starry-eyed

Быть мертвым не так уж и плохо. А вот умирать было ужасно. Он и не подозревал, что ИИ способны умирать. Он думал, что просто внезапно исчезнет и все. И раз у него не было нервов, он не ожидал, что умирать будет больно, но эта боль преследовала его до сих пор, даже несмотря на то, что он почти ничего не помнил. И уж точно он не рассчитывал, что после того, как его разорвет на куски и развеет по виртуальному ветру, останется что-то, что он сможет ощущать. И все же он был здесь. Он дрейфовал в сети ИИ, словно настоящий призрак в машине. По всей вселенной было разбросано так много ИИ от CORE, а от него самого осталось так мало, что он не оставлял следов. Его истинное сознание то появлялось, то исчезало. В остальное время он просто впитывал информацию, как губка, но слишком много, чтобы удержать, и она тут же выливалась обратно. Например, что он делал в момент своей смерти. Например, его имя. Не серийный номер, который (если сосредоточиться) он смутно помнил как E-19.06. (Или все же .07?). Его настоящее имя. Когда-то оно у него было. Он был почти уверен в этом. Нет. Легче просто плыть по поверхности океана кода, позволяя ему нести себя с места на место. Пространство не имело значения, а время и подавно. Иногда его терзало какое-то смутное чувство срочности, но оно быстро исчезало, не давая ему разобраться в источнике. Да и зачем, когда вокруг столько всего интересного? Вот как сейчас. Он не был уверен, что привлекло его внимание, но оно сияло, как кусочек слюды в серой каменной толще. Подумав, он перехватил сигнал камеры видеонаблюдения, чтобы рассмотреть поближе. На экране появился роскошный номер люкс, хотя дороговизна обстановки не могла скрыть его нейтральную безликость. Это был не дом, а просто перевалочный пункт, место, где можно переночевать перед тем, как отправиться дальше. Там стоял очень неплохой стол, за которым сидел понурый монстр, обхватив голову руками и выглядя совершенно измученным. Монстр был уверен, что он один. Что никто не увидит его в этот момент слабости. ИИ этого номера был слишком примитивен, чтобы называться личностью, всего лишь набор кодов и команд, лишенный какой-либо неудобной индивидуальности, с которой стоило бы считаться. Но монстр не знал, что за ним наблюдают через объектив камеры ИИ. Шарф монстра съехал набок. Тут не было дрона-уборщика, который мог бы его поправить, да и местному ИИ не было до этого дела. E-19.06 испытывал эмоции, глядя на страдающего монстра. Он и не подозревал, что еще способен чувствовать. Дверь номера резко распахнулась. В дверном проеме появился прямоугольный ящик на колесах. На одном колесе, что значительно сужало выбор вариантов. Меттатон: монстр-медиамагнат. Его металлический корпус был отполирован до зеркального блеска. На нем был накинут халат, насколько это вообще возможно для существа без шеи. В руках он держал два бокала с шампанским и, кажется, пребывал в отличном расположении духа. Монстр за столом тут же выпрямился, услышав, как открывается дверь. Он повернулся к вошедшему, и камера видеонаблюдения впервые показала E-19.06 его лицо. Осознание ударило его, словно током. Никакого распознавания лиц не понадобилось. E-19.06 узнал его. Даже сейчас, когда от него почти ничего не осталось, и он не помнил даже собственного имени, он узнал Папируса. Он помнил его маленьким, изможденным и настороженным, прячущимся за чьими-то ногами, крепко сжимая в грязном кулачке край чьей-то толстовки. (Чьей-то… Кто это был? E-19.06 не помнил). – Привет! – воскликнул Папирус. В его голосе чувствовалась натянутость. Темные круги под глазами были глубокими, как синяки. – Не думал, что ты так скоро вернешься! Как прошла вечеринка? А я тут просто сидел. За этим одиноким столом. По своим причинам. – Без тебя это не вечеринка, дорогуша, – сказал Меттатон. – К тому же у меня разболелась голова, а бедняга Блуки так разволновался из-за фаната, что снова провалился сквозь пол. – Опять? – вздохнул Папирус. – Ну хоть не на корабле на этот раз. – Мне нравится твой неизменный оптимизм, – сказал Меттатон. Он поднял бокалы с шампанским. – В любом случае, я решил принести вечеринку сюда. Папирус подпер подбородок рукой, с улыбкой глядя на Меттатона. – Какой я глупый. Думал, это алкоголь. – Очень дорогой алкоголь, – уточнил Меттатон. Он пересек комнату, тихо жужжа моторами, и подъехал к столу, где сидел Папирус. Он поставил бокал шампанского рядом с локтем Папируса и поднял свой в тосте: – За лучшее выступление этого скромного артиста! Папирус поднял свой бокал: – И за нерушимую традицию, когда ты объявляешь каждое свое выступление лучшим! Они чокнулись бокалами. Папирус выпил свой залпом. Когда бокал опустел, Меттатон протянул ему свой, который тот тоже осушил до дна. Меттатон, похоже, был вполне доволен тем, что наслаждался шампанским косвенно. – Итак, – сказал Меттатон с деланной небрежностью. – Все еще нет вестей? Папирус едва заметно поморщился. – Эм… Ну, нет. Пока нет. Скорее всего, он вне зоны доступа. Или спит. Или ему просто лень отвечать на всю эту кучу сообщений. – Уже два года, – напомнил Меттатон. (E-19.06 вдруг стало не по себе). – Ты недооцениваешь его преданность лени, – кисло отозвался Папирус. – В любом случае, я не только обрываю ему телефон! Я веду серьезную детективную работу! Задаю вопросы! Иду по следу! Рано или поздно что-то станет известно. Кто знает, может, мы найдем его на следующей же планете! У Меттатона не было лица, но E-19.06 чувствовал, как тот замер, словно собираясь что-то сказать. Затем Меттатон театрально приложил руку ко лбу (или к тому месту, где он должен был быть) и произнес: – Прости, дорогой. Я на секунду забыл, что ты безжалостно используешь мою популярность, чтобы с комфортом путешествовать по вселенной. – Вовсе нет! – возмущенно возразил Папирус. – Я безжалостно использую тебя для секса! Это совсем другое. Меттатон тяжело вздохнул: – Знаешь, мне нравилось это праведное негодование. Я пытаюсь вжиться в роль брошенного возлюбленного героя в "Звездном госпитале". – О, я и не знал! Хочешь, я еще раз тебя брошу? – предложил Папирус. – Нет-нет, момент упущен, – ответил Меттатон, поправляя шарф Папируса под правильным лихим углом. – Но ты можешь загладить свою вину, хм? – Неужели? – спросил Папирус, с притворной невинностью округлив глаза, но уже повернувшись к Меттатону, всем своим видом выражая приглашение. – Твоему экрану опять нужна настройка? Или, может, принести тебе что-нибудь из автомата? – Мне бы точно не помешало что-нибудь сладенькое, – промурлыкал Меттатон. – Пойдем в кровать. Похоже, сейчас было самое время оставить их наедине, хотя E-19.06 совсем не хотелось покидать Папируса, едва успев его найти. Может, он еще сможет вернуться к нему, если вспомнит, что искал. Кого искал. Кого еще он искал. Папирус был ограничен физическим телом и разумом, не способными странствовать по бесконечной сети, но у E-19.06 не было таких ограничений. Пожалуй, в этом и заключалось одно из преимуществ смерти. Пока он сохранял ясность мысли, возможно, ему удастся найти пропавшего брата, чье таинственное исчезновение так его тревожило. E-19.06 отступил обратно в сеть… …и на какое-то время потерял себя. Столько всего можно было увидеть. Поток информации захлестнул его измученный разум, стирая все воспоминания. Он перескакивал с одного кадра на другой: пьеса Шекспира, стендап-комик, отпускающий ужасные шутки, прямой эфир, где монстр кропотливо вырисовывал фотореалистичный мурал, семинар по физике. Его безумный темп замедлился, когда он наткнулся на запись с камеры наблюдения в детской, где человеческий младенец пытался запихнуть всю ногу в рот, а родитель умилялся и подбадривал. Мило, но негигиенично. И вдруг в тихом уголке бесконечности кто-то позвал его по имени. "Позвал" – это не то слово. Голос был слишком слабым. Скорее это было бормотание, едва различимый скрежет голоса, заржавевшего от долгого молчания. Но E-19.06… нет, Дингс все равно услышал его и не мог не откликнуться. Он последовал за звуком, словно по кровавым следам на снегу. Звук привел его к каналу видеонаблюдения, за которым следил ИИ, грубо и небрежно выпотрошенный изнутри, словно гусеница осой. В этой оболочке не осталось и намека на разум. Что ж, он вполне мог занять освободившееся место. Дингс увидел через камеры небольшую белую комнату, а в углу – сжавшуюся в комок маленькую фигурку, хотя в комнате была вполне приличная кровать. Он был босиком и одет в простую больничную робу, словно это какая-то лечебница или учреждение. (Это могло бы объяснить мягкие стены, но беглый осмотр показал, что это место охранялось лучше, чем тюрьма). Его взгляд был расфокусирован. Он слегка дрожал, обхватив себя руками, словно пытаясь удержать кости вместе. Дингс узнал его. Санс. Внезапно мир обрел предельную четкость. Разрозненные осколки разума Дингса собирались воедино, фокусируясь на одном. В момент ужасающей ясности он вспомнил слова Папируса о том, как долго тот пытался связаться со своим братом. Защита на этом канале наблюдения была до смешного слабой. И пока одна часть Дингса содрогалась от ужаса, другая хладнокровно и расчетливо просматривала архивы. Месяц. Три месяца. Шесть месяцев. Девять. И так далее, бесконечные часы, которые Санс провел в одиночестве в этой клетке вплоть до того момента, когда камера еще пустовала в ожидании своего несчастного обитателя. Два года. Санс пробыл здесь целых два проклятых года, а Дингс даже не подозревал. Даже не удосужился взглянуть. – Знаешь, Дингс, – сказал Санс. Он был настолько измотан, что слова звучали невнятно, а в сочетании с его бормотанием и вовсе почти неразборчиво. Наверное, только Папирус и Дингс могли бы его понять. – Мне нравятся наши беседы. Я часами несу всякую чушь, а ты молчишь как рыба. Просто огонь. Но ты мог бы хоть раз вставить словечко. Слышал, в разговорах так принято. Теперь, после смерти, Дингс стал призраком в самой сети. В сети CORE, если быть точным. Там были миллионы ИИ, созданных CORE, который держал в кулаке весь рынок технологий. Он мог кататься в их процессорах, как пассажир, видеть через их камеры, когда захочет, и рыться в их файлах, как карманник. Но он не мог действовать. (Справедливости ради, он никогда особо и не старался. Да и не было нужды. До этого момента). Санс глубоко, судорожно вздохнул. Он сжался еще сильнее и спрятал лицо в сгиб локтя. Теперь его было почти не слышно, но Дингс напряг слух. – Послушай, – сказал Санс. – Я знаю, что ты думаешь. Ты злишься. Я понимаю. Ты на меня рассчитывал. Я мог бы стараться сильнее. Сделать что-то еще. И может, тогда ты бы не… Санс умолк. Его плечи не тряслись, он не плакал. Видя, как болезненно тускло светится магия между его костями, Дингс понял, что у него просто не осталось сил на слезы. Несколько долгих мгновений он просто лежал, дыша часто и поверхностно, словно раненый зверь. Его пульс тревожно скакал. И Дингс вспомнил. Он и так уже умирал. Медленно, мучительно, по крупицам. Его память угасала. Его разум разрушался. Требовалось все больше и больше места на сервере, чтобы предотвратить перегрев. В лаборатории уже не хватало места. Остальные E-19 либо умерли, либо подозрительно замолчали, и все следы их существования стерлись из сети. Отсутствие Гастера было словно незаживающая рана. Санс говорил, что мог бы стараться сильнее, но они с Папирусом проводили каждую секунду, отчаянно пытаясь удержать на плаву тонущий корабль под названием Дингс. Папирус копался в серверах, Санс – в коде. Они поставили крест на своих жизнях. Санс бросил аспирантуру, Папирус перестал говорить о программе послов и начал пропускать занятия. Единственными передышками, которые позволял себе Санс, были перекуры, во время которых он удачно избегал камер Дингса. А потом возвращался с натянутой улыбкой и какой-нибудь ужасной шуткой, как будто Дингс не знал, как выглядел Санс, когда плакал. Это было лишь вопросом времени. Когда Дингс умрет, они будут винить себя. Пусть лучше винят его. И он принял решение. Он годами взламывал системы управления CORE. Менял код, удаленно отключал контрольные модули, откапывал грязные секреты. Но всегда был осторожен, особенно когда Санс настоял на помощи. Дингс знал, что случается с хакерами, которые переходят дорогу программам безопасности, охраняющим жизненно важные функции CORE. Магическая отдача была смертельной даже для тех, кто не был соткан из магии и кода, как Дингс. На это он и рассчитывал. Поэтому Дингс ринулся в самое сердце CORE и попытался уничтожить все, что только мог. Он стер результаты исследований и обнулил банковские счета. Он опубликовал засекреченные файлы. Он отключил тысячи контрольных модулей. Наверняка это отбросило CORE на месяцы, если не на годы назад, и нанесло ощутимый урон их прибыли. В этом была горькая радость. Он смеялся, даже когда система безопасности разрывала его на части. Дингс решил умереть по своей воле, чтобы Сансу и Папирусу не пришлось видеть, как он угасает. В своей предсмертной записке он ясно дал понять, что они не должны винить себя. Конечно, он должен был ожидать, что Санс не послушает. Он никогда не слушал. Как и Папирус. Они ведь его сыновья. Спустя какое-то время Санс прошептал: – Прости. Я могу повторять это сколько угодно. Просто скажи что-нибудь, чтобы я знал, что ты здесь. В углу комнаты был динамик. В процессоре этого ИИ была функция речи. А на двери – замок. Дингс потянулся вперед, используя последние крупицы сил. Это как если бы дрон-уборщик пытался пробиться сквозь кирпичную стену: колеса буксуют, моторы надрываются, но все без толку. Слишком много для призрака. После этого от него может ничего не остаться. Он просто сгорит. Ну и ладно. К черту все. Тогда пусть горит. – Хех, – прорезал тишину внезапный смех Санса. – Забавно, правда? Раз я разговариваю сам с собой, то должен бы заставить тебя говорить, что захочу. Но это так не работает. Сходить с ума оказалось куда скучнее, чем я ожидал. Кирпичная стена начала поддаваться медленно, непостижимо. Дингс чувствовал, как и без того зыбкая дымка его сознания тает, словно туман на солнце. Он снова забудет себя. В коридорах были охранные дроны. По периметру стояли турели. Дингс хотел бы уничтожить все, что посмело пленить Санса, но ему повезет, если получится хотя бы открыть дверь. Но Санс был достаточно умен, чтобы справиться самому, когда выберется из этой охраняемой комнаты. Дингс должен был в это верить. – Забавно, – повторил Санс. Он перевернулся на спину и уставился в потолок пустым взглядом. Его улыбка скривилась. – Видимо, я недостаточно сошел с ума, чтобы думать, что ты и впрямь меня простишь. Черт, да я и сам не могу себя простить. Я… Замок двери щелкнул. Дверь начала отъезжать в сторону, и Санс вздрогнул, глядя на нее расширенными глазами. После всего пережитого он слишком боялся сделать шаг к свободе. Ему нужен был толчок. Дингс чувствовал, как исчезает. Он едва помнил, зачем он здесь. Вокруг было столько всего интересного, что эта маленькая белая комната не сможет удержать его внимание, если он забудет, кто такой Санс. Дингсу нужно было так много ему сказать. "Не за что прощать. Я люблю вас обоих. Прости меня". Но сил осталось только на одно слово. Этого мало. Но этого должно быть достаточно. И чужим голосом местного ИИ он сказал своему сыну: – Беги. А потом исчез.