоть одну комнату в доме, в которую смог бы сбежать. Мысль о том, чтобы оттолкнуть Бёна и бежать совершенно лишена смысла. В конце концов, это его дом. Даже если мужчина последует за ним, секс будет намного жестче, если он сейчас не сдастся. Пока он стоит замершей ланью, Бён садится на кровать.       — Иди ко мне, — он произносит слова слишком спокойно. Огонь в глазах немного потухает, переставая обжигать необъяснимо откуда взявшейся жаждой. Мысли хаотичны. Он слишком растерян, чтобы мыслить здраво. Бён с мертвым покоем наблюдает за жалкими попытками избежать случайного секса. Бежать некуда. Исходя из последних полутора месяцев их тесных контактов (после первого проникающего акта) Чанёль даже считает это слишком смущающим действием. Уговаривать нечем. Чанёлю нечего ему предложить, и он немного побаивается, что не сможет оказаться достаточно умелым и настойчивым, чтобы удовлетворить чужой запрос обычной дрочкой. В голове постоянно витает мысль: «чтобы от чего-то отказаться, нужно что-то предложить», а предлагать категорически нечего. Он ничего не умеет и он совсем не хочет этому учиться. Чанёль сдаётся в одно мгновение. Это похоже на прыжок в пропасть. Напрягшиеся плечи в миг опускаются, обессиленная ладонь отпускает дверную ручку, до конца закрывая дверь.       — Почему сегодня? — жалобно произносит Пак, подходя ближе.       — А почему не сегодня? Разумно. На этот вопрос у него ответа нет. Мужчина стягивает с него пижамные штаны вместе с бельём. Переступая через упавшую на пол одежду, Чанёль для опоры опускает ладони на чужие плечи и садится на призывно раздвинутые колени. Бён подхватывает его под бёдра и немного отсаживается назад, позволяя ему полноценно вместить согнутые колени на постели. Поза чудовищная. Они слишком близко, чтобы парень мог контролировать своё состояние.       — Я не сделаю больно. «Какая разница!», — хочется заорать Паку, но всё, что он может сделать, это покорно отвести взгляд. Своеобразное «делай, что хочешь». Чанёль уступает, потому что не понимает, что может сделать в данной ситуации. Бессилие душит. Руки проводят от колен к ягодицам, неслабо сжимая пальцы. Чанёль поджимает губы, не зная, куда себя деть. Все прелюдии, весь секс — он никогда не знает, куда себя деть. Если бы это был человек, с которым он хотел провести ночь, без сомнений, Чан нашёл бы, куда деть руки, приласкал, напросился на поцелуй, сумел бы… расположить человека к себе, разделить пополам общее возбуждение. В данной же ситуации, пусть и без принуждения, а приняв решение сдаться, Чанёль лишь тело, кукла, которой управляют, чтобы добиться результата. Он не может ощущать себя иначе. Это всегда… всегда одно и то же, кроме одного раза, когда Бён не потребовал ничего взамен. Ладони обжигают настойчивыми касаниями. Пальцы пробираются под кофту и крепко сжимают пояс. У парня перехватывает дыхание. Неуверенно подняв взгляд, он встречается с чужим и немного удивляется тому, что Бён смотрит… ожидающе, с каким-то исследовательским интересом. Это ещё больше порождает чувство растерянности.       — Ты очень красивый, Чанёль. Ну нет.       — Замолчите.       — Почему?       — Потому. Просто… начинайте.       — Никто не говорил тебе об этом? — вопрошает Бён. — Или ты смущаешься, потому что это сказал я? Один вопрос другого стоит. Чанёль едва сдерживает порыв ответить, что Бён не тот человек, из-за слов которого можно смущаться. Мужчина видит возмущение в глазах и хмыкает, поняв, что не дождётся ответа.       — Воспринимаю молчание, как провокацию, — говорит, крепко сжав ягодицы. Чан морщится, но всё равно отводит взгляд. Они слишком близко, в данной позиции это нестерпимо. Пак не хочет разговаривать, но Бён снова обставляет его.       — Мы договаривались, что все эти разговоры… неприемлемы.       — Неприемлемы, — повторяет Бён. От промелькнувшей искры в глазах становится дурно. — Тебе в самом деле нравится заниматься сексом в тишине? Чудовищное упущение. Чанёль вспыхивает как спичка. Кровь медленно приливает к скулам.       — Отвалите, — бессильно бормочет он. Бён ухмыляется. Странно, что как-то… по-доброму.       — Я хочу, чтобы ты разговаривал со мной. Нахмурив брови, парень недовольно сжимает губы. В них Бён и метит поцелуем, весьма успешно. В его возрасте было бы странно не уметь целоваться, очевидно, что у мужчины было много времени и практики за долгие годы. Он был очень хорош в поцелуях, хорош в том, чтобы разогнать застывшую кровь в венах. Чанёль открывает рот шире и поддаётся ближе сознательно. Он говорит себе, что всё это — неизбежно, просто нужно продержаться до конца. Каждый раз он пытается себя успокаивать тем, что ему действительно некуда деваться, нет способа спастись или отказать так, чтобы не получить в ответ грубость. Податливость противная мерзкая чудовищная — это необходимость, это его защита от грубости, от синяков на теле, от гневного недовольного взгляда и жесткости, которую он не может терпеть. Ему проще всецело сдаться, дать Бёну понять, что… вот он я, делай, что хочешь, только не калечь меня, не делай мне больно. Поцелуи. Поцелуи. Поцелуи. Много поцелуев. Продолжительные, короткие, с языком, без языка. Они просто есть. Чанёль жмётся ближе. Тепло копится в теле, разгораясь под давлением сердца. Это странно. Всё странно. Глупо ощущается. Ёль борется сам с собой. Очевидно, это становится слишком заметным, когда то отталкиваешь, то притягивает ближе.       — Ты такой нерешительный.       — Это нормально, — защищается Чанёль, — я этого не хочу. Я имею право сомневаться.       — Ты мой. Ты не должен сомневаться. Я здесь, чтобы сделать тебе приятно и сбросить напряжение. Тебе нечего бояться. Он говорит: «ты мой». Это возвращает ко всему этому дерьму с принадлежностью.       — Я чувствую себя вещью, — признаётся Пак. — Я… не могу отказать. Я боюсь отказать и разозлить Вас отказом, я боюсь, что моё «нет» превратит всё в кровавое месиво. И я знаю, что Вы считаете, что я должен забить на себя и делать то, что Вы хотите, но… ничего не меняется, кроме страха сделать что-то не так. Я не хочу пережить прошлый секс снова. Он не может поднять взгляд. Гусиная кожа требовательно проступает на спине, вызывая желание передёрнуть плечами. Он говорит слишком много. Ему следует заткнуться. Бёну это не интересно.       — Дальше, — тон такой, словно Бён ждал этого разговора вечность. Какое-то нечеловеческое спокойствие, дозволение выговориться.       — Я правда ценю Вашу доброту. И мне… пиздец как везёт, что в последнее время Вы очень… заботитесь обо мне, но для Вас это одно, для меня — это другое. Я путаюсь. Очень сильно путаюсь, — звук голоса опускается до шепота. Тяжелое признание. Непонимание, как выразить чувства. — Я забываю о том, что всё это — временно. Всё время жду, когда Вы сорвётесь, скажете, что я слишком расслабился, что меня нужно поставить на место. Моё отношение к Вам слишком нестабильное из-за опасений, поэтому я не могу решиться на секс так просто, как этого хотите Вы.       — Так будет всегда, Чанёль, — неожиданно серьёзно говорит мужчина. — Ты видел Чонина, Соэян выдрессировал его так, что он сам на себя не похож, чтобы этого добиться, нужно ломать, грубо, беспощадно, жестоко — это не для меня. Нынешнее твоё состояние с постоянным недоумением, сомнением, страхами, оглядыванием назад защищает тебя от меня в той мере, в которой я хочу, чтобы ты был защищён. Я так устроен: располагаю к себе и ставлю на место.       — Вы притворяетесь. Это отнимает силы.       — В последние два месяца между нами не было притворства. Я делал то, что хотел делать. Если ты называешь это заботой — хорошо, как тебе угодно.       — Но мы бы всё равно столкнулись с чем-то… болезненным, грубым.       — Да, потому что стресс напомнил бы тебе о том, что между нами никогда не будет отношений в общепринятом понимании. Вся эта доброта, ласка, забота — это больше для тебя, чем для меня. Я делаю это без каких-либо посторонних мыслей и не придаю этому значение. Ты принадлежишь мне, и я делаю всё, чтобы ты был в порядке в той мере, в которой я этого хочу.       — Вы сумасшедший, — шепнул Пак. — Что я, по-Вашему, сейчас должен из всего этого понять?       — Ты мой, Чанёль. Плачущий, ненавидящий, смирённый, паникующий, спокойный, сомневающийся, недоумевающий, путающийся — в любом состоянии ты мой. Я не жду, что ты это примешь. Мы слишком разные и в этом весь смысл: не ломая, но не оставляя другого выбора, я подчиняю тебя себе.       — Почему ты такой? — шепнул он, огорчённо поджав губы.       — Некоторым людям суждено быть такими, как я. Во всём есть баланс, и я на тёмной стороне. Несмотря на сбитый настрой, несмотря на разговор и прямое нежелание Пака, он всё равно добивается своего. Чанёль позволяет сделать с ним всё. Отдаётся чужим рукам с подталкивающей к обрыву мыслью, что даже этот разговор — сплошная ложь, пустышка. Он не знает, может ли доверять Бёну. Он обдумывает это, пока кусает губы, чтобы не дать ни одному стону вырваться во время растяжки. Напрочь забывает, что мужчина терпеть не может, когда партнёр безэмоционален в постели. Впрочем, он ему об этом напоминает, пока доводит до слёз, то приближая, то оттягивая от оргазма. Уверенно, настойчиво, специально. Удовольствие горит в чужих глазах. Чанёль его едва различает, для него, за пеленой слёз, эти искры как светящиеся фонарики, за которыми приходится следовать, потому что другого пути нет. Бён берёт его сзади. Мягко, неторопливо, словно раскачивая на волнах. Тела горят, так исходят жаром, что не вдохнуть. Пальцы сжимают простынь в кулаках, пытаясь разделить нестерпимость неторопливости. Горло на каждый толчок находит свой звук. Чанёлю до испуга хорошо. Настолько непривычно, что тело расслабляется до дрожи в коленях, до осознания, что он больше не может себя удержать в этой позе. Это похоже на открытие, на разгаданную загадку, на что-то восторженное, заполняющее эмоциями через край. Чанёль выгибается и распахивает глаза, в панике, в испуге, что может быть настолько приятно. Безмолвная чёрная стена ответов не даёт. Бён заканчивает вместе с ним слишком быстро. Намного быстрее, чем в прошлый раз, хотя прелюдия была очень длинной.       — Значит, вот, как это должно быть с тобой, — шепчет мужчина, навалившись на него сверху. Паку нечем дышать. Рёбра готовы треснуть под чужим весом. Они потные, измазанные в смазке, на испорченных простынях, но это… это что-то другое.       — Я не знал, что так может быть, — тихо произносит Чанёль, и это правда. Самая настоящая правда. Ему не стыдно в этом признаться. Парень надеется, что эти слова подтвердят чужие догадки и это станет столпом в их сексе: удовольствие, выливающееся через край, даже если оно навязанное и нежеланное.