Под цепким взглядом дьявола +18

Сердце бьётся чуть быстрее обычного. Это не паника, на неё не похоже. Даже в состоянии покоя ритм чуть выше обычного. Не то чтобы билось в глотке, но давление в голове создаёт. Ещё пульсируют виски. Образовалось напряжение в животе, от мысли о еде мгновенно становится хуже. Человеческий организм устроен так по-дурацки. Чанёль вздыхает, потирая веки пальцами: там, в ряду ресниц, как будто что-то печёт или жжётся. Беспочвенная усталость в теле вынуждает его чувствовать себя развалюхой. Ладони плотно прилегают к лицу, полноценно, будто пытаясь закрыть его от реальности. Тревожность поселилась в сознании на следующий же день. Поведение Бёна резко изменилось. Всё же, за эти месяцы он привык видеть его более мягким и спокойным, но одной ночи хватило, чтобы Чанёль проснулся в постели с незнакомым человеком. Его вины в этом не было — Чанёль хотел так думать и думал, вскрывая мозг, копаясь в себе часами, пытаясь понять, что он мог такого сделать. Всё время наталкивался на чужие сказанные ранее слова, понимал, что в голову действительно пробрались и научили подстраиваться под любую неопределённость, но это не должно было стать поводом для резкой смены поведения. Ощущение брошенности давило особенно сильно, но каждое возвращение мужчины домой облегчения не приносило, лишь ещё больше подкрепляло тревогу. Очевидно, именно она парня и душила, держа в напряжении весь день. Мужчина перестал приходить к нему в комнату, оставляя постель пустой. Чанёль специально по ночам вставал якобы выпить воды, но на деле проверял, горит ли свет из комнаты в коридоре — горел. Бён над чем-то трудился, что-то не давало ему покоя, он всецело сконцентрировался на чём-то важном и буквально игнорировал Чанёля в доме. Не было совместных ужинов, не было совместного сна, не было разговоров, не было ничего из того, к чему парень привык. Эти стабильные стандартные вещи настолько въелись в сознание, стали неотъемлемой частью рутины, что, потеряв их, Чанёль был… сам не свой. Он не осмеливался беспокоить собой мужчину. Не пытался с ним заговорить, не встречал после работы, не приглашал к ужину, не задавал вопросов, ничего не требовал — так же, как и Бён, оградился от него. Они дали друг другу большой простор для свободы, но Чанёль (как и летом) по-прежнему не знал, что с ней делать. Ему безумно хотелось задать кучу вопросов, попросить отвезти к брату (они так давно не виделись), вернуться к учёбе (несмотря на ненависть к ней) и ещё с десяток «хотелось», на которые ответ будет отрицательный. Чанёль стал чрезвычайно эмпатичным. Он анализировал каждое чужое действие, если сталкивался с мужчиной или слышал, что он вернулся домой. Дверь в его комнату была открытой постоянно, хотя безумно хотелось закрыть, своеобразно защититься, отсечь от себя весь негатив и напряжение из-за чужого поведения. И, казалось бы, ничего такого не было: Бён был молчалив, сдержан и быстр, но Чанёль воспринимал каждую деталь, как повод для дополнительной тревоги. Смущали якобы громкие шаги на лестнице, скорость, с которой мужчина передвигался по коридору, шмяканье пластиковых больших папок по столу в кабинете, закатанные рукава рубашки, чужое безмолвие, брошенные ледяные взгляды — вообще всё. Бён стал по-настоящему пугающим. Конечно, Ёль отвлекался на учёбу. Переписывался со старостой, просил взять для него индивидуальные задания, неторопливо выполнял задания, которые стабильно скапливались. Теперь не было спешки, гонки за нечто неизвестное. Он мог позволить себе расслабиться, отоспаться, в своём ритме делать то, что не хотел делать, но покоя не было. Вокруг было только напряжение. Воздух пропитался тревожным ожиданием вечера. Наступила новая неделя, а он всё ещё не мог задать Бёну вопрос: можно ли ему вернуться к учёбе. Было страшно обратить на себя внимание таким глупым (как кажется Паку) вопросом. Чан был эмпатичен всю последнюю неделю, впитывал всё, что давали и анализировал всё, что видел, и это навело на мысль, что трудности у Бёна были существенными. Понять это было неожиданно, но это поставило точку в вопросе «может, мне стоит ему помочь расслабиться?». Помогать не стоило. Не стоило вообще Бёна как-либо трогать. Несмотря на холод и равнодушие, мужчина был похож на животное, льва, замкнутого в клетке. Телефон клацает, словно отключился от зарядки. Парень вздыхает. Оборачиваться к тумбочке желания нет, но приходится. Мысль о том, что у него сломалась зарядка, пугает. Отбросив одеяло, он садится на постели. На экране отсутствует значок интернет подсоединения, а опустив взгляд ниже, оказывается, что кнопка выключения на удлинителе не светится. Перегорел или в доме внезапно отключился свет?.. Одновременно с тем, как Чанёль встаёт с постели, на входе в комнату появляется смутно знакомый человек. От неожиданности Ёль крупно вздрагивает. Он даже не сразу находит, что сказать, но мужчина начинает первый:       — Господин Пак, нам нужно уезжать.       — Зачем? Куда?       — Распоряжение господина Бёна. Пожалуйста, поторопитесь. Чанёль без задней мысли проходит мимо постели и открывает ящик, чтобы достать носки. Так-то он одет: спортивные штаны, футболка, но ему нужно более существенно одеться, если ехать (к примеру) далеко.       — Это надолго?       — Не обладаю такой информацией. Ёль плюхается на постель, надевая носки. Он поднимает взгляд на мужчину, хаотично пытаясь сообразить, что его смущает в сложившейся ситуации больше всего.       — А что со светом? Дома нет электричества. Всего на мгновение чужие глаза мрачнеют. Сердце заходится в тревоге, едва уловив странные ощущения от охранника.       — Временные неполадки. Мы уже разбираемся с этими.       — Ясно, — он пытается сохранять спокойствие, а сам думает, что отсутствие электроэнергии потянуло за собой отключение камер. Какова вероятность того, что Бён из-за своей загруженности упустит это мгновение из виду? Здесь-то, в комнате, камер нет! Мужчина останется в неведении до самого вечера, пока лично не обнаружит его пропажу.       — Господин Пак, нужно поторопиться. Ёль кивает. Кладёт телефон в карман штанов и подходит к шкафу, чтобы достать курточку.       — Заскочу в туалет. Буквально на секунду. Погодите. Он не дожидается чужого одобрения, тут же бросаясь к туалету. Он закрывает дверь прямо перед чужим носом, испугавшись, насколько быстро передвигается охранник.       — У меня нет времени на это дерьмо. Я выбью эту дверь, и ты поедешь, хочешь ты этого или нет. Бён снимает вызов со второго гудка. Дверь грохочет под давлением чужой ноги.       — Ты правда послал за мной этого агрессивного охранника или меня пытаются похитить? — обеспокоенно выпаливает парень, отходя подальше. Он не успевает услышать бёновский ответ. Поразительно, что дверь ломается с такой лёгкостью, словно сделана из пенопласта! Грохот перекрывает звуки. Мужчина в одно мгновение оказывается рядом и с силой бьёт его по лицу. Чанёль ожидаемо не может удержаться на ногах и падает на пол. Удар настолько болезненный, что в глазах мгновенно темнеет. Одно хорошо: понимание того, что интуиция не обманула. Вряд ли Бён позволил кому-то так с ним обращаться, обычно он предпочитает делать ему больно лично. Охранник успевает взвалить его на плечо. От встряски он немного приходит в себя, и пусть голова ещё ватная, сила в руках нисколько не умаляется. Завязывается потасовка, сначала из-за того, что он вцепляется в косяк пальцами и не даёт оттянуть от двери, а потом всё стремительно перетекает в полноценную драку. За всю жизнь Чанёль дрался всего несколько раз, и этих маленьких навыков не хватает выстоять рядом с огромным, явно понимающим, как нужно ударить, человеком. Чанёль харкает кровью, залившей горло. Похоже, у него сломан нос. От ударов в живот потемнело в глазах. В следующий раз Ёль обнаруживает себя вжатым в пол чужим коленом и иглу в вене, которую тут же кто-то с силой вырывает. Боль такая, что становится страшно. Он не видит, но чувствует, что вена повреждена и кровь, теплая, мокрая, неприятная льётся по локтю вниз. Шум, грохот, крики. Всё скатывается в какофонию чего-то необъяснимого. С груди пропадает давление колена. Сердце, и без того пашущее на адреналине, с такой силой начинает биться, что у Чанёля всё чернеет перед глазами. Тело мгновенно бросает в жар, но не из-за боли — она потрясающе быстро отступает — из-за гулко бьющегося сердца. Через нос невозможно вдохнуть — кровь скользит к глотке и он кашляет ею. Противный вкус во рту как будто вызывает чувство тошноты, и резко хочется повернуться на бок, но в одно мгновение рассудок будто отключается — всё перестаёт существовать: ни боли, ни страха, ни дискомфорта, никаких неудобств. Есть только заглушающее слух сердцебиение, в самой голове, в каждой частице тела, которое становится до предела чувствительным. Его будто натирают наждачкой и каждое такое прикосновение дарит необъяснимый кайф: как стимуляция и реакция, как стимуляция и реакция… Его выбрасывает наружу резко. Это… должно было быть чем-то постепенным, но реальность возвращается ошеломительным бедствием. Ощущением случившейся катастрофы. Ярым, острым, жгучим желанием вернуться в удушающее возбуждением небытие, к яркому свету перед глазами, мелькающим вспышкам сознания и абсолютным равнодушием к чужим действиям. Было по-настоящему хорошо. Как никогда прежде. Как перед смертью, как последний глоток жизни, как осознание того, что больше ничто не сможет его потревожить. А сейчас он выброшенная на берег рыба. Беспомощная, медленно сдыхающая от ощущений. Перед проступающей в глазах темнотой всё время кто-то мельтешит. Звуки возвращаются и шумят, как бурная река, как бессвязный шелест старого радио и его мерзкое шипение. Ёль находит себя на кровати, удерживаемый за ноги и голову. Лицо, как самая чувствительная часть тела, как что-то чрезвычайно нежное и требующее ухода, грубо обтирается жесткой тканью. Он не помнит, что лицо залила кровь из носа. Он не чувствует боли, но пытается вывернуться, отвернуться, спрятаться от любых прикосновений. Тело горит. Давление на ноги сумасшедшее. Обе руки прижимают к постели, чтобы не вырвался, чтобы не навредил себе. Сердце колотится слишком быстро, чтобы он смог нормально вдохнуть: ощущения воздуха нет, грудная клетка будто переполнена давлением, чувства насыщения нет, одна лишь острая нехватка и желание избежать любых прикосновений. Хочется скрутиться в комок. Вены жгутся, горячат, отдают чрезмерным теплом в теле. Все разговоры — торопливые, шумные, тихие, эмоциональные — приходится пропустить мимо. Сейчас есть только он и его тело, которое разрушается под давлением чувств. Мозг с трудом сопротивляется отступающему возбуждению в каждом нерве. Парню хочется вывернуться наизнанку, чтобы снова ощутить благодатную, пропитанную негой тьму.       — Это усиленная детокс-капельница. К концу он стабилизируется. Сейчас ещё рано об этом говорить.       — Что он вколол?       — Шприц отвезли в лабораторию, пока неизвестно. В любом случае, доза была превышена и быстро введена. Она не была рассчитана под парня, он мог умереть по пути.       — Что ещё?       — Перелома носа нет, визуально вывих не подтверждается. Нужно сделать рентген. На данный момент выполнили тампонаду носа и уменьшаем отёк. Ещё случилось повреждение вены, ребята спешили остановить введение вещества и вырвали иглу. Кровотечение умеренное, мы над этим работаем.       — Где ублюдок?       — Вывели. В доме и без того много посторонних. Проходит вечность. Чанёль медленно возвращается в реальность: сначала сознанием, оценивая положение тела, самочувствие, посторонние звуки и присутствие кого-либо рядом, затем медленно пытается открыть глаза. Как и на улице, в комнате темно, ещё трудно сфокусировать зрение, но парень медленно осознаёт, что массивная фигура в чёрном перекрывает единственный источник света, заглядывающий из коридора в спальню. Правая рука сильно болит. В левой сохраняется неприятное и одновременно знакомое ощущение иглы. Капельница, он снова к ней подключен. Ладонь горит в теплоте лёгкого захвата. Мышцы тела кажутся перетруженными. Особенно сильно ощущается в ногах и плечах. Руки и без того хочется вывернуть, чтобы получить облегчение.       — Больно. Внезапно ореол света за большой фигурой кем-то перекрывается.       — Господин Бён, пришёл положительный ответ от комиссии по борьбе с коррупцией. Господин Чхве письменно заверил в том, что совет по аудиту и инспекциям примет дело в обработку, они будут сотрудничать с налоговой службой. Управление по контролю качества продуктов также приняло во внимание наше сообщение. Компания господина Бёна окружена со всех сторон.       — Выйди, Минхи. Чанёль моргает и свет снова заливает чужую фигуру, делая её спереди абсолютно непроглядной. Говорить совершенно не хочется, но он бы послушал. Наверное.       — Как дела? Бён молчит. Чан моргает. Во рту сухо, горло жжётся. Он хмурится и осознаёт, что кожа около носа слишком натянута. Похоже на пластыри, а ещё давление в носу. Половина лица ощущается неправильно. Ёль сжимает чужую ладонь. Та, что лежит поверх, успокаивающе поглаживает по коже.       — Ещё долго капаться?       — Нет. Спи, Чанёль. Хочется сказать, что заснуть не получится, но он чувствует себя слишком разбитым, чтобы не отключиться. Засыпает практически сразу, как по приказу. Он не ждёт, что мужчина останется рядом с ним на всю ночь. При следующем пробуждении ощущения несколько разнятся: тело по-прежнему ощущается болезненно, но в голове проясняется, и это большое преимущество. Иглы не тревожат вены, оба сгиба заклеены большими пластырями. Чанёль аккуратно двигает ногами и ощупывает тело: рёбра побаливают, стягивает голодом желудок, и ему очень жарко. Он находится в бёновской комнате: подушка пахнет его духами, а огромная картина уже стала слишком привычной для взора. Чан предпочитает думать, что это сомнительные обои. Его до сих пор забавляет эта загадочная хреновина на всю стену. Парень садится на постели и отбрасывает одеяло в сторону, медленно спуская ноги на пол. Все мышцы будто… сжались. Ёль раскидывает руки и морщится от боли в спине, после чего пытается хоть немного размять шею, но к положительному итогу не приходит. Тело болит. Пижама на нём явно с чужого плеча: незнакомые цвета, на несколько размеров больше, но ткань всё такая же приятная телу. Чанёль открывает шкаф и достаёт носки. Наклониться больно, опять же каменные мышцы, но ему приходится их надеть. В доме тихо. Коридор пуст. Дверь в кабинет Бёна закрыта, наверняка мужчина находится там. Ёль смутно помнит, что при первом пробуждении слышал чужой голос, поэтому решает, что мужчина занят работой. Чужого внимания не хотелось от слова совсем. Сейчас он был слегка не в себе: по большей части из-за физических ощущений, небольшой потери ориентации в пространстве, да и вообще всё внутри него сейчас было всецело сосредоточено на внутренних ощущениях. В его комнате было идеально чисто. Ковёр пропал, постельное идеально отглажено, без единого залома. Даже как-то неуютно. Дверь в ванную стояла совершенно другая, но такая же чёрная как и всё снаружи. Зеркало показало ему не совсем приятный вид. Пластыри на носу были большими, вокруг них выглядывал красный цвет, пальцами чувствовалась припухлость. Получать по лицу было крайне болезненно и неэстетично. Он мог дышать носом, ничего не мешало, сохранялась некоторая болезненность в слизистой, но всё-таки ему пришлось попытаться промыть его, иначе проклятая сухость из-за ваты или марли (или что это было) его бы убила. Чанёль не стал мучиться душем, лишь привёл себя в порядок и причесался, но вот завязать волосы было той ещё проблемой из-за не поднимающихся рук. Преодолев лестницу, парень завернул на кухню и упёрся взглядом в смутно знакомого человека. Он не был уверен, что когда-то видел его, но определённо точно не заговаривал. Выглядел он словно дворецкий: костюм тройка, отглаженный до боли в глазу, а ещё причёска, мрачный (будто взглянул в бёновские глаза) взгляд… Мужчина поправил очки и сразу отвернул голову. На кухне он был один.       — Доброе утро. Пак бросил взгляд на окошко: похоже, только начало рассветать.       — Доброе. Где господин Бён?       — Он занят.       — Но он дома?       — Да. Повар только ушёл, присаживайтесь завтракать. Я Вас оставлю. Чанёль садится за стол, и мужчина в самом деле уходит, оставляя недопитый кофе на столе. После лестницы его шаги полностью теряются на втором этаже. В доме словно повисает тишина, давящая на голову. Отвратительное чувство брошенности медленно затягивает рассудок. Не сказать, что произошедшее оставило неизгладимый след (он уже переживал подобноее ранее), но оставаться наедине с мыслями не хотелось. Разумеется, он не станет просить Бёна составить ему компанию: мужчина занят чем-то определённо важным для него, возможно, пытается разобраться с произошедшим (впрочем, наверняка уже разобрался), да и в любом случае откажет, а если нет — о чём с ним говорить? Ему плевать на чувства Пака, ему неинтересно, что происходит в чужой голове, какие страдания он переживает, какие ведёт с собой войны. Вот даже сейчас… Дверь закрывается. Быстрые шаги в коридоре резко меняют направление к кухне и замедляются так сильно, что перестают быть слышимыми. На шее встают волоски от ожидания звука голоса, поднимается напряжение в теле. Он не хочет оборачиваться, продолжая сидеть спиной к арке, на своём законном месте.       — Ты не должен был вставать с постели. Чан слабо вздыхает, но звук разносится по комнате, будто был исполнен в полную силу. Плечи устало опускаются, парень понимает, что еле держит голову прямо.       — Вы расскажете мне о том, что случилось?       — Твоих воспоминаний более чем достаточно. К чему добавлять что-то новое?       — Моя жизнь подверглась опасности, разве я не имею право знать почему?       — Нет. Раздражение поднимается в теле, словно вторая ипостась. Руки наливаются силой, а глаза — злостью. Чанёль поворачивает голову и поднимает на Бёна твёрдый взгляд:       — Не разговаривай так со мной. Бён выглядит непривычно плохо: явно не спал, посерело лицо, проступили морщины у глаз и на лбу, та, что между бровями, буквально въелась в кожу. Но он всё ещё остаётся Бёном, держащим спину прямой, а плечи уверенно развёрнутыми. Господин положения, подашь палец — откусит руку. Чанёль его не жалеет.       — А как мне с тобой разговаривать?       — По-человечески, — выплюнул парень, поднимаясь с места. — Ты можешь хоть на одно мгновение изобразить сострадание? Притвориться, что я хоть что-то для тебя значу! Я мог сдохнуть вчера, а тебя это даже не тревожит? — Чанёль пораженно замирает около Бёна, понимая, что задавать такой вопрос бесполезно. Они оба уже знают ответ. — Нет, ничего не говори. Какой я идиот… Что я от тебя требую… Разумеется, тебе плевать. Бён оскаливается. Эмоция проскальзывает всего на секунду, но тут же исчезает. Будто ничего не было: лицо разглаженное, глаза холодные, губы расслабленные. Чанёль качает головой, не зная, как убрать разочарование с лица. Боль от осознания так сильно впечатывается в него, что начинает болеть в груди.       — Теперь ты в безопасности. Это всё, что тебе следует знать. Чанёль хмыкает, отворачиваясь, не желая больше смотреть на мужчину.       — На кухне? В своей комнате? Или только в твоей спальне? В какой из комнат я могу себя чувствовать защищённым? — насмешливо спрашивает.       — Я внёс корректировки. Дом защищён. Ёль качает головой, придвигая стул к столу. Есть не хочется. Его тошнит.       — Твоя самоуверенность и меня убьёт, и тебя погубит. За руку резко хватают, поворачивая.       — Чанёль! — рычит тот. Одной секунды достаточно, чтобы всё тело напряглось и налилось силой. Чанёлю страшно видеть перекошенное лицо, но этого недостаточно, чтобы остановить бурю чувств.       — Что?! Ударишь меня? Давай! — рявкает Ёль, пытаясь выдернуть руку из захвата. — Так же проще: не надо объясняться с питомцем, въебал и молча ушёл, перекладывая всё это дерьмо на меня! Не моя вина, что я оказался замешан в твоих делах! Не моя вина, что ты проебался, вовремя не заметил, что у тебя проворачивается под носом! Не моя вина, что ты слепое бесчувственное подобие человека! Я ни в чём из этого не хотел участвовать! Я ни в чём не виноват! И я имею право бояться! Имею право кричать и чувствовать негативные эмоции после пережитого! У меня всё тело выкручивается наизнанку! Меня посадят на наркоту, а ты даже об этом не узнаешь! Ты даже в собственном доме не можешь меня защитить, а ты обещал! Я тебя за язык не тянул, Бён Бэкхён! Ты замкнул меня в клетке, но защищённости в ней нет! — Чанёль хватает воздух, но срывается на плач. Слёзы, душащие с самого начала, вырываются с горечью и сожалением. Он безвольно дёргает руку на себя, но Бён всё равно не отпускает. Чанёль рыдает от мелькнувшего осознания: таких слов ему не простят. — Не будь таким жестоким ко мне. Я ничего не сделал, чтобы это заслужить. Почему ты просто не можешь пожалеть меня? Хотя бы немного. Хотя бы на секунду притворись, что тебе меня жалко, Бэкхён. Бён отпускает его руку и протягивает к нему руки. Он вжимает его тело в себя, крепко обхватив за спину. Молча, не говоря ни единого слова. Чанёль обнимает его за плечи и даже не пытается себя успокоить. Он больше недели держал в себе столько чувств, разве странно, что они нашли выход именно сейчас?..       — Не наказывай меня, — шепчет Ёль.       — Ты сам себя наказал. Близость очень привычна. Бён научил его не опасаться таких вещей. Чан позволяет себе расслабиться в чужих объятьях несмотря на боль в рёбрах и крепость рук. Но и это не вечно. Увы.       — Тебе нужно поесть и вернуться в мою комнату. Через несколько часов здесь будет многолюдно, я не хочу, чтобы кто-то имел даже малейшую возможность взглянуть на тебя. Не выходи из спальни, Чанёль, хорошо?       — Хорошо. Изоляция в комнатах качественная; трудно понять, что в доме что-то происходит. Чанёлю неизвестно, кто приезжает, зачем, в каком количестве. Бён привёл его в комнату, зашторил окна, принёс телефон с наушниками, зарядку и снова попросил не выходить из комнаты. Первую половину дня Чанёль спит. Телу нужно восстановиться, он жутко сонный и уставший большую часть дня. Ему даже не хочется есть, хотя Бён несколько раз предлагал в сообщениях наведаться на кухню. Ёль не стал обедать, рассчитав, что лучше будет отужинать с мужчиной, если тот освободится к вечеру. Плотные шторы приходится раскрыть ближе к пяти вечера. На улице пахнет дождём и немного сыро. Пак открывает окно нараспашку и слабо хмурится, услышав негромкий разговор внизу. Здесь, с другой стороны дома, большой сад и территория, но кроме охраны никто не заходит. Ёль говорит себе, что не хочет подслушивать, но и найти в себе силы отойти от окна не может, хотя запах сигарет слегка удушлив.       — … старого ублюдка надо прикончить и всё. Это намного проще, чем заниматься всей этой политической херней.       — Он не может его убить. Хочет, но не может. Как и с сыном.       — Кстати, я предлагал ему отдать пацана мне. Я бы быстро его научил жить правильно. Слышится негромкий смех. Ёль морщится.       — Этот маленький ублюдок потрепал ему нервы.       — Да там вся эта семейка треплет ему нервы. Всё никак не угомонятся. Вчерашнее — последняя капля. Я вообще удивлён тому, как Бэк всё это терпел столько времени.       — Он бы и дальше терпел, если бы старший Бён не положил глаз на его пацана. Если бы парень не смекнул что к чему, мы бы сейчас прочесывали весь город в поисках трупа.       — Комиссар бы не отказал в помощи, но мы слегка утомили его из-за последних событий. Ты прав, хотя это забавно… разве не странно, что пацан даже не попытался сбежать? Он мог бы договориться со старшим Бёном.       — Ты читал экспертизу? Парень бы и часа не прожил. Да и вообще, ты этого Чанёля видел?       — Только на видео и фотографиях.       — Тэдон говорит, что парень не растерял свой характер. А рядом с Бэком, ясное дело, особо не «выступишь», но Тэ столкнулся с ним в ювелирке один на один. Я видел записи с камер — такая умора. Как он его выбрал вообще?       — Этот отличается от остальных. Сомневаюсь, что Бэкхён прикладывает меньше усилий к воспитанию. Ты же его знаешь: медленно, неторопливо загоняет в ловушку.       — Никогда этого не понимал. Захотел — бери! К чему морочить себе голову полтора года. Полтора, Югём! Вау... Он всегда меня поражал. Нет, ты только представь!       — Имеет право развлекаться как пожелает, — философски отзывается мужчина. Внезапно чуть дальше раздаётся третий голос:       — Господа, господин Бён ожидает вас в кабинете.       — А, уже пришли ответы?       — Опять эта ебучая писанина. Кто-нибудь может аргументированно ответить: почему мы не можем попросить Сынмина убить этого старого урода? Бэк встанет во главе семьи и всё, блять, закончится. Раз и навсегда. К чему эти интриги?       — Иногда ты такой толстолобый, Дэха. Чанёль отходит от окна и плюхается на постель. Ладони ледяные. Он не уверен, что это из-за осенней непогоды.