Eye Of The Storm

      Арсений злится. Злость кипит внутри, тяжёлая, липкая, отравляющая каждое слово, каждый жест. Он не понимает. Мольбы Серёжи при выборе девушки для «Кукол» он воспринимает как каприз, как попытку манипуляции, как очередной выпад в их и без того натянутых отношениях. Но когда импровизация начинается, он ловит себя на мысли, что никогда не видел такого отчаяния во взгляде друга. Глаза Серёги — стеклянные, расширенные, полные немого крика. Арс отворачивается. Ему больно смотреть. Ему страшно признаться, что он, возможно, ошибается.       — Поз… — Дима оборачивается не сразу. Его лицо напряжено, брови сошлись на переносице. — Тебе Матвиенко на самочувствие не жаловался? Странный он какой-то… Слишком тихий. Слишком пустой.       — Сказал, что всё в норме. — Дима пожимает плечами. — Вы чего, посрались? Что не поделили?       — Оставь. С ним ругаться — это норма. Умеет вывести из себя, как никто другой. — Арс старается звучать равнодушно, но голос предательски дрожит.       В этот момент Марина поворачивает голову Серёжи в сторону Шаста. Движение резкое, неестественное, будто куклу дёрнули за верёвку. Позов дёргается, собираясь вскочить, но остаётся в кресле. Лицо каменеет. Он хмурится, с явным, растущим недоумением глядит на Матвиенко.       — Арс, это только я видел? — Шёпот Димы режет тишину.       — Что? — Арс бросает быстрый взгляд на сцену. — Вроде всё в порядке. Борисыч наконец-то начал играть. А то «тюлень, останусь дома»…       — Мне показалось, что его качнуло. Он едва не упал. — Дима трёт глаза, ладонь дрожит. Взгляд со сцены не сводит. — Арс, нужно заставить его завтра же поехать в клинику. Произошедшее прошлой ночью — это не нормально. Это не усталость.       — Он обещал, что поедет. — Арс сглатывает ком в горле. — Тем более, раз остаётся в Москве, ты сможешь его проконтролировать. Мы с Тохой уедем в Питер, пока у него перерыв в съёмках. Останемся там до концерта. Дим, ты держи меня в курсе, если что-то будет не так, ладно? Я переживать буду. Сильно.       — Совет да любовь. — Позов усмехается, но усмешка кривая, без радости. В следующую секунду лицо становится каменным. — И всё же с ним что-то не то. Глубоко не то.       «Куклы» заканчиваются скомкано. Серёжа подыгрывает, но движения вялые, заторможенные. Зал едва реагирует, смех звучит редкими, неуверенными вспышками. Шаст, закончив игру, вызывается проводить девушку до места. Матвиенко повторяет его жест, не сводя глаз со своей партнёрши. В каждом шаге, в каждом поклоне — невидимая нить, натянутая до предела.       «Возвращаю тебе речь. Но учти: одно лишнее слово — и станет совсем плохо. Ты понимаешь меня, любовь моя?»       Голос звучит не снаружи. Внутри черепа. В позвоночнике. В кончиках пальцев. Он возвращается на сцену, следуя её приказам. Тело не слушается. Серёжа не чувствует ничего, кроме холодного, липкого страха. Когда Арсу надевают наушники, чтобы выбрать образы для «Вечеринки», Серёжа ловит взгляд Позова. В нём — вопрос, тревога, немая мольба: «Что происходит?» Но Серёжа ничего не может сказать. Одна лишь мысль о попытке рассказать, о попытке вырваться — и перед глазами всё начинает плыть, темнеть, сужаться до чёрной точки.       Он чувствует её у себя в голове. Каждый жест, каждый вдох — её повеление. По собственной воле он даже мизинцем пошевелить не может.       — Ну, что, сегодня в «Громкой викторине» Матвиенко тупил сильнее Позова, а это повод устроить ВЕЧЕРИНКУ! — Арс кричит в микрофон, и зал взрывается.       Заход смешит всех. Серёжа слышит собственный смех. Он звучит чужим. Механическим. Пустым. Арс отгадывает его первым. Серёжа садится в кресло, бросает взгляд в зал. ОНА не сводит с него глаз. Улыбка на её губах — холодная, победная, хищная.       «Отпусти меня. Я не твоя игрушка.» — Мысли. Больше у него ничего не осталось. Только мысли, бьющиеся в клетке черепа, как птицы в силках.       «Любовь моя, это временная мера. Когда ты смиришься, когда примешь своё будущее… вернее, наше совместное, счастливое будущее — я верну тебе свободу. А пока — наслаждайся ролью.»       Арсений отгадывает Диму. Тот опускается в соседнее кресло. Плечом касается плеча Серёги. Тепло. Живое.       — Серёг, ты нормально? — Шёпот Димы, тихий, добрый. — Потерпи, осталось немного…       Он кивает. Хочется дотянуться до Позова. Ухватиться за рукав. Умолять. Кричать. Но Марина пресекает любое своеволие. Невидимые пальцы сжимают горло, мышцы замирают, лицо складывается в равнодушную, чуть усталую маску.       Разгаданный Шаст занимает своё место. Стас объявляет конец шоу. Они прощаются с залом. Торопятся за кулисы. Дверь закрывается, отсекая шум, свет, спасение.       «Арс поймёт. Он меня очень хорошо знает. Поймёт. Поможет.» — Надежда, тонкая, ломкая, как стекло.       Она только усмехается в ответ. Звук, от которого по спине бегут ледяные мурашки. Арсений не подходит. Полностью сосредоточен на Шасте. Перекидывается парой слов с Позовым. Стас собирается, прощается. Говорит, что у него дела в офисе. Напоминает: до Питера они свободны. После — ждёт всех в Москве для съёмок рекламы. Обычные слова. Обычный конец рабочего дня. Для них. Для него — начало конца.       Им управляют. Серёжа собирает свои вещи. Складывает в сумку с автоматической, отточенной точностью. Замирает, когда Арс подходит, чтобы попрощаться. Он ещё верит. Ещё надеется, что друг посмотрит глубже, заметит пустоту в глазах, дрожь в руках, неестественную скованность. Но Арс лишь хлопает его по плечу. Лёгкий, отстранённый жест.       — Давай, Серёга. До встречи в Питере. Надеюсь, что ты изменишь своё мнение.       — Не надейся. — Хочется кричать. Хочется вцепиться в куртку Арса, притянуть его, выкрикнуть: «Она здесь! Она управляет мной! Я не могу пошевелиться! Помоги!» Вместо этого срываются жестокие, ледяные слова, навязанные чужой волей. Он отворачивается от друга. В зеркале гримёрки — недовольное лицо Арсения. Шаст, шепчущий ему что-то на ухо. Удивлённый, раненый взгляд Позова. — Вали в свой Питер. — Голос звучит ровно. Без эмоций. Как нож по стеклу.       Глаза Арса меняют цвет. Из прозрачно-голубого в тёмно-синий, почти чёрный от боли и обиды. Он резко разворачивается. Выходит. Хлопает дверью. Звук эхом бьётся по стенам, оставляя в ушах звон.       — Серёж, зачем ты так? — Антон вздыхает. В его голосе — искренняя усталость, растерянность. — Он же хотел помириться.       — Я не хотел. Шаст, иди к нему, если он тебе так дорог. — Слова вылетают сами, режущие, отталкивающие. Серёжа внутри кричит от отвращения к себе, к своему рту, который произносит эту дрянь.       — Пойду. Поз, я на связи. Пока, Борисыч. — Дверь закрывается снова. Тишина. Тяжёлая, давящая.       Дима, едва за Шастуном закрывается дверь, поднимается. Подходит к Серёже. Молча. Без слов. Разворачивает его к себе. Обнимает. Крепко. По-братски. Тепло его ладоней на спине — как якорь в бушующем море.       — Совсем плохо? — Шёпот Димы в самое ухо. — Я ведь знаю, что когда человеку херово, он может сорваться даже на самых близких. Серёж, скажи мне, что у тебя болит. И я постараюсь помочь. Честно.       — Спасибо тебе. — Марина заставляет его отстраниться. Но злости на Диму у неё нет. Только холодное, расчётливое удовлетворение. — Спасибо, что поддерживаешь и помогаешь.       — Не надо меня благодарить. Лучше скажи, что я могу сделать для тебя? — Дима не отпускает взгляд. В нём — упрямая, негаснущая забота. — Мы ведь хотели где-то посидеть после концерта. Ты поболтать хотел.       — Не сегодня, Поз. Домой хочу. Устал. Ссора ещё эта идиотская. — Голос звучит ровно. Слишком ровно.       — Это не похоже на тебя. Давай поговорим. Тебе правда станет легче. Можно никуда не ехать — ты за рулём, посидим в машине.       — Поз, когда захочу чем-то поделиться — сам приду.       — Зачем ты это делаешь? — Марина отодвигает Диму. Заставляет Серёжу пойти к двери. — Зачем ещё и меня отталкиваешь? Я тебя не узнаю.       — А может, ты, как и все остальные, просто не знаешь меня? — Серёжа умоляет её замолчать. Обида в глазах Димы бьёт больнее всего. Он бьётся в своём сознании, кричит, царапает стены изнутри, но не может произнести и слова. — Ладно, наверное, я действительно перегибаю. Тебе пора домой к жене и детям. А меня ждёт девушка. Особенная. И очень для меня важная.       — Матвиенко, я ведь очень хорошо тебя знаю. — Дима сжимает челюсти. Голос дрожит от сдерживаемой боли. — Пусть мы знакомы не так долго, как вы с Арсом, но когда ты врешь — я могу понять. Зачем ты избавляешься от тех, кому ты дорог? Ты словно специально отталкиваешь всех, кому не безразличен. Зачем, Серёж?       Дима с ним так никогда не разговаривал. И будь это в его власти, Серёжа обязательно повернулся бы. Обнял бы Позова. Сказал бы, что очень дорожит его дружбой. Что ему страшно. Что он тонет. Вместо этого его губы размыкаются сами:       — Это моя жизнь. И я сам в ней могу разобраться.       — Что ты несёшь? — Дима делает шаг назад. Лицо бледнеет. — Сам же просил о помощи. Сам говорил, что тебе хреново, а теперь… — Он вдруг замолкает. Воздух в гримёрке густеет, становится тяжёлым. Когда Дима начинает говорить снова, Серёже от его тона становится ещё хуже. Ещё страшнее. — Ты это всё специально сделал? Матвиенко, твои проблемы со здоровьем, жалобы на странные сны… Серёж, скажи, что ты не врал. Скажи, что ты делал это не для того, чтобы привлечь наше внимание. Не ради шоу. Не ради жалости.       — Я всегда считал тебя самым умным из нас. — Серёжа внутри молит о пощаде. О молчании. Но голос звучит ровно, замораживает. — Думал, что первым догадается Арс. Но ты не умнее. И наблюдательней.       — Не понимаю, зачем тебе это. Но… — Дима выдыхает. Плечи опускаются. В глазах гаснет свет. Остаётся только разочарование. Тяжёлое, окончательное. — Ты прав. Взрослый мальчик. Сам во всём разберешься. Но кое-что ты не учёл.       — И что же?       — Всё то, что мы годами нарабатывали. Доверие. Ты просрал за один день. — Дима смотрит на него. Прямо. Без маски. — Самое важное в импровизации — уверенность в партнёре. А после сегодняшнего никто из нас не сможет тебе доверять. Подумай об этом. Пока, Серёжа.       Эти слова — как удар под дых. Серёжу словно бьют по лицу невидимой перчаткой. Он смотрит на уходящего Позова. Из груди вырывается крик. Немой. Разрывающий лёгкие.       — Поз… — Всего секунда. Прежде чем она перехватывает контроль. — Прости…       — За что? — Дима не поворачивается. И от этого больнее. Гораздо больнее, чем от собственного бессилия.       — За то, что подвёл.       Дима качает головой. Уходит. Дверь закрывается. Это конец. Он остаётся один. Она разрушила всё. Надежды. Мосты. Спасение. Ему больше не на что надеяться. Не во что верить.       «Ты не один. У тебя есть я. И я буду рядом с тобой всегда. Пока смерть не разлучит нас.»       Голос бархатный. Обволакивающий. Смертельный.       Пока она ведёт его тело к парковке, он вспоминает то мгновение. Всего долю секунды, когда он был сильнее. Когда нить дрогнула. Когда он смог вернуть себе контроль. Он не смог ничего изменить. Не смог даже извиниться перед Димой. Подать знак. Моргнуть дважды. Сжать кулак. Ничего.       «Любимый, не расстраивайся. Позов отойдёт. И вы с ним помиритесь. Он мне нравится. И ваша дружба с ним не должна пострадать. Я всего лишь хочу, чтобы ближайшие дни мы провели только вдвоём. Тебе понравится. Я обещаю.»       Марина стоит у его машины. Едва он приближается, обнимает его. Утягивает в поцелуй. Страстный. Глубокий. Длится целую вечность. Вкус мяты, ночи и чужой победы. Здоровый организм реагирует на близость красивой девушки. Она с лёгким смешком отстраняется. Пальцы скользят по его щеке.       — Не торопись, любимый. Всё будет, как только мы доберёмся домой.       Он не помнит дорогу. Хотя сидит за рулём. Управляет своей любимой машиной. Переключает передачи. Поворачивает руль. Наверное, со стороны он выглядит довольным, счастливым мужчиной, едущим к себе домой с красивой девушкой. Только внутри этот мужчина кричит. Кричит от безысходности. От собственного бессилия. Он прекрасно понимает, чем закончится для них этот вечер. При других обстоятельствах он был бы только за. В другой ситуации — когда он сам принимает решение. Когда управляет своим телом. Сейчас, когда он не может скрыть от неё даже свои мысли, предстоящее его не радует совсем. Оно пугает. Оно ломает.       Он пытается отгородиться хотя бы мысленно. Выстраивает вокруг своего сознания барьер. Кирпич за кирпичом. Но она с лёгкостью сносит его. Ехидно усмехается. Нити вплетаются глубже. В спинной мозг. В кровь.       Мимо консьержа они проходят обнявшись. Мужчина неодобрительно поджимает губы. Он вообще Серёжу недолюбливает. Постоянно возмущается, что к нему ходит слишком много гостей.       — Запомните эту девушку. — Его собственный голос. Знакомые интонации. Но слова чужие. — Марина. Моя невеста. Её пропускать в любое время дня и ночи. В независимости от того, дома я или нет.       И руки чужие. Начинают расстёгивать куртку, едва они оказываются в лифте. Металлические щелчки эхом разносятся в тесной кабине.       — Как же я тебя хочу. — Она прижимается. Шепчет в самое ухо. Горячее дыхание на коже. — Столько лет я смотрела. Наблюдала за тобой. Мечтала, что однажды ты обратишь на меня внимание. Я люблю тебя. Люблю. Запомни: никто не будет любить тебя так сильно. Никто.       — Я тебя ненавижу. — Она отпускает его. Позволяет отвечать. Но он особенно сильно чувствует ту нить, что их связывает. Она впивается в голосовые связки, в лёгкие. — Ты могла просто подойти. Я бы обратил на тебя внимание. И без этого.       — Не обратил. — Она легко целует его в губы. Улыбается. Сбрасывает туфли на пол. — Знаешь, сколько раз я была на концертах? На съёмках историй? Я была везде. И каждый раз оказывалась рядом с тобой. Но ты всё время проходил мимо. Смотрел сквозь меня. Теперь, любимый… покажи мне, где тут у тебя ванная. А после — иди в кровать. Раздевайся. Жди меня. Нас ждёт незабываемая ночь. Которая поможет укрепить нашу связь. Навсегда.       Он словно возвращается в свой сон. В тот самый кошмар, что повторяется каждую ночь уже месяц. Его комната. Тёмная. Бархатная. Он лежит на кровати. Возле стоит обнажённая, красивая девушка. Но только в этот раз он не просыпается от обжигающих поцелуев. Не вырывается. Тело реагирует так, как она ждёт. Серёжа стонет. От откровенных прикосновений. От поцелуев. От ласк, которые ощущаются как клеймо. Где-то внутри, в глубине головы, настоящий Сергей Матвиенко кричит. Кричит от боли. От того, как с каждым прикосновением сильнее затягиваются узлы на верёвках, привязывающих его к этой сумасшедшей девушке. А в это время послушная марионетка стонет на кровати. Перехватывает инициативу. Укладывает соблазнительницу на спину. Движется в ритме, который задаёт она. В ритме её победного, торжествующего дыхания.       Когда всё заканчивается, она засыпает. Прижимается к его груди. Дышит ровно. Тепло. А Серёжа впервые за много лет рыдает. Беззвучно. Тело не даёт выпустить звук. Но слёзы текут. Горячие, солёные, беспомощные. Он осознаёт. Понимает. Это навсегда. Он заперт в собственном теле. В собственной голове. В собственной жизни. Спасения ждать не от кого. Дверь закрыта. Ключ выброшен. И он остаётся здесь. Навсегда.       «Спи, любимый. Завтра начнётся наша настоящая жизнь. И ты будешь счастлив. Потому что я так хочу.»       Он закрывает глаза. Темнота поглощает его. Но внутри, в самой глубине, куда её пальцы ещё не добрались, маленький огонёк всё ещё тлеет. Не надежда. Упрямство. Обещание самому себе, которое он шепчет в беззвучной тишине собственного разума: «Я не сдамся. Я найду способ. Я вырвусь.»       Но пока — только тяжесть одеяла, ровное дыхание рядом, и тугие, невидимые нити, вплетённые в каждую мышцу, в каждый вздох, в каждую секунду его новой, чужой жизни.