Под цепким взглядом дьявола +18

Психоневрологическая клиника выглядела солидной. Чего только стоили большие корпусы, соединённые между собой крытыми переходными мостами, и пропускная система на въезде. Чанёль лично видел, как досматривали служебные и гражданские автомобили — как на выезде. Здесь была огромная каменная зона в виде проезжей части и парковки (почти что мини-городок), но через высокую калитку было видно зелёную зону: асфальтированные дорожки для передвижения пациентов в инвалидных колясках, море цветов, насаждений… Благоустроенная территория, но тюрьма с высоким забором, слежкой и медицинской охраной на каждом углу. Почти что благодать, если не представлять, как тяжело здесь находиться. Чанёль прошёл сквозь арку между зонами, и она просигналила. Сотрудник клиники поздоровался с ним и попросил выложить все металлические и любые другие предметы, которые можно было бы использовать для причинения вреда. Спорить было бессмысленно. Пак безропотно опустошил карманы и медленно двинулся по дорожке вперёд, не зная, куда себя деть. Его сопровождающий в неизменно чёрном костюме отказался от прохождения арки, одного предоставленного документа было достаточно, чтобы его без возражений пропустили внутрь. На самом деле, Ёль не должен был сюда идти, было сказано оставаться на месте, но в машине было чертовски душно. Всю ночь в окна спальни бил ливень, а к утру вышло солнце, которое начало испарять влагу из почвы. Пак честно просидел в авто сорок минут, пытаясь развлечь себя играми в телефоне, но вскоре они стали вызывать раздражение, а музыка в беспроводных наушниках играла просто так. Молчаливый охранник напомнил о приказе всего раз, но Чанёль упорно попёрся в зеленую зону, надеясь глотнуть там прохладу. От асфальта тянуло такой жарой, что хотелось сбросить с себя футболку. Прогулочным шагом Пак проскользнул на несколько дорожек вглубь и остановился в тени дерева. Ёль не стал себя обманывать: он понимал, из-за кого они сюда приехали, но почему-то думал, что пациент будет находиться в палате, раз Бён приехал справиться о его здоровье. Однако, свободно скользящий по людям взгляд внезапно зацепился за знакомое лицо. Охранник попробовал его остановить, но Чанёль уверенно шагнул вперёд, самому себе удивившись. Одетый во всё белое, Минсу сидел в инвалидном кресле и смотрел себе под ноги. Рядом с ним стоял санитар и при виде них тут же справился о доступе к пациенту и о запросе на встречу. Пак сказал всего одно слово «Разберись», после чего «черный костюм» тут же перегородил дорогу санитару. Они стояли совсем близко к краю дорожки. Взгляд младшего Бёна был чётко направлен на широкую грядку раскрывшихся цветов.       — Минсу, — спустя мгновение никакой реакции не последовало. Чанёль хаотично носился взглядом по всему телу парня, пытаясь выцепить хоть какое-то движение рукой или плечом. — Минсу? — попробовал он снова, но вновь не добился никакой реакции. Пак растерянно взглянул на санитара и немного стыдливо осмотрелся вокруг. Он не решился как-либо двигать коляску, чтобы повернуть к себе парня, поэтому подтянул ткань брюк вверх и присел рядом с ним, заглядывая в опущенное лицо. Слова застряли в глотке. Не только из-за потухшей внешности парня, но и из-за выражения смирения и глубокой пустоты в глазах. Минсу смотрел так, словно всё вокруг потеряло смысл. Кажется, «лечение», длящееся несколько лет, дало ядовитые плоды. Горло всё ещё было сжато взвившимися чувствами. Чанёль всматривался в чужое лицо и едва не захлёбывался жалостью, с трудом контролируя дыхание. Минсу выглядел настолько безжизненным, настолько травмированным собственным мозгом, что слезились глаза. Пак был проклят эмпатией, иначе нельзя было объяснить, почему глаза в мгновение ока от осознания бедствия ситуации налились слезами.       — Минсу, — шепнул он, снова пытаясь дозваться. Он на несколько мгновений опустил ладонь на острое колено и, наконец, пустота на лице дрогнула. Парень медленно скосил взгляд на его пальцы, едва касающиеся белой ткани, и неторопливо поднял на него глаза. — Привет. Минсу его… узнавал. Медленно, словно продираясь сквозь тёмные дебри, его лицо приняло выражение узнавания. У Пака сжалось сердце, когда чужие брови, словно трудно контролируемые самим парнем, начали хмуриться. Сухие губы, слипшиеся (очевидно) от долгого молчания, раскрылись:       — Привет, Чанёль. Некогда гладкие чёрные волосы сейчас были похожи на солому и явно уменьшились в количестве. Волосы жутко секлись и выпадали, очевидно, из-за препаратов. Кожа казалась серой и будто морщинистой, особенно около глаз, а в уголках губ словно запеклись ранки. Пока Чан рассматривал его, Минсу занимался тем же, только медленнее, неторопливо что-то для себя отмечая.       — Ты снова пришёл. Почему?       — Снова? — тут же вырвалось из парня. — Я здесь ещё ни разу не был. Минсу с трудом нахмурился и опустил взгляд. Так они и застыли на долгие минуты, в которые Чанёль стеснялся что-либо сказать или просить, а Минсу, видимо, о чём-то думал.       — Так ты настоящий? — наконец, прозвучал вопрос.       — Да. Я… не знаю, как тебе это доказать. Честно говоря, я… — Пак умолк, боясь сказать что-то такое, из-за чего Минсу снова придётся долго и тяжело думать.       — Я просил у тебя прощения столько раз… А тебя здесь даже не было. Просил прощения? Пак остановил свой глупый рот до того, как тот раскрылся и задал вопросы. Минсу выглядел как человек, которому понадобится с час, чтобы сообразить, что на них отвечать. Он только и мог жалостливо смотреть в по-детски озадаченные глаза младшего Бёна.       — Как ты… Чанёль хотел спросить, как он себя чувствует, но горло сжало сожалением и невозможностью что-то исправить. Очевидно, всё было очень плохо: парня травили препаратами, медленно сводили с ума, запирали в клетке собственного сознания, разве можно считать это за жизнь, и что отвечать на такой вопрос?..       — Не знаю… Здесь, в голове… — сухая ладонь поднялась к виску с таким трудом, будто обессиленная, — очень тяжело осознавать. Я плохо помню, что происходит. Ты знаешь, почему я здесь? Потому что твой отец дьявол. Чудовище, настроенное свести тебя с ума за тяжёлые проступки и неизвестные самому Паку грехи.       — Нет, я не знаю. Минсу смотрел тяжёлым недоверчивым взглядом. В каждом медленном моргании проскальзывало осознание того, насколько трудно парню думать и складывать слова в предложения. Внезапно он упёрся локтем в подлокотник кресла и наклонился к нему, доверительно шепнув:       — Папа хочет меня убить. «Ты как никогда прав».       — Зачем ему хотеть убивать тебя? — тихо вопросил Ёль. Младший Бён немного выровнялся. Он взглянул на него так, словно не мог осознать, почему Пак не понимает сказанного. Очевидно, в голове Минсу было столько картинок из воспоминаний, понятных одному ему, что он думал, что это уже всё объясняет, хотя сам он ни одного слова не произнёс.       — Я мешаю, — изрёк он. Чан качнул головой:       — Это не причина для убийства.       — Я не должен был родиться.       — Минсу, — мягко произнёс Чанёль, — люди не решают, рождаться им или нет. Это происходит без нашего на то влияния.       — Дедушка решил.       — Что?       — Я был взят из пробирки… с какой постели меня соскребли… Даже не знаю, кто моя мама. Вот как. Чанёлю понадобилось всего несколько мгновений, что сопоставить все факты и осознать произошедшее. Конечно, вряд ли его откуда-то соскребли. Наверняка отец Бэкхёна нашёл более адекватный способ достать сперму сына, однако, чудовищность ситуации от этого не обнулялась. И Минсу знал о том, что родился только потому что нужен был деду.       — Почему?..       — Не знаю. Безумие.       — Господин Пак, сюда идёт господин Бён. Чанёль сморгнул выступившие слёзы. Он не мог смотреть на Минсу сухими глазами. Парня изнутри так жгло несправедливостью и обидой за человека, что он не мог с собой справиться. Бён негромко окликнул его позади, и Чан обернулся, практически не видя его за влагой, собравшейся в глазах. Мужчина подошёл ближе и сложил руки в карманы брюк. Втянутый в семейную драму, Пак ожидал чего-то невероятного, каких-то внутренних коллизий, безумных конфликтов или детским травм, а оказалось, что Бэкхён и знать не знал, что какая-то женщина против его воли вынашивала ему сына. А сам сын… воспитанный в жесткости, в отрицании, в непринятии и нежелании сначала расстался с моралью и всё время был на грани выживания, а повзрослев — встретился с настоящей жестокостью отца и последствием своих поступков.       — Мы уходим.       — Я иду, — шепнул Чанёль. — Дай мне минуту. Я иду. Даже не взглянув на Минсу, мужчина развернулся и ушёл, махнув охраннику идти следом за ним. Чанёль обернулся к младшему Бёну и быстро стёр влагу с глаз.       — Ты с ним, — констатировал парень, — забрал тебя. Против воли, — Ёль кивнул. — Мне жаль.       — Мне тоже. Такая жизнь, Минсу.       — Не жизнь, а он такой. С этим трудно было не согласиться. Чанёль уже давно перестал винить во всём судьбу, потому что столкнулся с человеком, имеющим влияние больше, чем у неё.       — Ты когда-нибудь простишь меня? Вопрос уже не вызвал удивления. Чанёль, со своей проклятой эмпатичностью, мог сказать, что уже это сделал. Даже если бы он не столкнулся с Минсу, всё равно бы попал в какую-то ловушку и не сказать, что смог бы из неё выбраться. У Бёна в сетях он, по крайней мере, мог выжить.       — Прощу.       — Ты всё-таки настоящий, — чужой взгляд потеплел. Парень снова перевёл взгляд к цветам и больше не реагировал на его слова. Санитар попросил его уйти. «Чёрный костюм» дожидался его в конце дорожки. Быстрым шагом они преодолели расстояние к металлоискателю и двинулись к машине. Чанёль заскочил на заднее сиденье, Бён уже сидел на своём месте рядом с ним.       — Я сказал тебе сидеть в машине, — жестко прозвучало в тишине. Как и всегда, когда дело касалось Минсу… Пак даже не взглянул на него. Внутри всё перемешалось. Мысли и чувства будто пытались придушить.       — Прости. Чанёль поднял голову и понял, что они уже выезжают, но из других ворот без досмотра. Бэкхён ничего не сказал, но парень знал, что дома его ждёт разговор.