Eye Of The Storm

      Арсений с Антоном наслаждаются отдыхом. Они спят до обеда, их ночь была долгой, насыщенной, и оба расслабляются, принимают ванну, обедают. Пар в ванной смешивается с запахом кофе и свежей выпечки. Шаст остаётся в квартире Арсения, а тот уезжает в театр.       Арс не любит водить. В Москве за руль никогда не садится — бесконечные пробки, гудки, агрессивные жесты сводят его с ума, превращают поездку в пытку. В Питере пробок не меньше, но сама атмосфера города его успокаивает. Серый гранит набережных, влажный ветер с Невы, приглушённый свет фонарей в предвечерней дымке. На личной машине остаться незамеченным намного проще. Сейчас он пытается настроиться перед спектаклем. Мысленно проговаривает реплики, но сбивается. Голова занята вчерашней ссорой с Серёгой.       Они и раньше ругались. Спорили. Кричали. Но обычно их ссоры заканчивались на следующий день. Он остывал за ночь. Серёга уже забывал причину, отшучивался, подкалывал, и всё возвращалось на свои места. Как отлаженный механизм.       Честно говоря, он не понимает, почему вчера сорвался на Матвиенко. До начала концерта он переживал: сможет ли друг выдержать двухчасовое безумие? Волновался о его здоровье. О странном сне Серёжи думал, анализировал, спрашивал себя: как помочь? В какой-то момент Арс даже задумался о том, чтобы после спектакля вернуться в Москву. Остаться здесь до Питерского концерта. Проконтролировать, как тот проходит обследование.       Все эти мысли почему-то испарились, стоило ему выйти на сцену. Маска встала на место. Голос зазвучал уверенно. Жесты стали отточенными. А внутри — пустота. И злость. Непонятная, слепая, направленная на того, кто меньше всего этого заслуживал. Арсений не привык задумываться над своими поступками. Анализировать своё поведение, как Дима. Но сейчас это необходимо. Ему не понятно, почему он так сорвался на Серёжу. Почему так разозлился на его слова — раньше это вызвало бы у Арса только смех, только подкол, только ответную шутку. В тот момент слова друга будто сорвали какой-то неведомый ему рычажок. Щёлк — и Арсений взбешённый, ослеплённый, оттолкнул его.       «— Арс, пожалуйста, только не её. Пожалуйста, прошу.       — Серёж, и не проси, я свой выбор сделал.       — Арс, если ты мне правда друг, прошу, выбери кого-то другого.»       От того, как он вёл себя перед «Куклами», Арс чувствует себя последней сволочью. Это не в привычках Серёжи так умолять. Так упрашивать. Так ломаться. Значит, у него был повод отказываться играть с этой девушкой. Он словно чего-то боялся. А Арсений проигнорировал. Прошёл мимо. И даже последующий разговор с Позовым, и просьба быть внимательней с Серёжей — его не извиняют. Как и попытка примирения в гримёрке. И он понимает Серёжу, пославшего его. Он обидел друга. Которому и так было плохо. Который, возможно, тонул. А он вместо того, чтобы протянуть руку — толкнул.       — А я ещё и уехал без него. — Арс бьёт ладонью по рулю. Глухой звук эхом отдаётся в салоне. — Надо позвонить. Может, он остыл. И мы сможем поговорить.       Арсений паркуется у театра. Тянет руку к телефону, который именно в этот момент оживает. Вибрация бежит по панели. На экране — имя, от которого внутри всё сжимается.       — Димка, привет.       — Арсюх, здорово. — Позов, судя по шуму, стоит на улице. Ветер, далёкие голоса, шуршание шин. — Ты сейчас один или с Шастом?       — Один. Я в театр еду, а Тоха позже приедет. К началу спектакля.       — Это хорошо. — Дима затягивается. И молчит. Пауза тянется, густеет, становится тяжёлой.       — У тебя появились от него секреты? — Арс старается шутить, но голос звучит плоско. — Позов, не пугай меня и не заставляй додумывать. Решил признаться мне в любви? Или нужна помощь, чтобы избавиться от тела Стаса?       — Арс, мне не до шуток. — Судя по звукам, Димон закуривает следующую сигарету. И Арсений хмурится. Дима не курит подряд. Не когда всё хорошо. — Арсюх, ты можешь о нашем разговоре не рассказывать Шасту? Хотя бы пока?       — Если ты говоришь, что так надо — не расскажу. — Пальцы Арса сжимают руль. — Дим, что произошло? — Его поведение Позова пугает. Тот не курит сигарету за сигаретой. Не скрывает что-то от Шаста. Для него это нетипично. Как трещина в фундаменте.       — Серёга…       От того тона, каким Поз произносит это имя, Арсения бросает в дрожь. Ледяная волна пробегает по позвоночнику. Таким голосом хорошие новости не сообщают. Таким — хоронят.       — Что с ним? Всё плохо, да? — Голос срывается.       — Плохо. Но не так, как ты думаешь. — Пауза. Ещё одна затяжка. — Арсюх, пиздабол наш Серёга.       — Позов, я тебя не понимаю. — Мир вокруг плывёт, теряет чёткость. — Ты можешь нормально объяснить, что с Серёжей?       — А я тебе нормально и говорю — обманул он нас, Арсюх. Не было у него проблем со здоровьем. Не было кошмаров. И вообще — всё у него зашибись.       — Ты ошибаешься. — До Арсения не сразу доходит всё, что сказал Поз. Мозг отказывается принимать. Отрицает. Но потом он цепляется за слова о кошмаре. — Он тебе тоже про свой сон рассказывал?       — Про сны, Арс. — Голос Димы усталый. Разочарованный. — Сказал, что это повторяется уже не первый раз. Месяц ему снится. Один и тот же.       — А мне он только про один кошмар рассказал. — Арс чувствует, как внутри что-то надламывается. Тихо. Беззвучно. Как трескается лёд на реке.       — Он мне многое наговорил, Арс. — Дима медлит. Судя по всему, курит и думает. Сигарета тлеет в пальцах, как последний аргумент. — Я не понимаю, зачем ему это нужно. Почему он так поступает. Блять, как оказывается неприятно — чувствовать себя настолько наивным. И глупым.       — Дим, ты ведь мог всё не так понять. А Серёга — выразиться неправильно мог… — Арс цепляется за соломинку. Хочет верить. Должен верить.       — Ты хочешь в это верить. Но, Арс, всё было предельно ясно. — В голосе Димы — сталь. Окончательность.       Дима начинает рассказывать. Всё по порядку. Разговор с Серёжей в офисе. У Матвиенко дома. И вчера вечером — после концерта. Каждое слово — как удар. Каждое воспоминание Серёжи — как осколок стекла в ране.       — Зачем? — Арс чувствует себя мерзко. Как никогда. Внутри — пустота. И тошнота.       — Не знаю. — Выдох Димы звучит как приговор. — Всю ночь пытался понять. Анализировал всё происходящее. Но так и не смог.       — Дим, он мой лучший друг. — Голос Арса дрожит. — Мы знакомы пятнадцать лет. И за это время я никогда в нём не сомневался. Он же никогда нас не подводил. Я не говорю про его опоздания. Но Серёжа не мог так поступить. Не мог.       — Как видишь — смог. — Пауза. Тяжёлая. Окончательная. — Арс, не говори пока Шасту, ладно? Нам нужно отыграть концерт. И если мы с тобой сможем подстроиться. Сделать вид, что всё нормально…       — Тоха не сможет. — Арс закрывает глаза. Видит лицо Антона. — У него всё зависит от настроения. Поз, если ты прав — то не факт, что я смогу с ним быть в полном контакте.       — Я смогу. — В голосе Димы — упрямая решимость. — Попрошу Стаса ставить Матвиенко со мной и Шастом. А ты — держись. Не срывайся на него. А то мы знаем, каков ты в гневе. Шеминов уже в курсе — я не хотел звонить раньше. Знал, что Тоха рядом с тобой.       — Я постараюсь. — Арс выдыхает. — Хотя, если честно, сейчас не злюсь. А скорее — в растерянности.       — Это пока. — Дима усмехается. Горько. — Давай, Арсюх. Я пойду — у меня съёмка.       — Пока, Дим.       Трубку кладут. Тишина в салоне становится оглушительной. Арс сидит, не двигаясь. Смотрит на руль. На свои руки. Которые ещё вчера обнимали Серёжу. Которые вчера толкнули его. Которые не знают, что делать дальше.       Дальше — всё привычно. Но на автомате. Очки. Кепка. Улыбки коллегам. Даже если в душе — кромешный ад. Даже если внутри — тишина, в которой эхом отдаётся одно слово: предал.       — Арсений, добрый вечер. — Юрий Николаевич, как всегда, в отличном настроении. Голос звучный, тёплый, как всегда. — Ну, что, опять нужна минутка мудрости?       — Добрый вечер. — Улыбнуться в ответ. Привычно пожать руку. Ладонь сухая, тёплая, надёжная. — Может быть, позже.       — Тогда иди на грим. — Гальцев кивает, глаза внимательные, сканирующие. — До начала спектакля достаточно времени. И мы всё успеем.       — Сейчас пойду. — Он на секунду задумывается. Но всё же решается спросить. — Юрий Николаевич, а можно вопрос? Не для подписчиков. И не на камеру.       — Что-то случилось? — Арс снимает очки. И Гальцев хмурится. Морщинки у глаз углубляются. — Спрашивай. Но может, не здесь?       — Да. — Арс кивает. — Я не хочу вас отвлекать. И мне, и вам нужно готовиться к спектаклю. Скажите, а вас когда-нибудь предавали друзья? — Голос тихий. Срывается. — Что в таких случаях делают?       — Друг близкий? — Вопрос Гальцева — мягкий. Без нажима.       — Ещё сегодня утром я считал его братом. — Арс сглатывает. — А полчаса назад мне рассказали о нём то, что может разрушить нашу дружбу.       — А тот, кто рассказал — ты ему доверяешь?       — Абсолютно. — Ответ вылетает мгновенно. — Он тоже наш друг. И сам расстроен — не меньше.       — Знаешь, что я могу тебе посоветовать? — Гальцев кладёт ладонь ему на плечо. Тепло. Успокаивающе. — Не руби сгоряча. Ты с другом своим когда увидишься? Или не планируешь скоро встречаться?       — Да тут без вариантов — через четыре дня увидимся. — Арс выдыхает.       — Вот и не торопись. — Голос Гальцева — как якорь. — Обдумай всё хорошенько. Дай ему шанс объясниться. Иногда проще всего разорвать дружбу, проверенную годами. А ведь всё можно было решить — всего лишь сев и поговорив.       — Спасибо. — Арс кивает. И внутри — чуть теплее. — Я так и сделаю. Встретимся. Поговорим. У него, наверное, были причины так поступить.       — Правильно. — Гальцев улыбается. И в этой улыбке — мудрость, прожитая, выстраданная. — Всё, Арсений, иди на грим. И не настраивай себя на плохое раньше времени.       В этот раз улыбка искренняя. Ему действительно будет не сложно дождаться концерта в Питере. Поговорить с Серёжей. И только после этого — принимать решение. Не на эмоциях. Не на осколках.       — О, Арс, привет. — У гримёров занято. Не только он любит приезжать заранее.       — Саня, привет. — Шульгин, с которым они познакомились здесь, в театре. Арсению симпатичен. Они отлично ладят. И не раз проводили вместе время — после спектаклей, в тихих питерских двориках, за чашкой кофе.       — Как вчерашний концерт? — Саша поворачивается. Глаза живые, заинтересованные. — Есть планы на завтра? Я нашёл шикарную локацию — идеальное место для фотографии. Свет, архитектура, атмосфера — всё сошлось.       — Концерт прекрасно. — Арс старается звучать легко. — У нас по-другому и не бывает. Вот сходишь хоть раз — и сам поймёшь.       — Хватит выделываться. — Саша усмехается. — Схожу я на ваш концерт. Рано или поздно. Что насчёт прогулки завтра?       — Прости. — Арс разводит руками. — Но пока не получится. У меня ближайшие дни расписаны по минутам.       — Даже вечер и ночь? — Шульгин поднимает бровь. — Арс, питерские ночи созданы для фотосессий. Для вдохновения.       — Я тебе открою секрет от взрослого дяди. — Арсу нравится шутить с Шульгиным. Тот понимает, что это только шутки. Не ищет подтекста. — Ночи, Саша, существуют для любви.       — Ну так бы и сказал, что ты сейчас не один. — Саша смеётся. — Ладно, тогда настаивать не буду. Времени полно. После вашего концерта договоримся. И сходим погулять.       — Без вопросов. — Арс кивает. И внутри — тень улыбки. Вне зависимости от результатов разговора с Серёжей, он позволит себе расслабиться. Хотя бы на час. Хотя бы на кадр.       Саша освобождает кресло. Арс занимает его место. Зеркало отражает уставшее лицо. Тени под глазами. Напряжение в челюсти.       — Арсений, настроение плохое? — Шульгин его чувствует. Они столько спектаклей отыграли вместе. Что видят изменения настроения друг у друга — мгновенно. Как сейсмографы. Арс однажды даже задумался: мог ли он представить Александра на месте Антона? Но почти сразу отогнал эту мысль. Его Шаста — никто не заменит. Никто.       — Всё хорошо. — Арс выдыхает. — Небольшие проблемы. Которые оказалось не так сложно решить.       — Ладно. — Саша достаёт телефон. И замолкает. Отвлекается на соцсети. Голову от телефона он поднимает только когда Арсения заканчивают гримировать. — После спектакля задержишься ненадолго? Минут пять-десять, не больше. Надо поговорить.       — Конечно. — Арс кивает. И знает: Шаст на ожидание не обидится.       Сегодня он будет играть для своего главного зрителя. Для того, кто сидит где-то в зале. Или не сидит. Для того, кто, возможно, больше не хочет его видеть. Для того, в кого он всё ещё верит. Несмотря ни на что.       Гримёры заканчивают. Кисти откладываются. Зеркало отражает не его. Отражает персонажа. Маску. Арс встаёт. Поправляет костюм. Делает глубокий вдох.       За кулисами — тишина перед бурей. Он слышит, как за сценой нарастает гул зала. Как бьётся его собственное сердце. Как где-то внутри, в самой глубине, тлеет маленький, упрямый огонёк.       Он выйдет. Отыграет. Выдержит.