Под цепким взглядом дьявола +18

Чанёлю трудно сосредоточиться. Он думает, что это нормально, поскольку произошедшие с ним вещи оставили отпечаток. Снова. Как когда-то давно, когда он ещё мог ощущать себя свободным. Сейчас это кажется невозможным. Иногда Пак размышляет об этом. Иногда он соглашается с Бёном насчёт того, что всё время ожидал того, чем всё закончится. Всё это — отношения между ними, наказания, ограничения — очевидно, у всего этого должен был быть итог. Чанёль недостаточно сопротивлялся, и каждая из частей нашла свой конец в чём-то определённом: поцелуи переросли в секс, наказания — в страх сделать что-то не так, ограничения — в смирение и подчинение. Чану не нравится думать, что у него был выбор, потому что он не чувствовал, что он у него был. Ему не нравится размышлять о том, «что было бы, если бы», потому что это означает, что возможности противостоять были. В конце концов, он мог бы просто… убить Бёна, если так сильно не хотел быть подверженным его влиянию. Почему он этого не сделал?.. Чужие ладони касаются его плеч, мягко массируя мышцы, будто напоминая о присутствии ещё одного человека в комнате. Чанёль отнимает лицо от ладоней и промаргивает пелену, утыкаясь взглядом в потемневший ноутбук. Лица мужчины не видно, он слишком близко стоит, а под наклоном экрана сейчас видно лишь самого Чанёля: уставшего, сонного, измученного происходящими изменениями.       — Зачем ты этим занимаешься?       — Я должен учиться.       — Зачем?       — У всех нормальных людей есть образование, даже если оно невостребовано. Оно будет и у меня.       — Всё ещё мечтаешь сбежать от меня по истечении срока?       — Один год мы уже отмучились, осталось три, — Паку самому не верится, что время пролетело так быстро. — Вы должны будете отпустить меня, хотите Вы этого или нет. Мужчина хмыкает. Пальцы замирают на плечах, после чего медленно пропадают из ощущений.       — Какие громкие слова.       — Знаю. Кажется невозможным, но если это действительно случится…       — Что ты будешь делать, если это случится? — перебивает Бён. Чанёль поворачивает голову. Мужчина садится на край постели, расслаблено, но с ровной спиной.       — Жить дальше.       — Как? Разве после всего этого можно просто продолжать жить дальше?       — Нельзя? Или Вы хотите, чтобы было нельзя? Чтобы без Вас не получилось даже дышать спокойно?       — Не в отношении тебя, — признаёт мужчина. «Странно», — подумал Чанёль. Он поставил локти на стол и ткнулся виском в большой кулак из пальцев обеих ладоней. Сидеть уже было невыносимо: спина очень болела, почему-то стали тревожить рёбра и желудок. Он неимоверно устал.       — Я всё равно буду в Вас нуждаться, — в ответ признал Ёль. — Я не смогу без Вас попасть в свою квартиру, устроиться на работу, я даже добраться до неё не смогу. Очевидно, для всех этих действий понадобится Ваша помощь.       — Так и есть. «Ну конечно же». Бён не мог оставить его в покое, вышвырнув из дома. Он будет препятствовать всем его действиям, его никто не возьмёт на работу, он будет голодать, не сможет оплачивать коммунальные расходы, он начнёт медленно умирать и у него отберут квартиру за долги. Он будет абсолютно беспомощен. Чудовищные перспективы.       — Какой же Вы злой человек. От удивления Бён даже приподнял брови. Улыбка показалась на лице.       — Почему?       — Вы создадите вокруг меня такие условия, что я вынужден буду вернуться к Вам, чтобы не сдохнуть.       — Этого в планах нет. Никакого влияния на твою жизнь, кроме необходимой защиты.       — Снова защита? Она уже давно не фигурирует в нашей жизни, — хмыкает Чан. — От чего Вы собираетесь меня защищать?       — От тех, кто знает, что ты принадлежишь мне. Этих людей достаточно, чтобы я беспокоился о тебе, когда ты отвернёшься от меня. Чанёль слабо качает головой. Он не хочет об этом думать.       — Ты так сильно хочешь от меня избавиться?       — Избавиться? Я хочу нормальных адекватных отношений. Я хочу чувствовать себя любимым, хочу знать, что я могу довериться человеку, выразить переживания, разговаривать с ним обо всём, что придёт в голову, знать, что меня не осудят, не покрутят пальцем у виска, чтобы обо мне заботились, давали право выбора, позволили чувствовать себя свободным, чтобы меня слушали и слышали, а не пытались перекроить, подстроить под себя, наказывая, подвергая опасности моё сознание и тело. Мне нужен кто-то, с кем я могу быть на равных хотя бы на психологическом уровне. Вы подавляете одним своим присутствием, господин Бён. Скажите мне, если бы Вы были на моём месте, Вы бы хотели избавиться от такого человека?       — Я делаю всё, что в моих силах.       — Я знаю. Я заметил, что Вы стали спокойнее и мягче, но в любой момент можете сорваться. Это как жить на пороховой бочке. Это… невыносимо. Я несчастлив рядом с Вами.       — А за пределами моего влияния будешь? — хмыкает Бён. — Что ты знаешь о взрослой жизни, Чанёль? Взрослая жизнь была ему знакома лишь с одной стороны — игры с опасностью. Практически с самого детства, когда приходилось подпирать двери мебелью, чтобы никто не ворвался в дом. Или бессменные у подъезда люди в чёрной одежде и наколках, способные сотворить с семьей всё что угодно. Чанёль половину детства молился на чужую мораль и совесть. Однако, при всём этом, там была эфемерная возможность уйти. Сбежать. Если бы родители поступили по-человечески и отдали их тётушке, а не сделали то, что сделали.       — Это ад, Чанёль, — продолжил мужчина, — это испытания каждый день: рутина, съедающая всё вокруг, вечное безденежье, ограниченные возможности, отсутствие моральных и физических ресурсов. Ты будешь ненавидеть просыпаться рано утром, толкаться в общественном транспорте, прожигать часы до позднего вечера на ненавистной работе, с людьми, которые никогда не поймут тебя, будут препятствовать твоему становлению как специалиста. Будешь считать несчастные копейки зарплаты без возможности отложить что-то для себя; это скудное питание, отсутствие нормального сна, возрастающие проблемы со здоровьем от обилия стресса, которое поглотит тебя, потому что ты будешь очень много думать и ненавидеть тот факт, что застрял в вечной гонке за право существовать. Вот что значит быть взрослым и самостоятельным, Чанёль. Это не считая ту боль, которую ты будешь выжигать на себе, наведываясь к брату. Хочешь жить так?       — Но там свобода.       — Это не свобода, Чанёль. Это рабский труд и море ненависти к жизни без возможности что-то исправить.       — А что я могу исправить здесь? Чего я могу добиться здесь, если боюсь лишний раз сделать что-то не так? Бён опускает взгляд. Ему наверняка есть что сказать, но почему-то мужчина предпочитает промолчать. Чанёль вдруг окунается в осознание того, что боится: чужих действий и слов, которые обязательно последуют за тишиной. С каждой секундой молчания тревога делает его более уязвимым. Человек, который всегда пользуется словами, прежде чем начать решительно действовать, не должен молчать. Жгучие глаза приковывают к месту. Пак задерживает дыхание, когда мужчина поднимается с места и делает к нему несколько шагов.       — С завтрашнего дня ты находишься в академическом отпуске. Пока на четыре месяца. Словно гром среди ясного неба.       — Нет, — обречённо шепчет парень. — Не отбирайте это у меня. Университет единственное место, где я могу выдохнуть, пообщаться хоть с кем-то.       — Это иллюзия, Чанёль. Никакой свободы там нет. Парень опускает руки на чужие бока, крепко держась, словно пытаясь показать, насколько важно для него учиться дальше. Даже глаза, полные неверия и слёз, не смягчают чужое сердце. Бён гладит его по голове.       — Любая свобода — это большая ответственность и очень часто этим выражением подменяют вседозволенность. Во всём есть ограничения и каждому человеку приходится перед кем-то за что-то отвечать. Свободы не существует, Чанёль, даже если я стану вести себя так, как ты хочешь, и ты почувствуешь себя в безопасности — это тоже иллюзия. На самом деле нет ни безопасности, ни свободы, ни равенства. «Но я хочу эту иллюзию», — беспомощно подумал парень. — «Хочу быть обманутым, хочу притворяться, чтобы расслабиться, чтобы ощутить себя в безопасности. Мнимой, неискренней, но безопасности». Глаза потухают. Руки опускаются, падая на колени. Он поворачивает голову к ноутбуку, и чужая ладонь медленно закрывает компьютер, словно крышку гроба. Беспомощность охватывает тело не хуже бессилия. И как будто всё перестаёт иметь смысл. Даже двигаться нет сил. Накатывает бешеная усталость, от которой он может только подчиняться твёрдой руке, но не действовать. Всё лишается искры: перестают мучить мысли, не тревожит будущее, не давит осознание гиблого положения. Воля сжимается до молекулы, становится незаметной, вялотекущей, усыхающей. Мужчина тянет его к постели. Отрешенное лицо должно оттолкнуть Бёна, но этого не происходит. Чанёль настолько подавлен разговором, что не мелькает даже крохотной мысли воспротивиться чужим желаниям. Он садится на постель, но даже не думает запрокинуть голову, чтобы взглянуть на Бёна, удостовериться в том, что на чужом лице отпечатано желание. Ёль улавливает жар и без этого, ощутив настойчивость рук, предпочтя сразу перейти к делу. Он быстро стягивает с себя штаны и расстёгивает чужие брюки, чтобы сжать ткань на коленях и дёрнуть её вниз. Бён ничего не говорит, не говорит и Чанёль. Всё происходящее строго безэмоционально, без звуков, без поцелуев, от которых Чанёль уворачивается, даже без ласк. Бён будто с неохотой собирается поиметь его. Разумеется, эта отрешенность его не устраивает. Их секс никогда не бывает, как сухая часть какого-то плана, как промежуточный пункт между чем-то более важным, но он от него не отказывается. Происходящее кажется чем-то вроде… утверждения, нечто похожее на клеймо, как печать на документе, где он позволяет лишить себя воли и отдать в руки другому человеку. Несмотря на то, что всё происходит добровольно, ему всё равно гадко от себя. От Бёна он уже давно не ждёт ничего хорошего, но сам он… Чанёль думает: «Как я могу так с собой поступать?», но сил, чтобы упереться, нет, моральных — в особенности. И Чанёль впервые за всё время чувствует себя по-настоящему изнасилованным. Несмотря на согласие, которое он подтвердил своими действиями, это всё равно происходит не по его желанию. Он впервые уступает ему вот так: не играючи, не поддаваясь на провокацию, не выпрашивая ласку, а молча, подавленно, разбито, безвольно. Слёзы от нефизической боли текут по щекам, правый глаз затуманен и жутко щиплет. Они впитываются в одеяло, к которому он прижался щекой. Глаза глядят в никуда, ничего не видят, не передают сигнал в мозг, абсолютная пустота. Он не произносит ни звука, прижав локти к телу, пока его трахают в зад. Эмоций практически нет, кроме привычной тянущей боли, отдающей в поясницу. Даже несмотря на трение о ткань постельного белья, несмотря на жесткие размашистые толчки, от которых его протаскивает по кровати вперед. Он только сжимает одеяло в кулаках, будто пытаясь удержать себя на одном месте, и ждёт, пока мужчина закончит своё дело и покинет комнату. Уставшее тело наваливается сверху, так и не выйдя. Чужой ствол слишком твёрдый — ещё не закончил. Чужие колени сдвигаются, принимая удобное положение, а руки как обычно убивают любое желание дёрнуться. Пережатая грудная клетка натужно впускает воздух, лежать на чужой руке больно из-за веса, навалившегося сзади. Бён так искусен в умении трахаться, что даже зажатую позицию парня умудряется превратить в удобное для себя положение. От первого же сильного толчка Чанёль сводит брови и закрывает глаза. Вот так как будто глубже обычного. Поза неудобная, но Бён раздвигает его ноги и с силой поддаётся вперед, тараня задний проход. Пак хотел, чтобы всё закончилось без близкого контакта, без удушливого захвата рук, но его вжимают в постель и протаскивают по ней от яростных движений. И внутри всё горит от раздражения, от простреливающей боли в анусе, но он не издаёт ни звука, пытаясь абстрагироваться от всего и сконцентрироваться на отвращении, которое пронзает его от шумного дыхания около уха и невыносимой тяжести на спине. Хорошо, что мужчина молчал. Если бы из его рта как обычно стали вырываться комментарии, Чанёль бы разрыдался от омерзения, но Бён молчал. Трахал его, как куклу, и молчал. Припечатывал, клеймил, обесчесчивал. Парень насилу сдерживал все звуки. Слёзы проступали даже сквозь закрытые нахмуренные веки. Ёль боялся, что мужчина прикоснётся к нему, когда закончит. Боялся, что не бросит его одного, а захочет подарить ненужную ласку и заставит кончить. Для него это всегда было решающим действием в сексе, благодаря которому (как Чанёль предполагал) мужчина думал: если излился — значит, не насилие. В дверь неожиданно постучали. От пронзившего страха вперемешку со стыдом, Чанёль крепко сжался и привёл Бёна к финалу. Мужчина вдавился в ягодицы всей мощью, из-за чего Паку пришлось крепко сжать челюсти. В дверь снова постучали, и Чанёль непроизвольно попытался стать ещё меньше под огромным бёновским телом.       — Успокойся, никто не войдёт. Мужчина вытащил член и приподнялся, чтобы перевернуть его на спину. Чанёль поднял колено, пытаясь прикрыть себя, и крепко вжался в постель.       — Я не хочу.       — Не хочешь?       — Нет. Чужая ладонь просунулась под мошонкой вверх и наткнулась на вялый член. Чанёль отмахнулся от чужих пальцев и потянул себя вперёд к подушкам. Бён позволил ему набросить на себя кусок одеяла со второй половины постели и сжаться под ним в комок на боку.       — Когда ты поумнеешь, Чанёль? Чан закрыл глаза и попытался натянуть одеяло ещё сильнее, накрывая голову. Острые коленки призывно выглядывали от недостатка ткани. Бён опустил на одну из них горячую ладонь, сидя рядом с ним на постели. Больше в дверь не стучали. Чанёль, измученный и расстроенный, медленно окунулся в дрёму и не заметил, как мужчина пропал из комнаты. Пока он тихонько посапывал в темноте одеяла, тот сходил в душ. В реальность Ёля вернуло постепенно пробившийся сквозь веки свет. Мужчина навис над ним, отбирая уютное уединение настойчивым отведением одеяла. Вяло сопротивляясь, парень всё равно оказался на чужих руках и через мгновение был опущен в горячую воду ванной. От перепада температур Пак мгновенно оживился и вцепился обеими руками в бортик. Словно потеряв к нему всякий интерес, Бён отошёл к столику и начал одеваться: трусы, носки, рубашка, брюки, затем последовали ювелирные украшения и часы, так что Ёль поспешил отвести прикипевший к чужому телу взгляд. Ничего не сказав и полностью проигнорировав его существование в комнате, мужчина вышел из ванной комнаты и закрыл за собой дверь. Чанёль думал, что заплачет, но это состояние обошло его стороной. Вода была довольно горячей, так что он долго привыкал к ней, отказавшись разбавлять холодной водой. Постепенно вода остывала, а он всё так же лежал в ванной, сжавшись в ком. Кожа на выступающих из воды коленей была сухой и холодной. Мысли лениво появлялись в голове, касаясь то одной темы, то другой. О будущем размышлять не имело смысла, о трёх годах тоже. Он пытался представлять себя независимым от Бёна, устроившимся на работу, проживающим самостоятельно в квартире, но совсем скоро мысли скатились к возможному будущему партнёру и всё остановилось. Зная себя, Чанёль понимал, что со временем найдётся человек, которому он сможет довериться после всего случившегося, но наверняка Бён будет мельтешить рядом, возможно, лишит этого человека жизни, а сам Чан в одиночестве слишком быстро завоет. По-настоящему остаться одному с самим собой, с проблемами выживания, трудоустройства, при отсутствии поддержки брата… он же и правда совсем ничего из себя не представляет. Сможет ли он найти себе место в жизни? В доме тихо. Несмотря на выходные дни, Бён продолжает работать отсюда вместе со своим помощником. Минхи уезжает отсюда поздно ночью и возвращается обратно через несколько часов. Возможно, ему просто некомфортно находиться под постоянным наблюдением камер. На его месте Чанёль бы так и продолжал уезжать в свой собственный дом. Чужая загруженность вопросов не вызывает. Он представляет, чем могут быть заняты друзья Бёна и он сам: давят на того, кто посмел противостоять ему всеми возможными способами. Забавно, что против Бёна пошёл его собственный отец или дед, или кто-кто из старших родственников. Очевидно, спрашивать об этом бессмысленно — ответ не последует. И без того изолированный, Чанёль лишён и этой информации, хотя его жизни угрожала опасность. Он старается не думать об этом, но чем чаще его посещают мысли о брате, тем сильнее он цепляется за эту тему. Интуиция подсказывает, что сейчас совершенно неподходящее время для встреч, но хочется узнать, как у Банчана дела, всё ли с ним в порядке, на какой стадии производства его дело. Чанёль не допускает мысли о том, что мог бы пожаловаться на Бёна или раскрыть что-либо из совместной жизни. Он хотел бы просто посмотреть в родные глаза и понять, что он не единственный выживший из семьи Пак. Ужинать Чанёль садится один. Конечно, некоторое время ждёт, что мужчина присоединится к нему, но этого не происходит, так что он с чистой совестью начинает есть. С Бёном парень встречается в постели. Ожидаемо, именно там. Чанёль позволяет себя обнять, словно плюшевую игрушку. Никак не выражая негатива, которого (впрочем) нет. Все действия ощущаются привычно и правильно, как и должно быть. После продолжительного молчания и наступившей абсолютной тишины, он находит силы спросить:       — Можно мне увидеться с Банчаном? Выдох горячит шею.       — Нет. Сейчас эта встреча неуместна.       — Что мне нужно сделать, чтобы Вы дали разрешение?       — Я отказываю не для того, чтобы ты что-то предложил взамен. На данный момент любые поездки необходимо сократить до минимума.       — Считаете, меня похитят и убьют?       — Такое может случиться. Хотелось бы этого избежать. Ёль открывает глаза. Некомфортная привычная чернота сгущается вокруг них, хоть бы какой-то просвет отметить, хотя бы какие-то границы предметов. Возможно, он просто ослеп от горя.       — Вы не сможете защитить меня во время поездки? Вопрос задевает, но задать его необходимо. Чанёлю непонятно, почему при всём желании Бёна отвлечь проблемы, тот не может обезопасить его в чёртовом следственном изоляторе?..       — Ты перегибаешь. Ёль закрывает глаза. Старается дышать медленно, успокаивать ускорившееся сердцебиение. Бён настолько близко и жестко обнял его руками, что наверняка ощущает этот ритм.       — Может, мы просто позволим этому случиться?       — Чему?       — Смерти, — шепчет парень. — Возможно, так для всех будет лучше.       — Твоя смерть ничего не изменит. Нападения на меня не прекратятся, нападающий не успокоится, твой брат потеряет смысл жить, один лишь ты получишь освобождение.       — А Вы? Как скоро Вы найдёте новую жертву? Мужчина распускает захват рук. Чанёль пользуется моментом и поворачивается к нему лицом. Бён лежит выше на голову, но так даже лучше — слушать его спокойное сердцебиение, понимать, что мужчине на него всё равно, не выдумывать ничего выходящего за рамки реальности. Он приподнимает локоть, чтобы Чан смог уложить руку на чужой бок.       — Я позволяю тебе слишком много, — неожиданно вздыхает мужчина.       — Позвольте чуточку больше, — попросил Пак.       — После встречи ты расклеишься сильнее, чем сейчас. У меня нет желания давить на тебя, чтобы вернуть в строй.       — Нет, я не…       — Хватит, Чанёль.       — Прошло столько времени с нашей последней встречи… Бён оборвал:       — Пройдёт столько же, если ты сейчас же не угомонишься. Чанёль послушно затыкается. Голова медленно наполняется тяжестью грусти, а грудная клетка бессилием. Что он может сделать, если ни на что не способен? Просить помощи не у кого. Он так сильно связан этим мужчиной по рукам, ногам и сознанию… Наступает глубокая ночь, но Ёль всё ещё не спит. Пытается изо всех сил, но тьма под веками сгустилась в пульсирующие геометрические фигуры и сводит с ума. Ему тяжело совладать с собой из-за горечи. Внутри всё горит от осознания того, что он действительно расслабился и позволяет себе слишком много. Возможно, Бёну и правда стоит быть с ним жестче, чтобы Чанёль не верил и не надеялся на послабления, чтобы даже думать не мог о том, чтобы попросить о чём-либо? Он должен дрожать от страха, быть подавленным, а не таким… спокойным и огорчённым от того, что ему отказали. Раньше он бы даже не осмелился разговаривать и просить, а теперь их отношения превратились в непонятно что. Неправильно. Всё это так неправильно. Чанёль не должен привязываться, надеяться на Бёна, верить в него, ждать его домой, доверять ему. Как мужчина всё это провернул?.. Как он сумел?..       — Тебе нужно сломать меня, пока не стало слишком поздно.