Пожары

В единственный выходной они расслабляются. С Любовью Розенберг на сессию идут, разговаривают и душу свою изливают. Алена туда в приподнятом настроении заходит, тему обид на отца заводит лишь потому, что это то, что ее волнует сейчас больше всего. Рассказывает то, о чем на испытании умолчала, снова видит сопереживающий взгляд, пока у самой из глаз слезы текут, и спустя неопределенное количество времени, зареванная из комнаты отдельной выходит. Решает время с пользой провести. На улицу идет, коврик резиновый там расстилает и к занятию спортом приступает. Сначала голову разминает, плечи, руки, кисти, туловище и ноги. Потом территорию несколько раз оббегает, приседает, чтобы хоть немного тело в форму привести. В бабочку садится, руками старается как можно дальше дотянуться, пока ее колени земли касаются. А потом на спину ложится. Слышит шум во дворе, взгляд переводит на девочек, фотосессию решивших устроить, и улыбается. - Помочь? – За спиной раздается, когда Анохина к прессу переходит. Поворачивает голову и улыбается мягко. После случая в туалете они с Кульгавой особо о произошедшем не разговаривали. Слабо Соне кивает и наблюдает за тем, как девчонка обходит ее, на колени присаживается и крепко чужие ноги держит всем своим корпусом. А Алена чувствует эту приятную тяжесть и перестать улыбаться не может. Подход начинает делать и по сторонам смотрит. Замечает, что девочки своими делами заняты, поэтому, каждый подъем туловища сопровождает мягким чмоком то в губы, то в щеку Кадета. Обе краснеют и смущаются, но улыбаются во все тридцать два, будто школьники, впервые сильно влюбившиеся друг в друга. И если Кульгавой из-за возраста еще простительно, то Алене – не очень. После тренировки в комнату поднимается, душ принимает теплый и, прихватив Соню за руку, в комнату на двоих тащит, где в туалете, в одном из ящиков, в качестве заначки, сигареты лежат. Поджигает никотиновые палочки и затяжку первую делает. На подоконник залезает, с девчонкой обо всем и ни о чем разговаривает, начиная от того, какие у них предпочтения в курении, заканчивая последними отношениями серьезными. Пепел в окно стряхивает, окурок в урну выкидывает и подзывает Кадета к себе. Ноги раздвигает так, чтобы она удобно уместилась между ними, руки на чужие плечи кладет и пальцами в волосы зарывается, мягко их перебирая. Сперва лбом о лоб прикасается, на губы чужие смотрит и дышит тяжело, носом своим о чужой трется, как мартовская кошка, и только потом к устам чужим припадает. Мягко переминает их, чувственно оттягивает и целует совершенно неспешно. За окном листья размеренно шелестят, гонимые ветром, во дворе девочки шутят и шумят, а где-то в доме музыка играет, создает атмосферу какой-то нереальности происходящего. И Анохиной на минуту кажется, что это все прекрасный сон, в котором остаться хочется подольше. Чувствует чужие руки под своей футболкой и отстраняется, мягко их убирает и перекладывает на ляжки. - То, что я тебе рассказала о своих шрамах – хорошо, но показать их или дать тебе прикоснуться – пока не могу. – Честно признается и Кульгавая все понимает. Обнимает девушку крепко и к себе прижимает, по спине поглаживает и уже ставший для нее родным запах волос вдыхает. Софья вообще, кажется, привязалась к девушке очень сильно, будто тот след от ожога скрепил их нитями судьбы и завязал такой узел, что вовеки веков никто не развяжет. Она уже и представить себе не может, как будет засыпать вне проекта без длинных пальчиков, заботливо перебирающих ее пряди, без тихого и спокойного дыхания под боком, действующим лучше любой колыбельной. Без осторожных прикосновений после вырвавшихся слез. Без дурманящих голову поцелуев. Да и в целом, без рыжей макушки, что мелькает постоянно в поле ее зрения. И это еще сильнее задуматься заставляет о том, как идти после проекта. Потому что именно благодаря Алене, она начинает свои эмоции понимать и показывать их намного явственнее, чем раньше. Боится их судного дня больше, чем собственного выгона, но еще больше боится того, что ждет их впереди, когда все-таки их пути разойдутся. Если разойдутся… А Анохиной пока что весело и легко. Она чувствами играется умело ровно до того момента, пока взгляд на Кульгавую не падает. Ощущает, как в груди что-то теплое зарождается и на сессии с Розенберг это все разбирает, скрывая предмет своей симпатии. Потому что она же не влюбляется, не умеет и не хочет. Вот только сердце, как будто, решает за нее все. Само тянется к нужному человеку, само болит и ноет, когда слезы в темно-карих глазах стоят. Само открываться и шрамы свои показывать хочет, но Алена пока что не дает. Теперь она свои чувства не понимает и не принимает. И на самом деле, оказывается, говорить о чем-то и учить кого-то намного легче, чем самому это на деле воплотить. Внезапные порывы обнять она душит. По ночам только чужие истории слушает, своими не делится. Уверяет, что это все – чужое и далеко не любимое: руки, голос, волосы и прикосновения. Пытается себя в этом убедить, но пока что проигрывает и не верит. На выгоне около Алисы Якутовой и Сони Григорьевой сидит, не переживает, но прекрасно понимает, что черная лента ее будет. Слушает замечания преподавателя, соглашается со всем и не понимает, почему ее за проявленные эмоции на психологии ругают. Не соглашается открыто с преподавательским составом и объясняет все это тем, что, выплеснув наружу все, что давно в себе копила, она облегчение почувствовала, и отца впервые по-настоящему простить смогла. Благодарит, когда ее хвалят за отсутствие страха и некую бесшабашность на испытании с огнем, и слабо улыбается, когда речь заходит о книгах на литературном вечере – сразу после похвалы упрек следует, будто они кнутом и пряником воспитывать Алену пытаются. Но у них так не получится. Ни у кого не получится. С гордо поднятой головой черную ленту идет получать и обещает не только себе, но и преподавателям, что на следующей неделе постарается до белой дойти, или хотя бы эту снять. - Молодец. – Тихо шепчет и улыбается Кульгавой, когда той вручают светлую ленту, отличительный признак лучше ученицы. Свою руку на ее плечо кладет и поглаживает осторожно. Теперь они точно, как инь и янь, и девочки больше о таком не просто шутить могут, а на полном серьезе говорить. Абсолютно разные аксессуары их пиджак украшают. Характеры не сходятся, у одной сдержанный и стойкий, а у второй вспыльчивый и лабильный, подстраивающийся. В карих глазах агрессия читается четко, в то время как в голубых она всю радужку заполняет и наружу выливается очередным новым конфликтом. Размеренные и продуманные действия, против импульсивных поступков. Боязнь причинить боль своими словами и действиями с одной стороны, а с другой – сначала вылетающие фразы, бьющие четко и больно в цель, и только затем осмысление. А проблемы их соединяют похожие, и чувства, в груди зарождающиеся, только сильнее сплотиться и привязаться заставляют. - Я нахуй спать. – Громко произносит Анохина, когда уставшая в дом заходит. Съемка в середине ночи закончилась, а на следующее утро новая назначена. Она руку на плечо Лейлы закидывает и по ступенькам вверх поднимается. Хмурится, когда Григорьева до нее что-то донести пытается, а потом к Кульгавой поворачивает. – Соф, ну ты соску вынешь изо рта? – Вспоминает конфликт, возникший в автобусе из-за ничего, попытки девочек друг другу что-то доказать и смешную фразу, напоминающую, что в каждом коллективе, даже в пацанках, дедовщина процветает. А потом в комнату заваливается, на кровать плюхается, пижаму в руки берет и в ванную, привычно для всех девочек, переодеваться заходит. Зеленую рубашку на груди застегивает на все пуговицы, штаны натягивает и выходит. Под одеяло залазит, говорит, что вещи свои в другую комнату потом перенесет, с головой накрывается и отодвигается к стеночке, чтобы позже рядом Соня смогла поместиться. И в небытие проваливается, где снов не видит впервые за несколько месяцев. И даже немного такому радуется, потому что истощенный организм, наконец, отдыхает. Вот только спит она не так долго, как хотелось. Просыпается от настойчивого звонка в дверь и хмурится. Настроена уже ужасно просто потому, что за окном не солнышко светит, а тянется все еще тяжелая ночь. Шлепки обувает, вниз спускается и Смерть видит, и Алена поклясться готова, что даже будь она настоящая, вместо страха испытала бы только злость. С радостью бы ударила пару раз костлявой по лицу и вернулась бы обратно в кровать, бросив напоследок: «Утром приходи, поговорим». Сундук открывает и одежду там видит, глаза закатывает и в мыслях просит лишь бы это было не испытание. Но Вселенная молитвы ее не слышит, камеры по сторонам от девочек подтверждают это, а шум в доме только больше дает ей удостовериться в отсутствии сна в эту ночь. Видит подпись «Анохина» и достает короткую юбку и топик обоженный, сонными глазами осматривает его и кивает сама себе, в мыслях отмечая, что не так уже все плохо, как могло бы показаться. - Аленка ща стоя уснет. – Смеется Рокс, но у Рыжей даже возможности нет отреагировать. Из-за анемии спать она хочет постоянно и часто засыпает в тех местах, которые для этого не оборудованы. Ночью ее разбудить практически нереально, но если это и удается, то, глядя на нее, окружающие убеждаются во фразе: «Встать – встала, разбудить забыли». Анохина устало поднимается на второй этаж, в ванной комнате переодевается в свою одежду, даже в зеркало не заглядывает и возвращается к гримерам. Пока девушки, порхающие вокруг нее, как пчелки работают, она глаза прикрывает и снова засыпает. Сквозь сон слышит тихие смешки и переговоры девочек остальных, вздрагивает от крика Маф так сильно, что от этого и визажист пугается. Смотрит вокруг себя удивленно, видит человека, который ее разбудил, всю в слезах, но решает на это ничего не предпринимать. Сами разберутся с Розенберг. Поворачивается в зеркало и результат видит, от которого мурашки по телу пробегают. - Еб твою мать… - В шоке осматривает себя и пальцами по шрамам проводит, которые гримеры на ее лице и руках сделали. Глаза от увиденного расширяются, и она еле себя сдерживает, чтобы в агрессию не уйти. – Ебануться, блять. – Рукой рот прикрывает и весь сон как рукой снимает. – Это пиздец какой-то. Че за нахуй?.. – Поток мата сдержать не может, и тот рекой льется, привлекая внимание операторов. А потом Алена взгляд на Кульгавую переводит, которую утопленницей сделали, красивой такой мавкой, совершенно волшебной. И слова в горле застревают. И вот снова они совершенно непохожи. Одна пленница водной стихии, другая – огненной. Одна – невинное дитя, которое водоросли окутали вместо объятий матери. Вторая – намеренное искажений психики детской собственными родителями, подоженная рыжая кукла, которую вовремя не потушили. Кусок мяса, которого в будущем ждет только смерть от собственной агрессии, от того, что кажется ей до безумия притягательным и красивым. А другая так и погибнет стойким оловянным солдатиком, которого какой-то ребенок уронил на дно озера Байкал. Анохина эти сравнения проглатывает, улыбается сдержанно и говорит о том, какая красивая Кульгавая даже в таком виде. А Софья чувствует, что что-то не так идет, хочет спросить, но видит, как Алена отворачивается от нее, предоставляя дальнейшее место для работы визажистам. Едут в непонятное место, где площадка оборудована полностью, Алена взгляда на Кадета не поднимает и в числе первых из автобуса выходит. Стоит рядом с Григорьевой, но внимания на нее не обращает. Видит Смерть снова, ждет, пока до нее очередь дойдет для съемки, и в комнату заходит. Там плакаты любимой группы обоженные, фотографии черно-белые незнакомых ей людей, надпись на стене: «Они могли бы жить, но их не успели спасти в огне», и среди снимков видит свою, с черной ленточкой. На стул садится и в зеркало на себя смотрит. Там шрамы правдоподобные до мурашек по коже, и на глаза слезы наворачиваются. Она-то свои показать боится, а если в будущем ее такое ждет – явно с жизнью быстрее закончит. - Тебе нравится то, что ты видишь? - За спиной силуэт темный вырисовывается и Анохина, не привыкшая стоять так к незнакомцам, поворачивается лицом. - Нет. - Она голову назад запрокидывает, рот открывает и языком до внутренней поверхности щеки дотрагивается. Затем кулаки сжимает и губу до боли закусывает. - Понимаешь, кто тебя довел до этого? Понимаешь, из-за кого это все? - Нет. - Смотрит упрямо в лицо, сокрытое черным капюшоном. - Нет? - Потому что все приложили к этому свою руку: брат, отец, мать, я, дети в детском доме. - Хочешь быстрее прийти ко мне? Встретиться на моей территории? - Голос с помощью колонок эхом по помещению раздается. - Так будет проще. - Для кого? - Для меня. - А о своих близких ты подумала? О друзьях?.. Нравится видеть то, что в зеркале? Повернись, посмотри, не отводи взгляд. - И Алена поддается. Поворачивается снова, смотрит в зеркало и первую слезу пускает. - Хочешь умереть в таком виде? - Нет, не хочу. - Тогда разбей его, и откажись от того, что тебя так сильно гложит. Анохина на ноги встает, кувалду берет и, приложив все силы, поднимает ее двумя руками. Заносит над зеркалом, в последний раз взглянув в отражение, и разбивает верхнюю часть. Затем бьет ровно по центру и, когда последние осколки разлетаются по всей комнате, кидает молот в сторону, присаживаясь на корточки. Тело трясет от переживаний, на душе неприятная тяжесть, мысли клубком змеиным роятся в голове, а в горле крик немой застыл. Она на дрожащих ногах на улицу выходит, дышит поверхностно и часто, Кульгавую на скамейке одиноко сидящую видит и ближе подходит. - Что случилось? - У Сони голос испуганный, она с волнением в глаза чужие заглядывает и с места встает, обнимает крепко, удивляясь тому, что Алена не отталкивает, только крепче к себе прижимает и судорожно в шею выдыхает, вызывая табун мурашек. Молчит, не признаваясь в том, что ее так сильно задело. Наслаждается минутами спокойствия, пока Кадета не вырывают для съемки. А потом натягивает очередное подобие улыбки и в общество выходит. Там девочки зареванные и заикающиеся имеются, такие, как Анохина пару минут назад, а другие внешне спокойные, но напряжение от них ощущается, словно осязаемое. Когда Кульгавая освобождается, видит ее настроение разбитое. Близко не подходит, потому что решает, если ей потребуется, та сделает первый шаг самостоятельно. Спустя некоторое время на сессию с психологом идет и около Саши Киборга присаживается. Руками перебирает неровный край юбки, глаза вниз опускает и дышит размеренно и глубоко. Все вокруг в таком же убитом состоянии и исправить это никак не получится. Слушает девочек и Любовь внимательно, потому что на выходных с Розенберг уже проработала вечное отстранение от кого-либо, когда плохо становится. И, когда женщина к ней обращается, в голове проклинает все, взгляд поднимая. - Ален, на столе стояла одна фотография, которая вызвала у тебя уж слишком сильные эмоции. Настолько, что ты прям закрылась. Что это была за фотография? - Бля-я-я-ять… - Протягивает она, выдыхая, и понимает, что уже выхода другого нет. Не получится скрыться или уйти от ответа. Не только потому, что психолог до правды докопается, пусть даже окольными путями, но и потому, что на ней черная лента. Одно плохо пройденное испытание, и Рыжая будет одним из номинантов на вылет. – Ну, был случай, когда я в семнадцать лет забухала на заброшке, в компании первого молодого человека из детского дома, за которого в последствии чуть замуж не вышла… И там была девочка одна… Я довела ее до тяжелого состояния в реанимации. - Не расскажешь, как именно? – Любовь старается мягкой быть, вопросы аккуратно задает. - Она пыталась клеиться к моему молодому человеку, он ей отвечал на флирт флиртом, чтобы на мою реакцию посмотреть. Ну и я взяла арматуру, которая там лежала, избила ее сначала арматурой. Пацаны, смотрящие на это, орали и поддерживали меня, подначивать пытались. Тип: «Давай! Ебашь! Они же чуть не трахнулись, пока ты не видела!». И вместо того, чтобы сорваться на парне, я сорвалась на ней. Она уже почти в бессознательном была, когда я ей волосы подпалила, и считала, что права. Дура, блять. - Жалеешь? - Конечно, сейчас я бы такой хуйни не творила бы. Потому что не было в этой ситуации правых и виноватых. Потом долго были разбирательства в полиции. На меня ее родители сначала написали заявление, а потом отец поговорил, и они его забрали. Решили не устраивать скандал. – Ее взгляд стеклянный по лицу Розенберг скользит. В глазах легкая усмешка читается, вперемешку с жалостью. И Любовь понять не может. К кому эта жалость относится: к себе, к девушке или к ситуации? - А что насчет твоих шрамов? Ты выдала очень бурную реакцию в доме. - Ну мне не нравятся они. Я не хочу умирать вот таким вот чудовищем. – Хмыкает и на руки смотрит, на которых тоже сделанные искусными гримерами ожоги. – Потому что это максимально по-ублюдски. Хочу быть молодой и красивой. Как на той фотографии. - У тебя была твоя фотография? – Удивляется Мафтуна, переводя шокированный взгляд на одноклассницу. - Да, моя фотография с черной лентой в углу. – Отвечает, даже голову не поворачивая. Пропускает удивленное выражение лица окружающих, но от этого ничего не теряет. Она давно примеряла такой аксессуар по отношению к себе. - Да вы че, гоните? – Маф протягивает в своей привычной манере, протирая лицо руками. Это слишком жестко для любого из здесь присутствующих. - Спасибо, что поделилась. – Женщина улыбается слабо, кивает и переходит к другой ученице, которая не меньше, чем Алена заслужила внимания к своей истории. По окончанию испытания, Анохина крепко Розенберг обнимает, в автобус садится и, облокотившись на Соню, засыпает. Прядки ее волос на лицо падают, и она мило хмурится от такого. Чувствует, как кто-то заботливо их с лица убирает и приоткрывает глаза. Там Кульгавая смотрит на нее нежно, насколько могут выразить это глаза. Говорит, что приехали они уже, и вместе с Рыжей из транспорта выходит. По лестнице вверх поднимается, грим смывает свой, в одежду домашнюю переодевается и в холл спускается, где Софья уже сидит и задумчиво в окно смотрит. - Страшно, наверное, видеть свое фото с черной лентой. – Начинает она, когда Алена рядом падает. - Когда сама примеряла ее – нет. Ты же знаешь, я не цепляюсь за эту жизнь. У меня нет смысла. – Анохина усмехается горько и ноги к груди прижимает. - Так сложно его найти? - А ты как думаешь? – Кадет замолкает, и тогда настает время Анохиной вопросы задавать. – Страшнее понимать почему ты идешь ко дну, да? Чувствовать это одиночество и нежелание отпускать людей, которые тебе дороги. – Кульгавая на нее взгляд серьезный переводит и сглатывает тяжело. – Мы взрослые люди, не воспринимай это в штыки. - Все нормально. – Начинает, но слов найти не может, чтобы дать на все ответ. Даже для самой себя. – Очень сложно отпускать людей, присутствие которых значительно облегчило твою жизнь. - Думаешь, что они бы защитили тебя от слабости твоей мамы? – Кадет замолкает. – Я вот думаю, что не стоит жить мыслями: «если, да кабы», Сонь. Это, как: «А если, мама, я беременна». Нужно просто жить настоящим, а не предположениями. Ну вот выпала на твою долю ситуация, делающая тебя сильнее, это же в каком-то роде хорошо. Смотри, ты здесь, ты нашла тут столько знакомств, друзей, небольшие интрижки и меняешь свое мировоззрение на лучшее... Я тоже задавалась вопросом: «А если бы брат выжил, если бы я его забрала с собой. Что бы поменялось?». Но ответ оставался одним и тем же – ничего. - Предлагаешь мне забыть о них? – Софья усмехается горько, и Алена с легкой улыбкой на нее свой взгляд переводит. - Нет, о близких надо помнить и чтить их всегда, сама же знаешь. Просто не стоит идеализировать и мечтать об их присутствии. Да, многое могло бы поменяться, но уже все, Сонь… Они – там, - пальцем наверх показывает, - а ты – тут. И этого не изменить, у нас же нет воскрешающего камня, чтобы вернуть их. У нас есть только память, фотографии и другие люди, знающие их намного лучше нас. - Смотрит на Кульгавую внимательно, пытается прочесть на ее лице хоть какие-то эмоции, но не выходит. Сдается. Присаживается ближе к ней и в объятия крепкие заключает. – «Не жалей умерших, Гарри. Жалей живых, в особенности тех, кто живет без любви». – Шепчет тихо фразу, которая слишком сильно отпечаталась в ее голове при просмотре Гарри Поттера. Мягко по спине поглаживает и вдыхает аромат волос, ставший уже родным и привычным. Ближе к рассвету спать собираются, поднимаются на второй этаж, аккуратно открывают дверь в разные комнаты, потому что Софья с белой лентой переехала в зеленую комнату, пока Алена решила в своей остаться. Кратко прощаются и желают спокойной ночи, а затем под одеяло ложатся и засыпают. Соня еще долго обдумывает услышанное, ворочится и крутится, в то время, как Рыжая засыпает сразу, как голова касается подушки. Ее огненные прядки по постели разметаются, и она начинает смешно сопеть, видеть красочные сны ровно до того момента, пока соседки шуметь не начинают. Встает с головной болью, потирает глаза, умывается, заплетается и в школьную форму переодевается, потому что редакторы предупредили о скорых съемках. Но даже и без них все понятно становилось. Мельтешащие вокруг декораторы, камер-мэны путающиеся под ногами, и световики, устанавливающие свои лампы. Все это еще больше давило на виски и заканчивающиеся нервы, поэтому Анохина руки в кулаки сжимает, как только слышит вой подъезжающей машины скорой помощи, и вниз спускается с плохим настроением. В машину молча садится, хмурым взглядом всех обводит, в особенности Роксану, которая у фельдшера электронную сигарету украла. Около медицинского центра машина останавливается, и Рыжей приходится выйти, осмотреться и безучастно вслед за остальными пройти. - Я не «тетя-доктор». – Закатывает глаза Алена, когда по белым коридорам, похожим на коридоры психиатрической больницы, проходит. В кабинет отдельный заходит и видит знакомое лицо мужчины, из программы «Мужское-женское», которую смотрела, чтобы скрасить часы беспросветной скуки. Смотрит внимательно, как необходимо оказывать первую помочь, в качестве, сердечно-легочной реанимации, понимает, что в жизни бы никогда никому не помогла, и, когда появляется возможность попробовать на манекене, инициативу не проявляет. Помнит, что инициатива наказуема, да и особым желанием не горит. В перерывах между съемками, когда съемочная группа настраивает оборудование в других помещениях, к редакторам подходит, маму Дашу за руку тянет и просит таблетку от головы, потому что та раскалывается просто ужасно. Она сперва температуру проверяет ладошкой, но убедившись, что проблема не в ней, под руку ведет к врачам. Те таблетку кетанова ей протягивают, и Анохина водой запивает. Виски массажирует по кругу, потому что слышала где-то, что это боль облегчает, и на стул присаживается. - Может не будешь дальше сниматься? – Участливо интересуется Маф, но Рыжая отмахивается. - Сейчас пройдет. И действительно проходит. С остальными в палату номер три заходит, уже будучи в белом халате и шапочке, будто крутой врач из популярных сериалов. Слушает чужую историю и с отрешенностью за мужчиной наблюдает, которого медицинская сестра капать начинает. Ее взгляд холодный пробегает от глаз наркомана, по татуировкам и до самих ног. Интересно становится, где же находятся те самые ворота, в которые он кололся, но молчит. На Владу изредка смотрит, которой до одури тяжело тут находится. Полностью понимает, когда она не выдерживает и уходит, а сама пока пальцы заламывает. Как только появляется возможность поговорить с пациентом, потому что время еще есть, ею не пользуется. На улицу выходит, с Лейлой смеется и Григорьевой на плечо руку закидывает, потому что та уже извинилась за «соску» в автобусе перед всеми. Ловит на себе хмурый взгляд Софьи, отправляет ей воздушный поцелуй и дальше продолжает диалог. - Бля, твое «покойся с миром» - это ваще чет. – Смеется, когда Ляля прядки волос назад откидывает. - Ну а что, было весело. - Могла уже и засосать. – Алена глаза закатывает, и при этом улыбается. Общаться со всеми начинает, несмотря на то, что автоматически от команды своей отделяется. Это других угнетает, но для нее новой возможностью раскрыться становится. А Кульгавой это не нравится. Ей кажется, что Рыжая сбегает от нее к кому-то другому. Почему-то ревность через край хлещет, когда видит, как девчонка общается с теми, против кого весь коллектив их настроен. Она же их подруга, должна быть такого же мнения, а не против. Кулаки с силой сжимает, желваки под челюстью ходят настолько, что и милые пухлые щечки, которые так любит целовать Анохина, не прикрывают выраженного недовольства. Но лучше всего говорит Сонечкин взгляд. Убийственный и тяжелый, такой, что у Влады по спине мурашки бегут, и она Алену за руку дергает, шепчет, чтобы обратила внимание и успокоила. А та лишь смешно отмахивается, мол: «Да че тут страшного-то? Это же Сонька.» И правда, для нее может страшного ничего и не будет, а вот девушки судьбу испытывать не хотят, пусть и всегда лезут нарожон. По приезде в дом с Сашей Киборгом собирается по лестнице подняться, но чувствует на своей руке крепкий хват. Не оборачивается, просто взгляд переводит на пальцы и по украшению серебряному на кисти сразу же понимает, кто за ее спиной. Кратко прощается с одноклассницей, обещает, что скоро к ним вернется и они продолжат обсуждать жизнь за проектом, а потом к Софье поворачивается. Та на улицу кивает, приходится следом за ней пойти, по ступенькам спускается, на задний двор идет и в беседку заходит, где присаживается за стол на деревянную скамью. Ждет, пока Алена рядом упадет, смотрит сурово, а Рыжая улыбается искренне, как глупая, но красивая девочка, полностью осознающая, какую власть имеет над чужим сердцем. Хотя такую вряд ли глупой назовешь. - Да-а-а?.. – Протягивает она и улыбается загадочно. - Ладно Жека там общается, выведывает информацию, а ты нахуй туда лезешь? – Голос грубый и холодный, но настроение Анохиной совершенно не портится. - Я прекрасно понимаю тебя, Соф, но и ты пойми меня. Долгие компании приедаются ровно также, как и глупые поверхностные люди. У нас интересная только ты, Жека и Лейла. С вами я и не прекращаю вести диалог, но Окси меня выматывает… Ее попытки быть везде и казаться лучше, чем есть, вечные пустые слова… Хочется послушать еще кого-то, у кого помимо милой мордашки будет что-то внутри. – Она бровки домиком строит, и Кадет уменьшает свой напор. - И что глубокого в Рокс? - Ровно тоже, что и в Саше – ничего. – Ухмыляется, потому что этих двоих уже видит насквозь. – Одна полнейшая пиздаболка, другая – застряла в пубертате, хоть и смазливое личико имеет. – От этой реплики Кульгавая снова хмурится, а Алена в приступе легкого смеха заходится. – Да ладно тебе. Зато Влада и Алиса достаточно интересные собеседники. - Слушаешь, как они употребляют, и сама о том же мечтаешь? - А ты слушаешь, как Окс и Геля бухают, и сама о том же мечтаешь? – Парирует легко, присаживаясь ближе. Чмокает в щеку и ладошку на чужое бедро кладет. – Да ладно тебе, Сонька. Я же вас не бросала. – Аккуратно по коже нежной гладит, а потом к уху наклоняется и шепчет тихо-тихо: - Не ревнуй. А Кульгавая и не ревнует. По крайней мере она так себя успокаивает. Прижимает за талию Анохину ближе к себе, целует в губы грубо, остервенело, кусает и оттягивает так, что внизу живота у Рыжей приятный комок стягивает. Свободную руку на шею кладет, сжимает несильно и пространство для себя освобождает. Отстраняется, короткие поцелуи оставляет на щеке, скуле, у мочки уха, и к шее припадает. Целует по ходу грудинно-ключично-сосцевидной мышцы, на мгновение задерживается, языком обводит нежную кожу и всасывает, оставляя багровый засос. Выбивает из легких Алены томный вздох, но не останавливается. Оставляет еще несколько меток у ключиц и отстраняется. Теперь точно не ревнует.