Щерба

Мне многого от жизни не надо. Служил призывником в полку, лямку тянул ровно. Ушёл на гражданку, так тоже жил как все. Ни плохо и ни хорошо, а просто жил и потихоньку двигал план. В друзьях отбоя не знал, руки дело находили всегда. Стукнуло двадцать четыре, хватит, всё, пора бы и деньги хорошие заработать. Очень хотелось денег – кто-то бизнес вовремя сориентировал, кому-то повезло с папами-мамами, а я был простой во всём; для достойной жизни требовалось больше, чем минимальная зарплата на заводе. Деньги хорошо шли с приграничья, из Зоны, и оттуда рисовалась большая перспектива. Мне многого не надо: квартира, машина и грант для обучения будущим детям. У меня диплома нет и не надо, так хотя бы у сына или дочери будет. Военной пенсии у меня нет, на госслужбу не приняли, а тереться на стройке или крутить гайку на станке – только здоровье минусовать. Переломное решение созрело в ночь на воскресенье октября 2010-го. Той же ночью и уехал. Два месяца ловил жизнь на севере от Кордона. Страха перед аномалиями, мутантами и прочей заразой Зоны не было изначально: хорошо пристрастившись к воинскому чутью, я легко избегал смерти. Знал, что худшее существо на Зоне – бесчеловечный человек. Дурак. Бескультурное животное. От таких и пуля, и нож, и граната прилетит, и сплетней ещё добьют. Старался держаться обособленно, приноравливаться к сталкерству, но предпочитал таких же, как я сам. Мне многого не надо: только по-быстрому заработать и уйти спокойно на Большую землю. Почесал бока в Баре, сходил в Тёмную долину, а ещё в Агропром. Все говорили мне: “Кончай, Антоха, иди в “Долг”, там и довольствие приличное, и с амуницией в порядке, и отпускают домой с большой премией”. Ну, я и пошел. Контракт подписан, к присяге приведен, снова служба, снова устав и лямка. Но деньги шли мало, а время тикало быстро – стукнуло двадцать пять, стало не по себе, ноги потянуло в землю. О недовольстве прознал Петренко, а он, собака торгашная, шепнул в ухо генералу Воронину. Отправили в штурмовую группу Черепа, где повышенные командировочные смешаны с железным запахом крови. Мне многого не надо – выжить только, да и всё. – Лёва, а что ты в Зоне забыл? – спросил я у товарища. Он в ответ мне загадочно улыбнулся. Рыжий и кудрявый, мой напарник мотнул головой, заставив кудри игриво шелохнуться. Всякий раз, когда я спрашиваю о жизни за пределами Чернобыля, на его лице расплывалась загадка от уха до уха. Его сталкерская жизнь была слишком отличной от нашей – сидеть, рисовать на альбомных листах местные “красоты”, да ещё продавать рисунки через торгаша. Где такое ещё увидишь? Лёва во всём был слишком, чтобы считать его сталкером: слишком игривый, весёлый, меланхоличный, моральный, творческий. Мы сидели в обгоревшей избе, в километре от бывшей военной базы, где засели свободовцы; завтракали перед предстоящим боем. Обещано наступление с трех сторон, поэтому взять объект не казалось чем-то сложным. Шанс на выживание весьма высок. – Вообще-то я был студентом химфака, – заявил Лёва. – Практику назначили сюда, сидели в воинской части у села Красиловка, изучали свойства артефактов термической природы. – И? – Да ночью случился прорыв, – вздохнул Лёва и отбросил от себя бутылку. – Умеешь же ты загнать в тоску… Я тогда совсем зелёным был, не разобрался, рванул куда глаза глядят. Оказалось, что бежал не от Зоны, а наоборот. Ноги довели до сталкерского лагеря, объяснили мне, куда идти и кому сдаваться. До местной военной комендатуры было с полчаса пешком. Но мне так понравилось ходить по острию ножа, так впечатлился мрачной этой заброшенной землей, что я решил пожить немного здесь. – Немного? Ты вроде дольше меня тут. Я в “Долг” вступил, когда тебя в прапоры приняли. – Ну, скажем, три года. Я задумался. – Сколько тебя знаю, а всегда считал, что не место такому человеку в Зоне. Ухмыльнувшийся Лёва ковырнул ложкой в консерве: “Ну, я слышу такое примерно раз в месяц” – Ну сам подумай. Ты в Зоне художничаешь, и за это ещё вдобавок получаешь хорошую выручку. – Допустим. – Так уезжай отсюда! Зачем тут торчать и рисковать? Рисуй в Киеве, рисуй в Москве, Минске, Кишиневе, Берлине, в вонючем Париже, мать его. – Ты бывал в Париже? – удивленно спросил Лёва. – Нет. – Так откуда же знаешь, что город вонючий? – Это я образно, не придирайся к слову. Какого черта тебе нужно морозить задницу у самого Мозговыжигателя? – Чтобы писать картину, Антон, нужно не воображение, а наблюдение. Всё мое творчество – это автопортрет. Я скривился от заумных мыслей. – Не понимаешь, что ли? – вздохнувший Лёва подергал себя за рыжий усик. Уеду я из Зоны, и пропадёт всё творчество. Нет, не могу так. Только здесь рука пишет подлинную картину. – Дурак. Лёва рассмеялся, чем привлек внимание командира Трепко. Он, в отличие от остальных, сильно нервничал и ходил туда-сюда, гоняя пыль под ногами. – Так, бойцы, подъем и на построение. Я встал, прихватил автомат и помог другу подняться. Проверив снарягу, мы отправились к Черепу – как оказалось, чтобы получить смертельный приказ. Хлопки доносились с вышек, но никто даже задрать голову не мог без опасения лишиться её, не то чтобы открыть ответный огонь. Троих долговцев из отряда уже положили, осталось пятеро. – Помогите! – снова вскрикнул один из наших, долговец по прозвищу Говорун. По нему попали первым, когда он шел с миноискателем. – Че с ним? – Трепко указал на раненого. – Проверь его. – Говоруна подстрелили, чтобы нас уложить, – я возмутился тем, что их отряд оказался единственным, который пустили в атаку. – Пока будем вытаскивать, нас перебьют. Нужно отступить, командир. Иванец заорал так, словно его рядовой при взводе обматерил. Пока он испускал ор, угрожая трибуналом за панические настроения, к нам со свистом прилетела подствольная граната. Вероятно, то была “морковка” из ГП-25, потому что она сразу отскочила от земли и подорвалась в метре-двух над нами. Россыпь горячих осколков и взрывная волна накрыли отряд. Мне посекло икру, а вот Иванец получил крупным осколком в голову. Он затих, упал, задрожал всем телом и умер. – Лёва! Лёва, твою ж мать! Отзовись! Но друг не отвечал. Я не сразу заметил, как стало тихо – не стонал даже Говорун. Медленно пополз назад, за деревом сделал перевязку, передохнул; никто не стрелял мне вслед, не добивал в спину. К вечеру добрался до холма, откуда меня подцепил дозорный, в состоянии полного изумления. Трехминутный бой, в каком я никогда ещё не бывал, стоил всей будущей жизни, всего спокойствия и всей уверенности. Череп был в ярости. По рации что-то доложили, и это ещё сильнее ухудшило настроение. Он принялся лопатить нового командира при всем взводе, поливая грязью предыдущего за неумение воевать. Отряд собрали наспех. Половина из людей стояла в балаклавах и казалась неизвестной мне. Двое шептались: – Так что, мы третьи или четвертые по счету? – Т-с-с, да как бы не шестые. – Ну, поминай как звали, Вась. После построения я пошел к Черепу с прошением. Череп меня выслушал, не снимая противогаза, и отвечал он также в нём: – Парень, оплакивать павших бойцов будем потом. Сначала выгоним свободовскую нечисть из базы, а после хоть оркестр закажи, не буду против. – Товарищ майор, но ведь я даже не вполне уверен, что Лёва погиб… Череп несколько секунд молчал, а потом спросил, кто такой Лёва. – Это наш боец, долговец, прозвище у него Художник, – ответил я. На душе возникло неприятное чувство, словно моему командиру безразлично, кто с ним был и кто погиб при исполнении его приказов. – Он состоял в нашем отряде. – Найдешь его после боя. Это приказ. Свободен. Сидя с заварной лапшой, мой разум тихо злился. Злоба вскипала во мне. Я не боялся смерти. Не боялся смерти друзей. Это Зона, здесь люди погибают часто. Но я напугался безвестного конца. Когда командир пускает на мясо и даже не помнит настоящего имени человека. Это отношение не оправдать никакими деньгами. Что же он будет на построении перед генералом Ворониным говорить? “Тащ генерал, в бою за стратегический пункт пали бойцы, э, Художник, Говорун и Рябой” Таких неизвестных не представить к наградам и деньги семьям не переслать. Я поймал себя на мысли, что вопрос денег меня не занимал весь день. С того самого момента, как Лёва пропал, больше всего беспокоила его судьба, а не своя жизнь и денежное довольствие, хоть и обещали за успешное сражение немало, да ещё в твердой валюте. Это тем более странно – с Лёвой я раньше был двадцать четыре на семь, неотлучно находились и болтали обо всём на свете, но чтобы считать его важнейшей часть моей сталкерской жизни, нет, об этом я никогда не думал. Терзаемый сомнениями, я постоянно выходил на улицу, разглядывал поля через бинокль. Никто не полз в лагерь. Солнце скрывалось за холмом, “электры” мерцали голубой искрой. Надоело. Чувствую себя подлым. Я скрытно выбрался из лагеря и двинулся к полям, где должен лежать Лёва. Понимая, что для свободовца буду легкой мишенью, достал бинт и намотал его на обе руки – призрачная надежда на то, чтобы не погибнуть от снайперской пули. В свете фонарика сложно найти трупы. Ради маскировки к сталкерскому комбезу не прилагалась светоотражающая наклейка. Луна, пусть и не до конца полноликая, немного помогала мне в поисках. Я не был уверен, что удастся наткнуться на тело Лёвы. В конце концов, он мог и выжить. Свободовцы редко берут в плен, предпочитая “помочь” раненому, но и акт искреннего милосердия исключать нельзя. Нога споткнулась обо что-то. Фонарик высветил чей-то сапог. Повернув голову вправо, я заметил труп командира. Трепко так и валялся, скованный предсмертной судорогой. Глядя на его тело, я не испытал ровным счетом ничего из положительного, пусть и служивл у него больше полугода. Знавший, что планируют пустить в расход, он не попытался даже защитить нас. И тут я почуял беду. Сталкерское чутье. Невыносимо яркое, бросающее в тревожную дрожь. Я немедленно задрал голову и посмотрел на вышки. Прямо сейчас на меня из прицела смотрит свободовец, готовясь нажать на курок. Тихонько повесив автомат на плечо, я поднял руки, дважды “моргнув” фонариком. Тишина. В любую секунду мог послышаться хлопок, и в моих мозгах очутится пуля, завершающая весь путь. Чтобы не искушать судьбу, ещё раз посигналил фонариком. Тишина. Провыла псевдособака в отдалении. С вышки дважды пустили белый луч фонарика. Это чудо! Зная, что они глядят на меня с ПНВ, я сложил руки над головой и потряс их в знак уважения. Поиск продолжился. Попался Миша Тыква, с огромным носом, уже белый как бумага, затем наткнулся на труп Олеся Торопыги. Парни неплохие, никому зла не желавшие, исполнившие приказ, который мне всё больше казался идиотским, лишенным сколь-нибудь адекватного объяснения. Зачем гнать через минное поле? Почему пустили под снайперский огонь? От чего так мало наступательной силы? Складывается впечатление, что за службу в подразделении Черепа платят не премиальные, а гробовые. Командир-мясник, о нём не раз говорили плохо, с презрением, поплевывая у костра. А мне то что? Я ж ради контракта и повышенных надбавок. Правда, теперь уже в сердце ёкает, что попал сюда. Деньги, конечно, для меня важны, но после смерти всё уйдет в труху. В мою сторону прорычал слепой пёс. Я мгновенно расстрелял его из “Абакана”. Падальщики ринулись с поля, воя на всю округу. Одно из тел оказалось развороченным, а подле него валялись бумаги. – Ох ты ж мать вашу, – присев на корточки, принялся рассматривать рисунки. – Вот где тебя Зона забрала, Лёва. Лёву было уже не узнать: убитый утром, его изрядно пожрали псы. Но подсумок, крепкий и хорошо подвязанный я взял с собой. В нём лежали чистые и использованные листы, рисунки, карандаш, точильный ножик и ластик. – Ты прости меня, Лёва. Какая-то дурость приключилась: дружили с год, всё время вместе, а я даже оплакать твою смерть за сегодня не успел. Всё занимался какими-то делами, будто не погиб мой товарищ. Ты же простишь меня? Зачем ты погиб? Почему тебе надо было служить в смертниках у Черепа? Сидел бы сейчас в Париже, выставкой занимался и лопал от сытой жизни хрустящий багет да эклеры под шампанское. Слёзы покатились по лицу. Достав брезент из рюкзака, я покрыл тело, вернее обглоданные останки, подбив снизу. Будет время, заберу и похороню по-человечески, с достоинством. Если успею, конечно… Уходя, я зачем-то обернулся к вышке. Чутья не было, я не чувствовал угрозы смертью. Потихоньку светало, черное небо серело, и вышка, прошлым днём грозная и веющая смертью, теперь сочувственно молчала. Череп бил меня прикладом от Калашникова. Свой “Вал”, у которого приклад из трубчатой металлической штанги, легко гнущейся от сильного столкновения, он предпочел не использовать для воспитания. – Я тебе что сказал, олух тупой? – рычал Череп. – У нас не обсуждают приказы. У нас приказы исполняют. Кто тебе разрешил покинуть расположение лагеря? Я не рискнул даже встать, не то чтобы ответить. Рядом стоял капитан Иванцов, вытянутый, как стрела, брезгливо смотрящий на нас. Ему вроде бы и жалко меня, и простых долговцев, служивших у Черепа, жалко, а сказать катастрофически ничего не может. Либо боится, либо смотрит на перспективу – против вышестоящего в звании лучше рот не разевать, а то генерал Воронин не поймет. – Встать! – Череп всё орал. Бросив автомат в Иванцова, он сел на металлическую кровать и ждал, когда я осилю подъем на ноги. Иванцов, видимо, оскорбленный тем, что ему чуть ли не в лицо бросили Калашников, подошел и помог мне. Череп никак не отреагировал на это. – Я тебя пожалел, тварину безмозглую, когда ко мне жаловаться пришел, – Череп снял противогаз и маленький бронешлем, показав армейскую стрижку и обрюзгшее от алкоголя лицо. – И не хотел пускать в следующую атаку. Но у тебя ведь задница свербит, так мечтал всё своего Художника найти. Раз у тебя в голове вата вместо мозгов, то пойдешь сегодня в штурмовой отряд. – Есть пойти в штурмовой отряд, – вяло ответил я, потирая грудь от ударов прикладом. – Что ты там пробздел? Повторить мой приказ четко и громко! – Есть пойти на мясо. Не знаю, откуда во мне появилась храбрость. Наверное, это не храбрость вовсе, а безразличие – к жизни, к деньгам, про которые ещё день назад думал каждую секунду, а сейчас всё во мне надломилось, всё желание воевать за “Долг” испарилось, да и чувство воина рассыпалось; сижу в болотистой местности, где старая советская военная база, окруженная бетонным забором и защищенная со всех сторон, должна стать для меня смертью, могильщиком, старухой с косой. Нет. Нет, это неправильно. Где-то, в какой-то момент я оступился, пошел не туда, не в ту степь, не в то озеро нырнул за изумрудным камнем. Я скучаю по Лёве, который подарил мне добрые диалоги за костром и нарисовал с сотню самых разных картинок. – Что ты сказал? – очень тихо произнес Череп, медленно вставая. – Есть пойти на мясо. Пацаны идут на мясо. На мясо. Боевая задача командира – сделаться мясом для “Свободы”. Простые мужики, пацаны дворовые, идут фаршироваться на многократно сильного противника. Череп извлек свой пистолет SIG, но его вовремя остановил Иванцов. – Иди отсюда, – приказал капитан. – Живо! Я отсалютовал, развернулся на сто восемьдесят градусов и ушел маршевым шагом. Штурмовой отряд возглавил Гриша Князь. Ещё одно подкрепление, выданное сегодня из Бара. Командир боялся Черепа, но и меня тоже: узнав, что приключилось, ему теперь казалось, что я легко расквитаюсь на поле боя, выстрелив своим же в спину. Я же безучастно держал свой “Абакан”. Иванцов остудил Черепа, чтобы тот не мстил смертной казнью, но дал мне предупреждение – по возвращении в Бар немедленно перевестись в другой отряд. А после отправился на главную базу. Не знаю, кто Князю дал такое прозвище, но повадки у него были совсем не аристократические, скорее похожи на мои. Мы на виду у всех переговорили, и он сказал, что считает меня правым. – Так если я прав, что мы сейчас делаем? – холодно спросил я. – Ты не понимаешь. Череп не любит, когда ему не подчиняются. – Понял. Ну, Гриш, посмотри на небо, попрощайся с солнцем. Командир, поначалу удивившись, и правда стал всматриваться в небо и что-то шептать. Получив команду, отряд двинулся вперёд, пользуясь рельефом местности и кустарником. Осторожно огибая “электры”, мы подходили всё ближе к базе. На этот раз нам не дали и шанса повоевать. Показавшийся на вышке свободовец держал что-то массивное в руке. Я взглянул через прицел: то был гранатомет револьверного типа. Посыпались “морковки” с неба: командир, только успев приказать подавить гранатометчика, словил прямое попадание. Княжью голову, как тыкву, раскидало по частям. Штурмовой отряд деморализовало. Ныли от боли раненые. И только я, оказавшийся за крепким дубом, уберегся от осколков и разрывов. Для меня это стало последним откровением, окончательным доводом для рассудка. Немедленно я побежал в сторону дороги, проходившей вдоль военной базы. Выскочивший долговец вскрикнул: “Ну-ка стой! Вернуться, боец!” В ответ ускорил бег. Тогда по мне пустили очередь. Не обращая внимания, соскочил на асфальт и рванул на полной скорости к заброшенному строительному лагерю. Вторая очередь, пущенная мне вслед, оборвалась хлопком и криком долговца. Я бежал, бежал, снова бежал, прыгнул в неизвестную деревню и залег в ближайшем доме, свернувшись калачиком. Дышал так громко, боясь, как бы не привлечь внимание всей округи. Но никто за мной не пришел. К вечеру на чердаке стемнело, и я упал в тяжелый сон, в котором сослуживцы, сидя в штабе “Долга”, кричали “Не пацан!” и “Трус!”, а я прятал глаза руками, всё приговаривая: “Пацаны на мясо, пацанов на мясо пустили…” Камушек больно ударил в лицо. – Прости, – сказал кто-то. Я встрепенулся. Винтовки и пистолета не было. Обезоружен. Передо мной на корточках сидел свободовец в бронекостюме “Сева”. Лица не видно, одно стеклянное тонированное яйцо вместо него. – Не бойся. Я пришел с миром. Убивать тебя не намерен. – Кто ты? – Я Угрюмый. А ты? – Рябой, – ответив прозвищем, мне вдруг захотелось дополнить, – но звать Антоном. – Антон. Хорошо. Угрюмый положительно угукал, будто пока разговор шел так, как ему нравится. – Пожалуйста, отдай винтовку, – попросил я. Недолго думая, он передал мне “Абакан”, разряженный и без обоймы. – Это компромисс, Антон. Будем устанавливать доверие. – Хорошо, – поскольку выбирать не приходилось, я вынужденно согласился. – Антон, ты устроил переполох на Милитари. Тебя тут ищут долговцы, шерстят дороги. Макс, наш товарищ на базе, о тебе рассказал, дал координаты. И мы нашли. Почему сбежал? – Я потерял цель. – А какая у тебя была цель, Антон? Я долго не мог вспомнить, почему оказался в Зоне. – Понятно. У каждого своя тайна, – не дождавшись ответа, Угрюмый продолжил задавать вопросы. – И что ты хочешь теперь? – Мне хочется пожить. Жить хочу. Пораскинуть мозгами, как я оказался здесь и что делать дальше. – Так ты теперь не считаешь себя долговцем? – Мне сейчас кажется, что я вообще никогда не был долговцем. – Вот как? – удивился Угрюмый. – А почему? – Словно всё это было навязано извне, обществом или отдельными людьми. Для себя сделал вывод, что не такой. – Понял тебя. Что ж, ты одновременно дезертир “Долга” и вольный сталкер. У “Свободы” к тебе официальных претензий нет. Отныне ты для нас одиночка. – Заберите меня, – сказал я необдуманно. Угрюмый почесал ребро ладони. – Нет, не получится. Ты сейчас проблемный. Сначала нужно получить сведения о тебе. Вдруг убивал наших? Тогда френды захотят отомстить или дадут вето на голосовании. И потом, Лукашу придется вести разговор с вашей Вороной, а он этого ой как не хочет. – Ясно. Страшно хотелось пить. Словно прочитав мою мысль, Угрюмый передал флягу. Я пил так жадно, что в ушах стучал каждый глоток. – Но и находиться тебе тут тоже нельзя, – сказал свободовец. – Гоните угнетенного? Вы вроде пацаны за равенство? Похоже, это задело Угрюмого. Он встал и долго не мог разговориться вновь. – Пока не успокоится Череп, тебе покоя не будет. Этот людоед ищет тебя, чтобы поквитаться. Череп ненормален, и до нас дошел слух, что даже у генерала Вороны есть к нему вопросы. Если это правда, то у тебя есть шанс на спасение. Когда Черепа не станет, можно вернуться к теме вступления в наши ряды. А пока… – он взглянул в форточку, кому-то ласково махнул и повернулся ко мне. – Могу помочь с побегом. Он поднял меня с пола. Я во всём ему повиновался, так как не было никаких сил сопротивляться. Выйдя на улицу, он переслал с КПК маршрут с вешками. – Ты отправишься по этой дороге в сторону Мертвого города, – голос Угрюмого сквозь фильтрующую камеру в скафандре звучал настойчиво и почти приказывающе. – Иди до съезда на проселочную дорогу, топай в деревню. Я уже связался с местным командиром. Он обещал, что его бойцы не пристрелят тебя. Но советую как можно скорее выбросить долговскую экипировку. Придётся пожить там. Когда всё наладится, я напишу тебе. Мой контакт у тебя есть в КПК. Три обоймы вернулись ко мне. В ответ я извлек из подсумка рисунки, отдал их Угрюмому, оставив себе единственный на память. – Это что? – спросил свободовец. – Рисунки моего товарища. Он погиб вчера, когда… – я осекся говорить правду. – Мда. Жаль. Хорошо у него рука рисовала. В “Свободе” ценят творчество. Спасибо, – он хлопнул по плечу. – Что ж, бывай. Удачи тебе, сталкер. Солнечные тополи, бросая пух по ветру, ровными рядами сопровождали мою дорогу. Я шёл медленно, неуверенно, весь отяжеленный сомнениями, брошенный и, вероятно, никем не понятый; даже Угрюмый, лицо которого скрывала тонированная стенка скафандра, мог проявить ложное сочувствие, пытаясь избавить группировку от лишней мороки с дезертиром и отчаянным парнем. Стояла бетонная остановка, и я прошел мимо неё, без всякого интереса бросив взгляд на труп наемника, оттолкнул ногой ворота, за которыми продолжалась дорога в Мёртвый город. Мне не хотелось оборачиваться, чтобы не накрыло воспоминаниями о прошлой жизни, о том, что было для меня почти всем, а теперь, спустя каких-то двадцать четыре часа, всё это ценное опостылело и обнищало, стало ненужным, чуждым душе. К чему теперь стремится? Я парень простой. Мне многого не надо – выжить только, да и всё.