Под цепким взглядом дьявола +18

Они прибыли предпоследними. Бён не нуждался в сопровождающем, поэтому дворецкий (или кто-то с очень напыщенным лицом у огромных парадных дверей) позволил им пройти самостоятельно. У Чанёля горели глаза от начинки дома, и стремительно образовывалась неприязнь к хозяину. Очевидно, имея во владении такой дом, человек должен быть крайне неприятным типом, а если учитывать тот факт, что у Бёна не было адекватных товарищей, то и ожидать чего-то хорошего от вечера не стоило. Под приятный стук туфель, отскакивающий от дорогого дерева под ногами, Чанёль окончательно закрылся в себе и никак не отреагировал на слова Бёна, упоминающего уборную в конце коридора. Желудок сжался, стоило им завернуть налево по коридору: парень мгновенно упёрся взглядом в арку, за которой следовала огромная столовая и мужской смех. Перед выездом Бён ничего не сказал: ни о правилах поведения, хотя Чан для приличия поинтересовался этим, ни о своём праве уйти с ужина; мужчина был равнодушен к предстоящей встрече и на его лице до сих пор не отпечаталось ни одной эмоции. Чанёль, тесно проживающий с ним в одном доме, мог даже предположить, что всё это вызывает у Бёна усталость. Недалеко от стола в кругу стояло шесть мужчин, одетых в обычные классические офисные костюмы. Чан плохо разбирался в тканях и пошиве, но мог предположить, что такие ублюдки не могли надеть на себя что-то с меньшим ценником, чем общие расходы за полгода.       — Добрый вечер, — твёрдо произнёс Бён. В огромном помещении голос эхом разнёсся по всему периметру. Мужчины обернулись, и Чанёль смог узнать нескольких из них: того кудрявого и того старого, с которым был связан Ян Чонин. Тело едва не сломалось под давлением коротких взглядов, Чанёль не побоялся всмотреться в лицо каждого человека с тем же самым намерением — оценить. Мерзкое чувство быстро сошло на нет, стоило чужим глазам сосредоточиться на Бёне, подошедшем к компании. Пак мельком осмотрел зал и сдержал упрямо пытающиеся раздвинуться губы: высочайшие потолки уходили под купол, вызывая неприятное удушливое состояние, огромные полупустые пространства были такими же пугающими, как и тесными; обилие золотого, богатого бархатного красного, лепнины и старого английского стиля делало всё запутанным и опасным. Такой… такого пышущего достатком и неуютностью дома Чанёль даже на картинках не видел. Это было что-то невообразимое для таких, как Пак. Невероятно, как богатые и властные отличаются от бедных людей: одни не могут уместить своё эго в огромные дворцы, а вторые способны засунуть своё «я» в коробчонку. Несмотря на это, с содроганием сердца, Чанёль отказался опускать взгляд. Ему было безумно неловко и страшно от обилия столовых приборов на столе и от режущей глаз роскоши, но он стойко удерживал на лице уверенность и равнодушие ко всему происходящему. Игнорировать Пак научился за проведённые с Бёном годы, иначе нельзя было реагировать на его действия и слова, порою пугающие до дрожи в пальцах. Он не был одинок в своей роли. Партнёры столпившихся мужчин были разбросаны по комнате как попало: Чонина он увидел сразу, роскошно одетого, устроившегося в кресле с бокалом вина, следом за ним взгляд упал на взрослую девушку, стоящую около окна. Она стояла к Паку боком в чёрном длинном платье с закрытыми плечами и руками до запястий. Высокая причёска и макияж сделали из неё античную богиню, статую, замершую с пустотой на лице. Чуть дальше, у другого окна, стоял парень (явно старше Пака, на три-четыре года уж точно). Широкие плечи, накачанные руки, крепко сжатые ладони и гримаса раздражения на лице. Он напоминал зверя, готового сорваться с места, чтобы разорвать кого-то из компании мужчин. Его взгляд неотрывно смотрел в ту сторону, не моргая, из-под лба, с хмурыми до нельзя бровями. Пак повернул голову влево, тут же встречаясь взглядом с невысоким парнем. Похоже, он был совершенно не подготовлен к подобному мероприятию, — Ёль это понял по растерянному и даже испуганному выражению лица. Он стоял около кресла, наверняка не зная, имеет ли он право в него сесть. Взгляд быстро прошёлся по самому Паку и свернул к кому-то другому, при этом он не переставал медленно выкручивать себе пальцы. Чудовищно. Недалеко от парнишки стояло двое взрослых парней. Находились друг к другу близко, словно для разговора, но при этом не произносили ни слова. Ничего не выражающие лица были натянутыми, чего только стоили плотно сжатые губы. Взгляды у обоих можно было отнести ближе к раздражённым, но не настолько явно, как у того, стоящего по правую сторону от Пака. Сам Чанёль был седьмым человеком в этой комнате, принадлежащим одному из компании мужчин. Внезапно позади послышались шаги, но Чанёль не спешил оборачиваться. Определённо точно сюда шли два человека.       — Ещё не начали? — зазвучало едва ли не в голове. Пак поморщился от громкого голоса. Мужчина прошёл мимо него даже не взглянув, и его спутник остановился недалеко от Чанёля. Он неосознанно повернул голову в его сторону и застыл, словно его облили ледяной водой.       — Ты опаздываешь. Разве можно заставлять людей ждать, а? — игриво зазвучал голос на фоне.       — Пришлось задержаться. Чёрт, он такой неуправляемый… Правая половина лица опухла и покраснела. Нос перестал кровить, но место около губ застыло кровавой коркой. Он стоял, слегка завалившись вперёд, удерживая руку на уровне рёбер, но не касаясь тела. Измождённый вид, покорность в глазах. Чанёль заставил деревянную шею двинуться и моргнул, чтобы сбросить напряжение с тела. На фоне продолжали звучать чужие голоса, нередко прерываясь на громкий смех. Пока господа развлекались за разговором, они, любовники, стояли вокруг стола, как собаки, дожидающиеся своих хозяев. Отвратительно и мерзко до сжатого в кулак желудка. Парень обратил яростный взгляд на компанию и столкнулся со взглядом Бэкхёна, тот кивнул ему на стол, мол, присаживайся, и Ёль непроизвольно оскалился. Мужчина же, напротив, слабо улыбнулся. Ёль присмотрелся к столу и заметил, что около каждого места находится карточка. Вероятно, он найдёт своё имя, если сдвинет с места прикованные к полу стопы. И он это сделал: двинулся вперёд, обошёл торец стола и неторопливо продвинулся практически к середине, вовремя остановив взгляд на двух стоящих рядом карточках с именем «Господин Бён Бэкхён». Двух карточках. Двух. С одним и тем же именем. Чёрт возьми. Внутри поднялась такая волна ярости, что едва не захлестнула с головой. То есть, он даже не достоин называться собственным именем? Просто вещь Бэкхёна, так что ли?.. Как ещё нужно уколоть его? Как унизить, чтобы отбило желание сопротивляться? Хотят ещё больше втоптать в грязь… Мерзко. Отвратительно. Чанёль со скрипом отодвинул стул в сторону, дотянулся до стола и сжал в руке карточку. К счастью, даже захлёбываясь яростью, парень осознал, что если бросит её на пол или в тарелку Бёну, может получить наказание дома. Вместо этого он отбросил ком в сторону и сел за стол, никого не дождавшись. А потом пришло осознание того, что партнёры пялятся на него со смешанными чувствами. Если смотрят эти впереди, то и те, что позади, непременно в таком же состоянии.       — Боже мой, мы настолько их утомили? — зазвучал незнакомый насмешливый голос. — Ну, занимайте места, господа. Сердце едва не вырвалось из груди. От охватившего его ужаса, от того, что он сделал что-то совсем не так, как положено, Пак вспотел. Странно, что прозвучала лишь эта фраза, парень ожидал, что будет нечто более… жесткое. Лишь когда Бэкхён сел рядом с ним и им подали пищу, Чанёль смог успокоиться и отнял от стола взгляд.       — Я не разрешал, — послышался резкий непримиримый голос. Тот самый парень, жутко переживающий, убрал руку от стакана и спрятал ладони под столом.       — Прошу прощения, — едва слышимо произнёс он. Господь, дай сил. Пак пожалел о том, что поднял взгляд и снова закрыл глаза, пытаясь совладать с эмоциями. Этот ужин — одни эмоциональные качели: от ненависти до жалости, от ярости к сожалению, к ужасу, к нестерпимости и ярому желанию всадить нож в чужую шею. Раз за разом, раз за разом, раз за разом, чтобы истёк кровью прямо на глазах, этот чёртов старый огромный урод… Бён не ест. Чанёль не видит, но слышит и ощущает, как он не торопится двигаться. Разговор ни на мгновение не прекращался, несмотря на услышанное. Никого прозвучавшее не тревожит. Один человек запретил другому выпить воды и, чёрт, это никого не беспокоит. Вообще никого! Чан даже мысли не допускает, чтобы ядовито поинтересоваться у Бэка, можно ли ему взяться за чёртов стакан! Мужчина никогда не ограничивал его в еде и даже контролирует, чтобы он исправно питался, но всё же… какие же все вокруг ублюдки! Из восьми партнёров пять напряжены до предела: девушка-богиня, парень с налившимися кровью глазами, те двое, что стояли рядом, этот перепуганный замечанием парень. Ян Чонин дует губы и громко бормочет, что не хочет есть поданное блюдо, а избитый парень выглядит так, словно пытается не потерять сознание. Кроме Чонина никто не прикасается к столовым приборам. У Чанёля ком в горле от невысказанных слов, он даже не думает о том, что сможет в этом месте сделать глоток чего-либо. Бён задействован в разговоре, в который Пак не вслушивается. Он не ест, лишь гладит пальцем бокал вина. Чанёль наблюдает за людьми вокруг себя, переменно различая бурчание Чонина и, наконец, улавливая то, с каким вздохом раздражения Соэян просит стоящего у арки служащего принести что-нибудь другое. Не ускользает от внимания и то, до какой степени напрягаются парни-любовники по обе стороны от Ян Чонина. Будто капля за каплей, сосуд эмоций заполняется в их телах, и они становятся похожими на горы, напрягаясь в плечах до предела. Чанёль не замечает, как Бён рядом перестаёт разговаривать. Возможно, эта тема его не касается, поэтому он упускает момент, когда мужчина поворачивает голову. Пак его игнорирует, твёрдо глядя на стол, отказываясь даже скрещиваться взглядами. Та ярость, с которой он взглянет в бёновские глаза, заставит воспылать даже ледяного мужчину. Однако, с пониманием этого, Бэкхён отнимает руку от бокала и укладывает на крепко сжатый кулак. Внутри всё содрогается. Под лёгкой ладонью кулак сжимается ещё сильнее и ногти больно впиваются в кожу. Нужно быть полным идиотом, чтобы не понять нежелание парня ощущать прикосновения, а Бён совсем не дурак, поэтому убирает ладонь и снова оказывается поглощён разговором. Спустя большое количество времени, когда тарелки сменяются, один из ублюдков позволяет своему спутнику поесть. К этому моменту у Чанёля в глотке столько желчи, что он вынужден отвернуть голову, чтобы искаженное гневом лицо не попало в поле зрения собравшихся. Ёль контролирует дыхание, чтобы оно не выдало его истинных чувств, но воздуха будто не хватает из-за колотящегося от ярости сердца. Разговоры не затихают, блюда сменяются на десерты, алкоголь разливается по бокалам, Бён продолжает цедить второй, явно не спеша напиваться. Кроме старших мужчин никто не ест, большинство их партнёров всё ещё напряжены, либо настолько погрузились в себя, что сидят с пустыми взглядами, уткнувшись в тарелки. А потом тот самый избитый парень заваливается назад и впечатывается телом в спинку стула. Он сидит посреди стола, он буквально на виду у всех, но на его обморок не обращает внимания даже его… этот… грёбаный урод. Испытав за долгие несколько часов море эмоций, Чанёль не знает, как остановить себя от реакции на происходящее. Весь вечер он не в состоянии понять, как можно настолько наплевательски относиться к человеку, с которыми они явно проживают вместе? Спят в одной постели, очевидно занимаются сексом, едят за одним столом каждый день, наверняка же должны выработаться хоть какие-то эмоции вроде привыкания, ведь в отличие от Бёна другие мужчины не лишены эмоций! Они не такие психопаты, как он! Однако… жестокость, равнодушие, презрение в чужих умах настолько велики, что им абсолютно плевать на живых людей рядом. Пустые оболочки, вещи, с отнятой силой жизнью, правами, смыслом, значением, даже личности больше нет, раз уж на карточке написано имя хозяина. У Пака горит между ресницами от слёз. Его тошнит от эмоций, рвущих тело. От бессилия, от невозможности помочь парню (а чем ему здесь поможешь?), от страха прервать чужой разговор и встать с места, он начинает дрожать изнутри. Ненависть к происходящему плавно переходит на других людей, которые всё так же напряжены и пусты, а потом и на самого себя из-за страхов, сковавших тело. У него кружится голова, ему душно и холодно одновременно. Наконец, он протягивает ладонь к стакану воды, но замирает.       — … сидят такие скованные и бледные. Хоть бы поели, — насмешка, словно пощёчина. Чанёль фантомно ощущает, как горит щека и дёргается голова от удара.       — У моего тяжёлый период из-за учёбы. Наверняка из-за этого, — и тут же хмыкает. «Из-за этого? Лишь из-за этого?». Звучат смешки.       — Учёба? Чёрт, ты разве не забрал его документы? Опять будем полгорода обыскивать…       — У него на ноге браслет, теперь далеко не уйдёт. Слышится вздох. Презрение.       — Господа, я совсем не против вам помогать, но каждый месяц перекрывать город в поисках ваших неугомонных парней очень утомительно. Дайте мне отдохнуть, чёрт возьми.       — Эй, господин генеральный комиссар полиции, мы так благодарим тебя после поимки, что никакая усталость не должна возникать! Смех. Смех. Смех. Ярость.       — Ладно-ладно, но всё же: ты ведь действительно забрал его документы, верно? Какого чёрта он всё ещё обучается?       — Парень хорошо постарался, пришлось уступить, — протянул мужчина. Смешки. Мерзость.       — Ты всегда был падок на это.       — Кто-нибудь мне объяснит, зачем им образование? — звучит полупьяный голос. — Накормлены, одеты, обуты. Одного просишь: правильного отношения к себе, и того не дают, неблагодарные.       — Учёба… Много ума не нужно, чтобы раздвинуть ноги. Стакан лопается прямо в ладони. Проверку на издевательства он не прошёл. Внезапная боль, пронзающая кожу острыми гранями осколков, не усмиряет гнев. Чанёль медленно скашивает взгляд на залитую водой и кровью скатерть. Впервые за вечер он раскрывает слипшиеся пересохшие губы. Посреди разговора, в образовавшемся кармане тишины, его спокойный голос хорошо для всех слышен:       — Прошу прощения. Не удостоив присутствующих взглядом, парень поднимается с места и идёт к арке, где стоит служащий. Он тихо спрашивает, где можно оказать себе первую помощь, и мужчина едва слышно просит последовать за ним. Уборная такая же шикарная, как и всё в этом дворце. Мужчина достаёт из шкафчика аптечку и предлагает свою помощь, но Чанёль молча отказывается качанием головы. Эмоции клокочут внутри него, рассудок горит от желания закричать. Пак сильнее сжимает кулак с осколками и запрокидывает голову, задыхаясь от боли и физической, и моральной. Ему тяжело дышать, трудно соображать, он хочет пробить себе перепонки и выколоть глаза. Ему ненавистна сама мысль о том, что он находится в этом месте. Он ненавидит всё. Абсолютно всё в этой жизни. Бён входит в комнату, когда Чанёль заканчивает вытаскивать мелкие осколки из ладони. В кровавом месиве трудно разобрать, где они, приходится споласкивать ладонь под краном, но он справляется благодаря пинцету. Не аптечка, а полноценный набор для осмотра колотых (и не только) ран. Чанёль не поднимает взгляд. На себя, бледного и измученного, он уже насмотрелся, пока проглатывал предательские слёзы. Болит? Будет болеть ещё больше — этому его уже научили. Бэкхён молчит, став рядом с ним. Мысли лениво крутятся в голове. Ничего не хочется. В том числе и разговаривать.       — Когда поедем домой?       — Когда вечер подойдёт к концу. Скоро. Парень кивает. Убирает руку от воды, просушивает очередной салфеткой и неаккуратно откручивает крышку от обрабатывающего состава. Выступающая кровь начинает пениться, он снова и снова заливает ранки, до того момента, пока не удостоверится в том, что обработал всю ладонь. Бён успевает взяться за бинт раньше него, но Чан не упирается — позволяет ему аккуратно обмотать ладонь. О случившемся не заговаривают. Когда они возвращаются в столовую, обстановка совершенно не меняется: еда, алкоголь, шумные разговоры, хохот, обмякшее тело на стуле, напряжение в телах и пустота в глазах. Его место за столом привели в порядок, стоит новый стакан воды и Чанёль выпивает его залпом. Больше он взгляд не поднимает, по дороге домой в машине тоже. Легкая тошнота одолевает тело. Уставший, Пак входит в дом и двигается к лестнице, не останавливаясь. Он поднимается в комнату и закрывается в своей комнате за замок, после чего истерично срывает с себя одежду: пиджак на пол, рубашку рвёт, невзирая на летающие по комнате пуговицы, штаны туда же, даже носки срывает с себя, будто нестерпимо их носить. Кое-как умывшись одной рукой, он упирается ладонью в край раковины и поднимает взгляд. В зеркале отражается кто-то другой, не он, а что-то… противоречивое. Чанёль рассматривает бледность кожи, синие венки на щеках, и не может сопоставить эту измождённость с горящей в глазах яростью. Ему кажется, что его глаза расслаблены, как и брови, и кожа вокруг, но взгляд… Растрепав длинные волосы, Пак садится на постель и закрывает глаза. Спина сгибается, плечи гнутся вперёд, он очень устал держаться уверенно и стойко. У него не так много сил, на самом деле. Привычка всё меняет, но это — это другое. Надев старую пижаму и кое-как застегнувшись набекрень, Чан закалывает крабиком волосы и даже не обращает внимание на то, что пряди всё равно выпадают из пучка и раздражающе лезут в глаза. Он плохо выглядит, обычно он не позволяет себе показывать слабость, но сейчас… Господи, он так сильно устал. Удаётся распознать за тошнотой банальный голод, поэтому ему приходится выбраться наружу. Не закрыв дверь, Ёль шлёпает босыми ногами к лестнице, а оттуда на кухню. В холодильнике куча еды и даже, что удивительно, готовые обеды. От неожиданности увиденного, парень так и застывает на месте, продолжая держать холодильник открытым. Невовремя вспоминается, как они с братом годами питались такими обедами после смерти родителей. Во рту появляется привкус соевого соуса, слипшегося риса и кусочков мяса. Он приходит в себя, когда микроволновка сигнализирует об окончании работы. Переставляет пластиковую менажницу на тумбочку, гремит шкафчиком с приборами и, даже не задвинув его до конца, сразу втыкает палочки в рис. Абсолютно постный, несолёный, с неприятным вкусом разогретого в микроволновке, но это так хорошо, что собирается влага в глазах. Бён застаёт его в том же виде: стоящего около тумбочки, поедающего безвкусно-вкусный обед из пластиковой дешевой тары. У него жгутся глаза, волосы лезут в рот, весь он неопрятный, жалкий, но в то же время бешенный из-за торопливости пережевывания. Чанёль отводит от него взгляд и принимает решение игнорировать мужчину. Сказать нечего, смотреть на чужую рожу не хочется — отобьёт аппетит. Краем глаза он видит, что Бэкхён прислонился плечом к арке, но ничего из этого парня не смущает. Рис становится комом в горле, но он натужно глотает его, заставляет себя доесть всё до конца, после чего набирает стакан из-под крана (игнорируя фильтр) и выпивает его залпом. Плюхнувшись на стул, парень громко ставит стакан на стол и вытирает рот ладошкой. Всё, сил больше нет. Даже в комнату идти не хочется, может, он поспит в гостиной?.. Мысли лениво ворочаются в голове, Чанёль замкнулся в себе и даже не моргает, пытаясь переварить пережитый вечер, а Бён даже не пытается не то что заговорить, даже сдвинуться с места. И всё же, Чанёль заставляет себя встать и пройти в гостиную. Камин освещает половину комнаты, поэтому он садится на диван поближе, и через мгновение рядом с ним оказывается Бён. Разумеется, они поговорят об этом. Позже, через день-два, когда Чанёль наберётся сил выразить своё негодование. Он снова, как и всегда, будет с пеной у рта доказывать, что его товарищи недостойные жизни ублюдки, тираны, извращенцы, что поступать так с людьми нельзя, что они не заслуживают таких унижений, что проще умереть, чем смириться с положением дел, а Бён снова будет спрашивать его, почему он так реагирует, ведь в их отношениях никакого насилия не было, нет и не будет. Он снова и снова будет задаваться вопросом, зачем воспринимать всё близко к сердцу, и действительно ли стоит переживать за других, если с самим Чанёлем всё в порядке и лично его такая жизнь не касается. Они снова не поймут друг друга. У Бёна закончится терпение для диалога на повышенных тонах, у Чанёля закончатся силы доказывать свою правоту. И они снова окажутся здесь, в гостиной у камина. Бэкхён будет молча греть его колено своей ладонью, Чанёль уложит голову на чужое плечо, и оба будут смотреть на искусственный огонь. Каждый останется при своём мнении. Неизменно.