Под цепким взглядом дьявола +18

В его жизни нет ничего, что он мог бы контролировать сам. К его мнению не прислушиваются, его ни о чём не спрашивают, за него всё решают другие люди. Еда, что ставится на стол, одежда, висящая в шкафу, украшения, надетые на него против воли, комната, в которой он живёт, кровать, на которой он спит, даже зубная паста, которой он чистит зубы — это решения, принятые за него. Он просто вещь, которую поместили в определённые условия; развлечение, радующее глаз, но по большей части проблема для семьи Бён: для младшего — незаконченная история, для среднего — из-за неподчинения, для старшего — ошибка существования.       — Я ожидал большего. Ты выглядишь хуже тех, что были до тебя. В рентген-кабинете прохладно. Чанёль неторопливо осматривает находящихся в помещении людей: четыре охранника (судя по строгим костюмам и отсутствующим лицам), один помощник (твёрдый взгляд, папка с планшетом в руках) и главное лицо всей процессии — глава семьи Бён (судя по чудовищно похожим чертам внешности).       — Признаться честно, тоже ожидал большего. Кроме больницы возможности встретиться больше не нашлось? Мне казалось, Бёны более изобретательны в организации встреч.       — Твоя клетка слишком хороша, чтобы можно было в неё проникнуть. Чанёль возражает:       — Вы попытались всего один раз и сдались — непохоже на Бёнов. Ваш сын, к примеру, караулил меня около учебного корпуса несколько месяцев, до этого следил, и сейчас не прекращает попыток запудрить мне мозг. Это больше похоже на настойчивость и жажду заполучить желаемое.       — Ты не стоишь таких усилий.       — Поэтому Вы целый месяц за мной следили? У старшего Бёна тяжёлый взгляд. Не просто безэмоциональный, как у сына, а острый и внимательный. Возможно, всё дело в глубокой посадке глаз и тенях, проложенных под нижним веком. Вид у него неожиданно уставший. Вероятно, оба Бёна до сих пор продолжают испытывать друг друга созданными трудностями.       — Зачем Вы здесь? — не выдержал Чанёль. — Я тороплюсь.       — Есть куда торопиться?       — А Вам нечем больше заняться? Мне казалось, Ваш сын успешно создаёт Вам проблемы.       — Проблемы? Это мелочи, с которыми я легко справляюсь, а Бэкхёну снова и снова приходится выдумывать что-то новое.       — Настойчивость явно передалась ему не от Вас. Мужчина вздохнул, запуская руки в карманы брюк. Повернув голову к помощнику, будто жалуясь, он вымолвил:       — Утомительно дерзкий. Последовала невербальная команда, и охранники сдвинулись с места. Чанёль понял, что сейчас его будут бить. Боль обрушилась на него ледяным водопадом. Вынудила задохнуться величиной и мощью, после чего приказала думать. Отбиваться не было смысла — после наркотиков тело так и не пришло в себя — но он мог сгруппироваться и защитить лицо и голову. Последнее, чего бы ему хотелось, оказаться на больничной койке, пускающим слюни и ни черта не соображающим инвалидом. Локти, предплечья, пальцы рук, крепко накрывшие макушку, спина, поясница, согнутые в коленях ноги. Его и пинали и пытались забить сверху, с силой нанося удары. Как бы он не старался уберечь жизненно важные органы, а организм всё равно подвергался большому риску. От продолжительного избиения было очень страшно, весь он дёргался под давлением сухой ярости приказа. От каждого пинка хотелось кричать, но звуки (не больше мычания и всхлипов) не вырывались из горла. Боль и страх сковали его сознание стальным захватом, прямо как рядом с Бёном, желающим его наказать. В ушах шумело так, что он не сразу понял, что охрану остановили. Внезапно любое движение вокруг него пропало, оставляя после себя озверевшую пустоту. Пак не спешил разжимать захват, он боялся, что едва покажет лицо, в него тут же прилетит удар ногой. С такой силы от него точно ничего не останется.       — Теперь ты вспомнил, где твоё место? — донеслось словно из глубины. Чанёль закашлял и тут же заскулил. Рука рефлекторно дёрнулась в желании утихомирить боль касанием к рёбрам. Какая глупость, ведь это нисколько не поможет унять ощущения, не исцелит, никак не поможет.       — С чего Вы взяли, что оно должно быть таковым? — прохрипел Пак.       — Почему ты думаешь, что заслуживаешь чего-то иного? Подобный тебе сброд дерьма не имеет права огрызаться и поднимать взгляд.       — О. Наконец, проскальзывают знакомые интонации, — Ёль слабо улыбнулся, всё ещё чувствуя себя крайне болезненно и дизориентированно. Его рёбра находились в ужасном состоянии, тело ревело от обилия ощущений, и ему пришлось слегка расслабиться, потому что держать себя в позе эмбриона было крайне утомительно.       — Вы, может, уже объясните, чего хотите от меня?       — Я хочу, чтобы ты исчез. Куда бы я тебя не вывез, мой сын найдёт тебя, — Чанёль проморгал темноту от затмившей рассудок боли, — я мог бы сломать тебе позвоночник, превратить тебя в кожаный мешок сломанных костей, но он соберёт тебя, как конструктор. Этот мальчишка никогда не проигрывал. Я обучил его быть непобедимым. Его ухватили за ноги и плечи, резко подняв в воздух. Спина столкнулась с твёрдой поверхностью рентгеновского стола, от смещённой позы рёбра будто пришли в движение, и острая боль пронзила грудную клетку. Дыхание перехватило. Чанёль понял, что внутри него случилось что-то нехорошее. Свет ослепил его, и он нахмурился, пытаясь зацепиться взглядом за любую тёмную точку в кабинете. Фигура в чёрном хорошо ему в этом помогла.       — Он может проиграть только одному — смерти. Если ты перестанешь дышать, всё вокруг преобразится в лучшую сторону: он вспомнит, что у него есть сын и семья, которой он обязан жизнью. Да, а ещё воздух станет чище, люди начнут излечиваться от онкологии даже на последних стадиях, жить станет в радость, трудности испарятся, все станут миллионерами… какой бред. Чанёль тысячи раз думал о том, как здорово было бы лишить себя жизни. Даже при живых родителях, особенно после их смерти, когда оказался на краю существования, никому ненужный, несчастный, отчаявшийся. «Я так и не почувствовал себя счастливым», — спонтанно подумал он. Толстовку резко закатали до плеча и локоть расправили. Ещё до того, как игла коснулась вены, Чанёль понял, что произойдёт. Он задыхался от чего-то неправильного внутри себя — пробитого лёгкого, противного вкуса крови во рту, острой боли в рёбрах, невозможности набрать полную грудь воздуха — и не мог не ощущать ледяное касание к затылку. Странно, но умирать вот так… не хотелось. Чанёль непроизвольно слушал чужую неторопливую речь, глядя в бездонные чёрные глаза нависшего старшего Бёна, и думал о брате. Вспоминал их последнюю встречу, тёплые касания, настоящие заботливые объятья… ощущения смазались от жара, охватившего тело и затапливающей мозг эйфории.       — Ты случайная беспорядочная ошибка, загубившая нашу семью. Ты свёл с ума моего внука, лишил трезвости рассудка моего сына… Разумеется, ты не приложил к этому никаких усилий, я это понимаю, но твоё существование нежелательно. Всё сузилось до точки. Рассудок сжался под неумолимым чувством облегчения. Он в миг разучился думать и понимать, скатываясь до развития младенца. Больше ничего не беспокоило, никаких мучений. Даже проблеска искры, хоть какого-то напоминания о том, что он человек. Чанёль превратился в пушинку, наполнившись лёгкостью умирающего существа. «Спасибо». Где-то там, на другом конце города, в отдельной камере следственного изолятора Банчан беспокойно свёл брови и опустил книгу на колени, поняв, что из-за необъяснимой тревоги больше часа не может сосредоточиться на чтении. Мужчина зажал между страницами палец и поднялся с койки, проходя по маленькому помещению вперёд-назад. Он натужно вдохнул и остановился от неприятного чувства в грудной клетке, затем потёр закрытые веки пальцами и выпрямился. Взгляд упал на небольшую стопку исписанных листов — просьб, писем, превратившихся в умоляющие короткие записки. Июнь, июль, август, сентябрь, октябрь. Он писал Бёну каждую неделю, по согласованию с руководством мог передавать их адресату и всегда получал отписку на том же самом листе. Чёрные крупные размашистые буквы слова «нет». С грубой точкой, всегда гармонично жирной, подчёркивающей твёрдость отказа. Он не видел своего брата почти полгода. Он не знал, когда сможет с ним встретиться вновь. «Когда я выйду, тебе будет тридцать один год…».

***

Бён стоит у окна операционного помещения, скрестив руки на груди. Взгляд внимательно наблюдает за открывшейся картиной и изредка (в промежутках между мелькающими синими фигурами) улавливает половину лица парня в прижатой ко рту и носу маске.       — Напомни им, что я уничтожу их семьи, если парень не выживет, — спокойно произносит мужчина. Минхи тут же подчиняется, покидая комнату наблюдения. Оттуда из предоперационной, где всё ещё готовятся ко входу медики, доносятся смягчённые слова:       — Господин напоминает, что неблагоприятный исход может негативно сказаться на Вашей судьбе. Пожалуйста, приложите все возможные усилия для поддержания жизни в пациенте. Помещение стремительно заполняется бригадой. Торопливые разговоры едва различимы, к каждому из голосов внимательно прислушивается собранный персонал. Для Бэкхёна какофония звуков абсолютно различима и понятна. Предупреждающий писк приборов безостановочно напоминает о критичности состояния парня. С учётом пробитого лёгкого сломанными рёбрами, возникшего гемоторакса и прогрессирующей передозировке наркотиков, угнетающей центральную нервную систему, спасти парня было несколько проблематично. Наблюдая за попытками врачей стабилизировать Чанёля, Бэкхён устало вздохнул. Последующий за этим визг мониторов сигнализировал о том, что Пак решительно от него ускользал. Что ж, насколько бы профессиональными не были действия частной клиники, иногда на стол попадают пациенты, жизнь которых будет лучше в загробном мире.       — Глава семьи вернулся домой. Несколько комнат на первом этаже оборудованы в медицинскую палату, Минсу продолжает находиться под наблюдением врачей, проходит терапию.       — Мгм, — коротко промычал мужчина, наблюдая за реанимационными действиями. — Что скажешь?       — По Вашему приказу можем начать увеличивать дозу. Согласно последнему отчёту, Минсу страдает слуховыми и визуальными галлюцинациями, проявляет истеричное и агрессивное поведение. Он прикован к постели, ему не разрешают двигаться и не прислушиваются к его словам, считая бредом. Глава регулярно посещает его, но он опирается исключительно на отчёты врачей, которые работают на нас. Шанс ещё был: если сердце продолжит работу, не составит труда начать поддерживать организм капельницами, в конце концов, ещё была надежда на гемодиализ. Бэкхён считал, что травма лёгкого слегка усложняет состояние парня, но и с этим вполне возможно справиться. Со знаниями бригады врачей и возможностями клиники и, в частности, Бёна, вырвать Пака из рук смерти было можно. Вместе с этими мыслями, кардиомонитор пискнул и операционную закружило в движениях. Оперативность, быстрота действий врачей была колоссальной. Бэкхён расслабил руки на груди, посчитав своё нахождение здесь лишним: теперь ему было абсолютно ясно, что через некоторый период он сможет заставить Чанёля взглянуть в свои глаза.       — Пойдём, Минсу, пора наказать господина Бёна старшего за его необдуманные решения. При поддержке друзей и иных личностей, которых он умело шантажировал, Бэкхёну не составило труда сместить отца с должности президента компании. Совет акционеров ещё месяц предпринимал попытки вернуть детище к жизни, но, к большому удовольствию Бёна, им это не удалось из-за чудовищных трат, возникших в результате «случайных» пожаров в цехах, гибели рабочих, медицинских страховок и судебных разбирательств. Чанёль лежал в коме, обласканный вниманием медицинского персонала, а Бэкхён не видел конца мести, продолжая неторопливо подталкивать собственного отца к загробному миру. Все эти так называемые мероприятия, вписанные в его рабочие графики, были спокойно спланированы и так же безэмоционально вычеркнуты из списка после исполнения. Всё шло, как и планировалось: неторопливо, качественно, но не сказать, что без накладок. Состояние Чанёля, качающееся, как на весах, то в лучшую, то в худшую сторону, вынуждало его думать и даже проявлять сострадание. После долгих, требующих внимания «мероприятий» Бэкхён смог найти время для посещения следственного изолятора лишь через полтора месяца. Чанёль продолжал набираться сил, компания отца стала банкротом, Бэкхён подчищал следы, отправлял подарки в знак благодарности принявших его сторону друзей, товарищей, коллег и примкнувшим к нему благоразумных должностных лиц. Загнанный в угол отец находился при смерти, а Минсу — в психоневрологической клинике (снова), и только тогда мужчина нашёл возможность взглянуть на человека, которому поклялся заботиться о Чанёле в меру сил и насильно сохранить жизнь, несмотря на нежелание самого парня, в случае, если тот решит с ней расстаться. Глаза у Банчана были горькими. Бён предполагал, что это от продолжительного нахождения в четырёх углах без возможности общения и давления со стороны замершего следствия. Также его посетила мысль о том, что Пак мог что-то подозревать или предчувствовать. Они, Паки, такие эмоциональные, непримиримые, пылающие жизнью даже в тяжелых обстоятельствах, были ему абсолютно не понятны.       — Пришёл, — констатировал Банчан. Бён неторопливо снял кожаные перчатки и опустил их на стол.       — Одевайся. Я отвезу тебя к нему. И без того обжигающий горечью взгляд совсем потемнел от страшных предположений.       — Ты же обещал, — разочаровано, с гневом, но отчаянно бросил мужчина.       — Я сдержал обещание. Начальник провожал их взглядом до самого выхода из здания. Банчан, больше года пробывший в заключении, даже не обратил внимание на снег. Он сел на пассажирское место рядом с ним и пристегнулся, молчаливо дожидаясь мгновения встречи с братом. При виде частной клиники он не изменился в лице. Глаза по-прежнему горели разочарованием и до самой палаты он продолжал плотно сжимать губы. Внутрь они вошли вдвоём. Вид парня, обвитого проводами, шипением и писком приборов, нисколько не тронул бёновский рассудок, несмотря на то, что в последний раз он его видел в тот день на операционном столе.       — Он спит?       — В коме.       — Что произошло? Бэкхён остановился у изножья медицинской койки и проследил за тем, как бережно коснулись чужие пальцы бесчувственной ладони. Банчан погладил парня по волосам и провёл пальцами по умиротворённому лицу. Чанёль, казалось, взаправду спал, он мог самостоятельно дышать, показатели были в норме и после того беспорядка, устроенного его отцом, ему следовало бы очнуться. Вся эта бережливость и утончённость в касаниях Бэкхёну была непонятна. Он всегда был слишком далёк от проявления подобной заботы.       — Что он с собой сделал, Бэкхён? — дрожащий шёпот ворвался в сознание.       — Состояние Чанёля — результат действий моей семьи. Чанёль ничего с собой не делал. Взгляд, полный гнева и ярости, метнулся к нему в одно мгновение. Если бы таким образом можно было убить, он был бы мёртв.       — Как ты это допустил? — с жаром вопросил мужчина. — Не говори мне, что ты это спланировал!       — У меня никогда не было намерений разрушить свой род.       — Мне плевать на твой род! Хоть всех убей, нас с Чанёлем это не касается! — справедливо обрубил Банчан. — Я отдал тебе его! Собственными руками отдал, чтобы ты присмотрел за ним, пока я не выйду! Мы же всё обсудили! Обо всём договорились!       — Я не предполагал, что внешнее влияние будет настолько сильным. Всё это время он был в порядке, я не нарушил ни одного пункта договора. Это непреднамеренная ошибка, я всё исправлю.       — А здесь есть что исправлять? — отчаянно вопросил мужчина дрогнувшим голосом. Всё его внимание резко вернулось к брату, оставляя Бёна наедине со всем сказанным и недосказанным. Он стоял над кроватью и наблюдал за ласковыми касаниями, стараясь не вслушиваться в задушенный шепот, выражающий сожаления о сложившейся ситуации. В каждом прикосновении была нежность… Бэкхён даже не стал представлять, что может совершить к кому-то подобные действия на том же уровне открытости. Он дал Паку ещё немного времени, после чего вернул в следственный изолятор. Это была последняя их встреча. Неделю спустя Банчану (через год застывшего процесса) вынесли приговор: лишение свободы сроком девять лет в колонии общего режима. В каком-то смысле Бёну повезло, что он находился в палате, когда Чанёль решил проснуться. Он открыл глаза в конце декабря, когда аномально снежная зима вышла из-под контроля и все дороги оказались непроходимыми из-за образовавшихся пробок. Показатели изменились, о чём просигнализировали приборы, и мужчина подошёл ближе, готовясь нажать на кнопку вызова персонала. Всего на секунду его посетила грозная мысль «только попробуй покинуть меня», затем чужие веки дрогнули, мышцы лица медленно обрели подвижность и надоевшая неподвижная маска покоя дрогнула под проявлением жизни. Чанёль хмурился, с трудом концентрируя на нём взгляд. Первыми его словами была короткая невнятная фраза, которую не составило труда распознать:       — Нет… Опять ты? Бён слабо улыбнулся и нажал на кнопку. «Это всегда буду я».