Волчья ягода

      Пусть последние слова, обращённые к омеге, остаются тайной между ними, Чимин не может стряхнуть с себя гнетущее чувство унижения, которое накрывает его с головой. Он не просто потрясён — он раздроблен изнутри. Сколько бы альф ни стояло перед ним, никогда не испытывал ничего подобного. Ни один из них не способен был поколебать его внутреннего зверя, не говоря уже о том, чтобы подчинить.       Справедливости ради, омега ранее и доминантных альф не встречал. Ему всегда казалось, что понятие доминантности в их мире — это архаизм, почти вымысел, миф, выведенный из набора генов, которые учёные по привычке приписывают «особям с превосходством». Что-то вроде особенностей у животных. Чимин недооценивает силу влияния природы — и она мстит ему.       — Чёртов доминант! — срывается в моменте с пухлых губ, когда дверь в кабинет распахивается с такой силой, что петли с трудом выдерживают напор.       Чимину жизненно необходимо выплеснуть накопившееся — не просто выговориться, а обрушить на уши лучшего друга всю бурю эмоций, сопровождаемую экспрессивной смесью ругательств на двух языках. В последнее время он особенно увлёкся испанским, и теперь с удовольствием добавляет в свою речь звучные, полные темперамента выражения. Самое то, чтобы передать его состояние после столкновения с тем самым татуированным громилой на чёрном гелике.       Однако Тэхён упорно не отвечает ни на звонки, ни на сообщения, и Чимину не остаётся ничего иного, как прибегнуть к проверенному методу: отследить друга через Snapchat. Ким, как всегда, забывает отключить отображение своей геолокации, и его небрежность сейчас играет Паку на руку.       Вот только Чимин никак не ожидает, что маячок выведет его прямо к дверям университетского медицинского пункта.       Его эффектное появление едва ли становится спасительным для бедолаги беты, который последние пятнадцать минут слушает от Кима о загадочном альфе со шрамом на лице, и что тот готов ещё раз оказаться под колёсами его машины, если это послужит возможностью снова встретиться с ним. Мужчина лет сорока переводит уставший взгляд на вошедшего студента, а кудрявый омега всё продолжает тараторить, прижимая компресс со льдом к ушибленному локтю.       — О, Чимин! — оживляется Тэхён, когда на его плечо опускается чужая ладонь, привлекая к себе внимание.       — Ты чего тут делаешь?       — Меня сбила с ног сила любви.       Чимин немного отклоняется назад и скептически осматривает не перестающего сверкать своей широкой улыбкой Тэхёна, затем переводит взгляд на бету и кивком спрашивает, что произошло.       — Его принёс на руках какой-то альфа, — неохотно сообщает тот, зная, что последует далее. — Сказал, что Тэхён выскочил на дорогу и чуть ли не угодил ему под колёса.       — Он нёс меня на руках, — мечтательно вздыхает омега, а врач еле сдерживается, чтобы в очередной раз не закатить глаза.       — Он сбил его? — Чимин тут же меняется в лице, забывая о собственных проблемах, и принимается хаотично осматривать тело друга на видимые следы от ушибов или наличие других повреждений. — У тебя что-то болит? Нужно в больницу, срочно!       — Всё в порядке. Ничего серьёзного, — Тэхён отмахивается от его рук и небрежно кладёт влажный от подтаявшего льда компресс на стол медработника — прямо на какие-то бумаги. Похоже, его это совсем не заботит: заезженная плёнка снова идёт по кругу, и теперь уже Пак слушает с самого начала то, что мужчина в белом халате мечтал бы забыть как страшный сон. Но вот он опять здесь.       День Тэхёна с самого начала пошёл наперекосяк — как будто он встал не с той ноги, да ещё и обе оказались левыми. Сперва сломалась любимая расчёска, затем кофемашина отблагодарила разрядом тока, лифт в доме отключили, а дворовой кот, Люциус — вечный спутник утренней удачи — не соизволил подойти для привычного поглаживания. Люциус — предатель, и Тэхён уверен: если первые неурядицы ещё можно было списать на случайность, то с этого момента виноват только он — чёрный пушистый агент хаоса.       Дальше — хуже. Машина отца не завелась, и омеге пришлось ехать в университет на автобусе, где ему не только отдавили ноги, но и испортили новенькие белоснежные кеды. Как апогей утреннего бедлама — потерянный наушник, вылетевший из уха при резком торможении, когда пассажиры попадали, как костяшки домино. Можно было бы подумать, что хуже уже не будет. Но судьба решила иначе.       Чёрный Mustang, вылетевший из-за поворота, стал венцом всего этого мракобесия. Машина затормозила в каких-то десяти сантиметрах от него, но Тэхён, перепуганный до дрожи, отпрыгнул в сторону, потерял равновесие и грохнулся на асфальт. Итог — содранный локоть и чувство, что утро решило проверить его на прочность. Он был уже готов послать Вселенную куда подальше в самое сокровенное её путешествие, когда из металлической коробки, больше похожей на орудие убийства, чем на средство передвижения, выбрался альфа. У того были длинные тёмные волосы, чуть вьющиеся на кончиках, заправленные за уши, отчего продольный шрам на лице становился ещё заметнее. И глаза такие же чёрные, пронзительные, как сама ночь. Карий не может быть настолько тёмным. Казалось, у незнакомца какая-то особая, почти мистическая связь с чёрным цветом. Даже в его взгляде отражалась пустота безлунного неба, будто он сам был материализованной тенью — воплощением тьмы, что вырвалось на свет.       Альфа выглядел встревоженным произошедшим и настаивал, чтобы отвезти омегу в больницу, прежде чем выяснилось, что парень, выскочивший на проезжую часть, учится здесь же. Тэхён не захотел никуда ехать, только попросил помочь дойти до медпункта. Из-за того, что его локоть так сильно ныл и болел, он не мог встать, не задев раненую руку. Тогда мужчина, не раздумывая, подхватил его на руки, поддерживая под поясницу и колени, велев обхватить себя за шею здоровой рукой. В такой близости было невозможно не ощутить природный запах альфы: тягучий хвойный феромон с оттенками костра, выдававшими его нервозность. Ну и всё. На этом моменте Ким Тэхён закончился как омега и прекратил своё существование. Он буквально отключился на руках у незнакомого альфы.       — Это всё были знаки свыше, что сегодня я встречу свою судьбу.       — А я вижу только один знак.       — Какой?       — Что ты, похоже, приложился ещё и головой, а не только локтем, — прыскает Чимин и оборачивается к работнику. — Может, ему всё-таки стоит сделать компьютерную томографию? Вдруг у него сотрясение?       — Да всё с ним нормально, — отмахивается врач. — У твоего друга скоро течка, вот и перевозбудился от запаха альфы.       — А-а, ну это многое объясняет, — ухмыляется омега, скашивая взгляд на насупившегося Тэхёна, явно обиженного тем, что никто не воспринимает его слова всерьёз и не верит, что любовь с первого взгляда существует.       — Тэхён может сегодня не присутствовать на занятиях, — продолжает мужчина в белом халате. — Вот справка, — шлёпает ладонью вместе с листком по противоположному от себя краю стола, — но если боль в руке к завтрашнему дню не пройдёт, настоятельно рекомендую обратиться в больницу. А теперь, — он умоляюще смотрит на Чимина, — ради всего святого, забери его уже отсюда, иначе я не выдержу снова слушать про этого альфу со шрамом.       Тот понимающе кивает врачу и, подхватив друга под локоть, спешит ретироваться из кабинета.

* * *

      У Тэхёна — справка, у Чимина — врождённый похуизм — равнодушие к академическим обязательствам, так что сегодня оба решают проигнорировать пары и сбежать из университета, пока день ещё не успел окончательно испортиться. Их маршрут приводит в любимое кафе, где хорошо знают, как обращаться с кофе, и ещё подают хрустящие булочки, достойные если не любви, то хотя бы уважения.       Очередь ползёт медленно, а Тэхён не затыкается ни на секунду, донимая Чимина восторженным пересказом пяти минут, проведённых рядом с одним особенно выдающимся альфой.       — Я тебе говорю, — почти шепчет он, склоняясь ближе. — Это был знак. Между нами что-то было. Я чувствовал.       — Конечно, — отвечает Чимин, не отрывая взгляда от меню над головой. — Была пустота между вами. И кислород.       — Просто ты не веришь в истинность, — с обидой выдыхает Тэхён, пряча руки в карманы. — Всё изменится, когда встретишь своего.       — Всё изменится, когда я сменю фамилию и уеду в Исландию, — парирует тот. — Но давай пофантазируем. Предположим, я всё же встречу альфу. Тогда только при одном условии: он должен быть настолько особенный, чтобы я сам захотел носить его метку. Но вот дилемма, — хмурит брови в наигранной гримасе раздосадованности, — этого никогда не случится. Потому что ещё не родился такой альфа, чтобы я по собственной доброй воле позволил себя заклеймить до конца жизни.       — Угу, — фыркает Ким. — В следующий раз, когда родится Бог на землю, я ему передам. Ты ведь у нас самый сильный и независимый. С железной волей и аллергией на обязательства.       Чимин усмехается, делает шаг вперёд вместе с продвигающейся очередью, и вдруг обрывает их разговор внезапным:       — Слушай, а сколько дают за убийство?       Темы их обсуждений всегда меняются со скоростью света, они то и дело могут перескакивать с одного на другое, а потом снова возвращаться к тому, что начинали обсуждать пол часа назад. Поэтому Тэхёну сперва не кажется странным подобная смена фокуса, и он отвечает почти что на автомате:       — Умышленное? Эм… ну, лет восемь точно. Может, больше. Смотря как и кого, — а затем медленно поворачивается.       — А если не кого, а что? — тихо уточняет Чимин, с прищуром глядя за его плечо. — Вот, скажем, откровенного мудака. Ходячее недоразумение. Это считается вкладом в очищение общества?       — Нет, Чимин, это всё ещё убийство. Даже если жертва — моральный банкрот. Закон не делает скидок на характер.       — Жаль, — почти разочарованно вздыхает Пак и, как ни в чём не бывало, делает ещё шаг вперёд, потому что очередь приближается к кассе.       Тэхён украдкой озирается, пытаясь понять, что именно вывело его друга из равновесия. И довольно быстро находит татуированную причину: в углу зала, вальяжно развалившись на стуле, Чонгук открыто заигрывает с омегой из административного отдела. Миловидный парень лет двадцати с небольшим смеётся, наклоняется ближе, чуть ли не ловит каждое слово губами.       Любой посторонний счёл бы реакцию Чимина за ревность. Может, даже за приступ территориальности. Но правда от данного предположения так же далека, как Плутон от Солнца. В нём нет ни капли желания или влечения, только раздражение, злость и жгучее, почти физическое стремление столкнуть альфу с пьедестала, на который тот сам себя водрузил.       С первых секунд их знакомства между ними вспыхнула не искра, а полноценный пожар — только без романтики. В то время, как у других случается «любовь с первого взгляда», у Бестии с Цербером случилась ненависть с первого взгляда. И чем дольше Чимин смотрит на Чонгука, тем сильнее зудит под кожей. Он делает вид, что спокойно выбирает кофе, но пальцы сжимают экран терминала чуть сильнее, чем нужно, когда непроизвольно ловит взглядом чужую ухмылку.       Очередь снова медленно двигается вперёд, но в воздухе уже пахнет не обжаренными зёрнами, а надвигающейся бурей. И когда кажется, что до взрыва остаются считанные секунды, невидимый метеорит меняет свою траекторию. Омега с улыбкой благодарит баристу, забирает заказ и, не удостоив более раздражающий объект и толикой своего внимания, покидает заведение. Где-то с облегчением выдыхает один Ким Тэхён и, схватив свой заказ, спешит следом на улицу.       Сегодня Земле ничего не угрожает. Однако никто не знает, что будет завтра.       Тэхёну с трудом верится, что вся та пылающая адским пламенем ненависть в глазах Чимина из-за какого-то одного пролитого кофе. Слишком уж яростно сверкает омега, когда пытается прожечь дыру в затылке того альфы. Слишком явно в его взгляде читается желание не просто испепелить, а желательно заодно и поджарить на медленном огне.       Они идут молча, держа в руках крафтовые стаканчики с личными подписями. Перейдя дорогу, останавливаются в небольшом сквере и садятся на лавочку. Перед ними открывается непосредственный обзор на главный вход кафетерия, из которого омеги недавно вышли. Тэхён краем глаза смотрит на друга, тянет, тянет, но в конце концов не выдерживает:       — Что он такого сделал, этот альфа? Что ты его так… ну, прям ненавидишь?       — Родился, — сухо отзывается Чимин и подносит к губам свой айс-латте.       Он делает щедрый глоток, в надежде, что ледяной кофе хоть чуть-чуть остудит пылающее внутри. Морщится, когда холод резко бьёт по горлу, и плотно сжимает губы, сдерживая не только зубную боль от переохлаждения, но и всё, что ещё мог бы сказать. Тэхён лишь тихо хмыкает, переводя взгляд вперёд — туда, где за поворотом исчезает фигура Чонгука. Нет, тут дело точно не в кофе. И точно не только в ненависти.

* * *

      Среди прочих вредных привычек — вроде злоупотребления кофеином на голодный желудок — у Чимина есть ещё одна: маниакальная зацикленность. Неважно, о чём идёт речь: будь то оттачивание танцевального элемента до потери пульса или желание заставить кого-то пожалеть, что вообще родился на свет. Целеустремлённость обычно считают достоинством, но в случае с Чимином — это скорее порок. Если уж омега поставил перед собой цель, он расшибётся, но добьётся своего.       Одно дело устранять неугодных конкурентов, располагая собственной сетью «шпионов» в университете, которые в считанные минуты достают информацию на любого студента, попутно выуживая компромат. Паку остаётся только решить, как распорядиться добытым и куда нанести удар. Но совсем другое — пытаться найти уязвимость у того, кто появился словно из ниоткуда. Ни следа в социальных сетях — у этого альфы нет даже фейкового аккаунта в Instagram, не говоря уже о Snapchat или других мессенджерах. Никакой информации: ни о бывших омегах, ни о друзьях, ни даже о школьных товарищах. В личном деле Чонгука указана школа из другого города, но и там Чон не заводил ни с кем близких отношений.       — Кто же ты, чёрт возьми, такой? — Чимин вплетает пальцы в волосы, склоняясь ближе к снимку на экране планшета, сделанному буквально вчера, когда альфа был замечен с очередным парнем на свидании в парке.       Тот факт, что у него нет отбоя от поклонников, бесит омегу ещё сильнее. Он никак не может понять: что все находят в этом самодовольном хаме? Красивая рожа? Несомненно. Природная харизма? Чонгук умеет ею пользоваться на все «сто». Запах? Как бы не хочет Чимин отрицать очевидное, но древесный феромон действительно обладает уникальным ароматом, каких он раньше не встречал у других альф. Однако каким бы обаятельным ни был Чон на первый взгляд, всё очарование растворяется, как только тот открывает рот. Из чего Пак делает вывод, что все те омеги или крайне недалёки, или лишены чувства собственного достоинства. Ну что ж, таких не жалко, когда после одноразового секса альфа ведёт себя так, как будто никогда не встречал их.       Омеги…       — Бинго! — вдруг осеняет Чимина. — Раз у тебя нет уязвимостей, я сам их тебе создам. Ни один альфа не сможет проигнорировать задетое эго, а у тебя, дорогуша… — одним движением пальцев изображение увеличивается так, что лицо Чонгука растягивается на весь экран. В центре — его ослепительная улыбка, раздражающая до скрежета зубов. — Оно раздуто до космоса, — продолжает омега, и на его губах появляется кривая ухмылка, скорее напоминающая животный оскал, чем улыбку.       Не в силах больше выносить самодовольную физиономию нового врага, он с раздражением отшвыривает планшет на кровать и сам падает поперёк неё, раскинувшись на спине. Пальцы стремительно бегут по экрану телефона — нужный контакт находится мгновенно, и в тишине тут же раздаются первые гудки. Тусклый свет ночника высекает зыбкие тени на стенах спальни, заливая комнату мягким полумраком, и что-то в этой тьме вызывает навязчивое чувство приближающейся бури.       Спустя несколько гудков, на том конце раздаётся хриплое:       — Да, мой господин.       — Я тебя разбудил? Прости, малыш, — почти искренне тянет Чимин, но в ту же секунду отбрасывает вежливость, переходя к главному. — У меня для тебя будет задание.       — Вот так всегда. Звонишь мне только когда тебе что-то нужно, а я думал, у нас с тобой любовь.       — Брось, — омега переворачивается на живот, зарываясь в прохладную ткань простыни. — Ты же знаешь, что я никого не люблю.       — Кроме себя, — отзывается низкий баритон, в котором змеится знакомое тепло и укор.       Чимин усмехается. Эта игра ему нравится.       — Приятно иметь дело с умными мужчинами.       — Да уж, не то слово, — выдыхает тот с притворным утомлением. — Ну и как зовут смертника, который перешёл тебе дорогу?       — Чон Чонгук.       — Тот смазливый первокурсник?       — Он самый.       — Да-а, наслышан-наслышан. Хотя, мне кажется, уже весь универ в курсе, что ты ему войну объявил. И чего ты хочешь?       — Уничтожить его репутацию.       Собеседник ненадолго замолкает и Чимин отнимает телефон от лица, думая, что его сбросили, но тут слышит:       — Не боишься, что малец догадается, откуда ноги растут? Тут не надо иметь семи пядей во лбу, чтобы понять, кто за всем стоит.       — Мне наплевать.       Лишние слова больше не нужны. Он готов поклясться, что почти чувствует, как в глубине собственных зрачков вспыхивают крошечные искры. В нём горит нечто бóльшее, чем просто злость. Жажда мести — вот, что питает его сущность.       — Я хочу, чтобы он пожалел о том дне, когда решил поступить в наш университет.       Верный пёс понимающе мычит в трубку и, прежде чем отключиться, обещает, что первые плоды Чимин сможет пожинать уже завтра. Пак доволен таким раскладом. Он откладывает телефон в сторону и снова переворачивается на спину. В зеркальном отражении натяжного потолка видит свой силуэт, подгибает одно колено, раскрытыми руками ведя по гладкой ткани шёлкового постельного белья.       Распятый ангел на белых простынях — проклятие для Дьявола. Пора Церберу вернуться домой — в Ад.

* * *

      Гелендваген останавливается у края парковки, урчит на последнем выдохе и стихает. Чонгук медленно выдыхает, откидываясь затылком на подголовник. Воздух внутри пропитан кожей салона, остатками мужского парфюма и чем-то ещё, отдающим металлом. Кажется, это кровь — след от вчерашнего спарринга. И он вдыхает всю эту смесь, проводя ладонью по лицу — кожа тёплая, но под ней ноет каждый сантиметр. Плечи забиты, грудная клетка отзываются тупой болью при вдохе. Альфа подаётся вперёд, с усилием сдирает себя с сиденья, тянет шею вбок, потом в другую сторону, слыша, как хрустят позвонки. Мышцы сопротивляются, но он упрямо выдавливает из себя подвижность, пока руки упираются в бёдра, а ладони мнут ткань джоггеров. Усталость пронизывает каждую клетку в его организме, на лице отчётливо выделяются чёрные круги под глазами, но Чонгук не придаёт этому значения. Грёбаная неотразимость — последнее, что интересует альфу, так что он выходит из машины, даже не посмотрев на себя в зеркало заднего вида, и хлопает дверью напоследок с такой силой, что по парковке разносится эхо.       На подходе к зданию гул студентов нарастает, и на первый взгляд всё кажется обычным, пока Чонгук не толкает дверь и не заходит внутрь. Сперва он проходит по коридору, не обращая внимания на то, что с его появлением почти все голоса умолкли. И только замедлив шаг, краем глаза замечает, как один омега, с которым пару недель назад сидел в столовой, резко отворачивается, прижимая к груди стопку книг и ускоряет шаг, будто присутствие Чона заразно. Другой омега — с ним Чонгук ходил на свидание, кажется, в прошлую среду — избегает прямого зрительного контакта, торопливо заглядывает в телефон, хотя экран погасший. Альфа проходит дальше, и уже третий омега прямо перед его носом демонстративно хватает своего друга за руку и уводит прочь. Бог любит троицу? Что за блядская ирония? Рука машинально сжимает ремень сумки, пальцы упираются в ладонь. В животе скручивается склизкий ком, а в горле ощущается кислый привкус желчи. Внутри назревают первые ростки дурного предчувствия, что с каждой секундой разрастаются; как ядовитый плющ, оплетают органы, подбираются к трахее, неожиданно сдавливают, вынуждая поперхнуться при глубоком вдохе через рот и закашляться.       Не то чтобы Чонгук впадает в кризис из-за недостатка внимания — с этим он справился ещё в старшей школе. Но, серьёзно? Какого хрена происходит? Сегодня вроде бы не первое апреля. Происходящее заставляет напрячься. Особенно, когда за спиной раздаётся чей-то сдавленный смешок, а затем тихое: «Ты уже слышал?». И теперь каждый взгляд ощущается как укол, а на спине кто-то незримо рисует мишень. Только не ту, что пробивают пулями — ту, в которую целятся слухи.       Чонгук буквально влетает в раздевалку и с размаху швыряет куртку на скамью. Плечи вздымаются и опускаются с мерной тяжестью, пока он тяжело дышит, но не от того, что бежал сюда, а потому что ему приходится приложить титанические усилия, чтобы не сорваться. Он проходит к раковине и смотрит на себя в зеркало. Отражение привычное: тень под глазами, чуть распухшие скулы — от удара или бессонницы, уже не разобрать. И только после замечает чужое присутствие. Сонхун — как обычно, весь в собственном самолюбовании. Волосы поправляет, что-то напевает в полголоса, и его лёгкость режет слух. Сонхун улавливает перемену не сразу, посылая слишком запоздалый сигнал внутренним инстинктам зверя, хотя от перенасыщения в воздухе режущего нюх запаха злого доминантного альфы у него уже должна была кровь носом пойти. Он не успевает даже пикнуть, как его тело врезается в стену с глухим стуком. Чужие пальцы вцепляются в ткань воротника железной хваткой, придавливая.       — Говори.       — Я не пон…       — Не заставляй меня повторять, — голос Чонгука низкий, сиплый от сдерживаемого гнева.       — Слушай, я… я ничего против таких, как ты, не имею, клянусь… — Сонхун захлёбывается воздухом, сорванным хрипом. Он хватается за чужое запястье, но не может даже пошевелиться, чувствуя, как пятки отрываются от пола, а следом ощущает болезненный удар спиной о шкафчики позади.       — Моё терпение на исходе, — выдыхает, приблизившись к его лицу Чон. — А у тебя на исходе воздух. Так что говори. Быстро.       — Кто-то… пустил слух, — сипит тот, выдавливая слова, будто каждое с песком в горле, — что ты… по альфам. И снизу. А свидания с омегами… для прикрытия. Типа ты всё врёшь, чтобы не палиться…       — Кто-то… — Чонгук проговаривает слово медленно, в то время как мозг мгновенно прогоняет всю подшивку воспоминаний последних дней. Спустя пару секунд на его лице проступает усмешка. — А у этого «кто-то» случайно не сучья рожа с розовыми волосами?       Сонхун внезапно дёргается — может, от догадки, может, от нехватки кислорода.       — Не з-зна-кх… — язык путается, лицо уже цвета перезрелой сливы, а на лбу — две вздутые вены. Он только и может, что пытаться беспомощно открыть рот, чтобы схватить воздух, как выброшенная на берег рыба. — Б-брат… задушишь…       В следующее мгновение рука ослабевает, и горло освобождается. Хватка исчезает, словно её никогда и не было, а тело с глухим шлепком соскальзывает вниз, ударяясь о пол. Парень оседает, опираясь ладонями, чтобы не упасть лицом. Воздух врывается в лёгкие жадными глотками и он кашляет, с трудом восстанавливает дыхание, пока грудная клетка ходит вверх-вниз. Внутри всё ещё сдавлено, как будто след от пальцев остался где-то глубоко, за кожей, на уровне костей. Он не решается посмотреть вверх, просто дышит — всё, что осталось. Не успевает опомниться, как тишину разрезает короткий, грубый смешок.       — Ты чего?.. — приглушённо выдавливает Сонхун, не отводя глаз, всё ещё распластанный на полу, с лицом, в котором читается не страх — отупение.       В ответ — ленивый жест рукой. «Отстань». Даже не потрудился сказать это вслух.       У Сонхуна сознание в секунду теряет фокус. Он буквально зависает — взгляд стекленеет, теряя живость, разум вошёл в спящий режим. Всё, что с ним происходило минуту назад, кажется настолько ирреальным, что разум отказывается принимать это за факт. Ещё мгновение назад он задыхался, с пальцами Чонгука на горле. А теперь… смех? Сонхун правда пытается понять какого чёрта это только было, и что же так развеселило альфу, который теперь уже даже не смотрит на него, а просто идёт к шкафчику, бубня что-то себе под нос, слишком тихо, чтобы разобрать. И от этого возникает странное чувство, как под кожу проникает мороз, ползёт изнутри вверх, цепляясь за рёбра. Что-то не так. Во всём этом нет ни капли логики. Но одна мысль всё же с ржавым скрежетом вырывается из глубины подсознания: «Беги, пока не поздно».       — Ну его нахер, — скрипит осевшим от удушья голосом Сонхун, даже не замечая, как губы сами формируют фразу.       Его инстинкт самосохранения, срабатывающий в подкорке, наконец-то выходит из спячки. Альфа поднимается на ноги неуклюжим рывком и, ни разу не оглянувшись, буквально сбегает, громко хлопнув дверью. Он исчезает за порогом, оставляя за собой только остаточный запах страха, но даже оказавшись в относительной безопасности, всё ещё слышит чужое рычание в своей голове и ему кажется, что оно так и останется с ним до конца жизни, как напоминание о никчёмности своего существования в пищевой цепочке, где даже над альфами есть другой — доминантный альфа.       Оставшись один, Чонгук не спеша расстёгивает змейку сумки, вытаскивает чёрную футболку и кидает её на скамью. Пальцами привычно скользит по цепочке на шее — тонкое серебро с кольцом вместо кулона — и, аккуратно расцепив замочек, кладёт в шкаф рядом с телефоном. Следом стягивает худи, оставаясь по пояс голым. Мышцы реагируют лёгкой дрожью, но не от холода, а от тянущей крепатуры.       Едва футболка оказывается снова в руках альфы, помещение окатывает очередной звук удара. Чонгук даже не вздрагивает, с ледяным спокойствием разжимает пальцы и позволяет ткани соскользнуть обратно на скамью. Крылья его носа мелко вздрагивают, втягивая воздух, насыщенный чужими феромонами с оттенками горечи, что выдаёт настрой парней, вошедших буквально с ноги в дверь.       — Ну вот ты где, — доносится с львиной долей бравады.       В раздевалке сразу становится тесно, даже не физически — энергетически. Как если бы зашли не люди, а завихрение. Первым показывается Марк — капитан команды по американскому футболу. Широкий, с квадратной челюстью и воспалённым эго. За ним — Рю и Кёнсу. Всё те же куртки с логотипом команды, напыщенные движения, наглость в каждом взгляде.       — Слышал, у нас тут новый тип развлечений, — продолжает Марк, скользя глазами по телу Чонгука. — Альфа, но не совсем. Вроде как альфа, а вроде как и… Сверху только по статусу, да? А так — снизу?       — Природа, видимо, решила его знатно подъебать, когда вместо течной омежки подсунула его предкам доминантного альфу, у которого из доминантного только одно название.       Рю хохочет, а Кёнсу демонстративно сжимает кулаки.       — Не знаю, как в других местах, но у нас тут заднеприводных не жалуют.       — Эй, членоприёмник, ты по привычке к альфам стоишь задом? Уже в полной готовности? — продолжает ехидничать Рю, сам же хрюкая от смеха над собственным «высокоинтеллектуальным» юмором.       Альфа видит, что Чонгук никак на них не реагирует, и это начинает порядком раздражать не только его, но и менее терпеливого Кёнсу.       — А я предлагаю заканчивать пиздёжь и просто хорошенько врезать ему, — подхватывает тот. — Чтобы дурь вышла.       Чонгук молчит, не считая нужным тратить слова и лишние силы. Он неторопливо поворачивается к ним всем корпусом и смотрит с таким усталым безразличием. У него же была уже вчера тренировка…       Первый удар летит со стороны Кёнсу, почти бездумно — тот момент, когда человек рассчитывает, что массы достаточно, чтобы победить, совершая тем самым главную ошибку. Чонгук плавно уходит в сторону, чужой кулак проходит в паре сантиметров от него, и отвечает хлёстким хуком в живот. Воздух из груди второго вырывается с предсмертным хрипом. Пока тот падает, Рю идёт на Чона с замахом и встречает колено в грудную клетку, прямо в солнечное сплетение, после чего с низким стоном отлетает назад, с грохотом врезается в скамью, ломая ножку. Металл скребёт по плитке, как нож по стеклу.       Остаётся Марк.       Капитан не торопится, в отличие от своих недалёких прихвостней. Он щерится, как хищник, у которого нет пути назад, сжимает кулаки, медленно приближаясь, проверяя реакцию. Выглядывает слабые места. Умный? Может быть. Только вряд ли ему, полоумному футболисту, это как-то поможет в схватке с профессиональным боксёром.       Марк неожиданно уходит в сторону, пробует нанести сбоку пару коротких ударов, почти попадающих по цели. Чонгук ловит блок, и тут же двигается вперёд — низкий уклон, корпусом в живот, подсекает, толкает плечом. Футболист срывается, но, устояв, бросается снова. Они сталкиваются, словно два рассвирепевших льва посреди жгучей пустыни в битве за главенство в стае. Секунда борьбы на равных, а после всё происходит слишком быстро: удар, уклон, второй, блок. У Марка техника, но у Чонгука — привычка к боли. Он работает в глухой защите, а потом резко меняет ритм: пробивает по рёбрам, отвлекает, и, наконец пальцы ловят запястье, проворачивают до слышного щелчка.       — А-а-а, блять! — Марк орёт — пронзительно, противно, с каким-то животным писком на конце. Рука повисает, как сломанная игрушка, пока его лицо искажается, а глаза наполняются слезами боли.       Чонгук отходит на шаг, судорожно выдыхая. На скуле уже расплывается фиолетовое пятно — единственный след после всей сцены. На нём практически нет ссадин, только пульс в ушах и звенящая тишина, как после взрыва. Он вытирает кровь с губы большим пальцем, а затем спокойно, без лишних движений, натягивает футболку через голову.       — Ну что, дурь вышла? — спрашивает Чон, не глядя.       Марк сидит на полу, держась за сломанную руку, корчась от боли. Двое рядом не двигаются — по крайней мере, пока.       Чонгук поднимает цепочку, выпавшую с полки — видимо, когда во время драки он задел открытый шкафчик. Осторожно надевает её обратно, поправляя кольцо на груди. И только затем закрывает дверцу.

* * *

      Выйдя на улицу, альфа набирает полные лёгкие и мерно выдыхает. Щурится от солнца, окидывая взглядом поле, и замечает толпу собравшихся второкурсников в разноцветной спортивной форме. Он уже хочет пройти дальше, но цепенеет, так и не ступив шагу. Волк внутри весь напрягается, скребёт острыми когтями, зарываясь лапами глубоко в землю и вынуждает тело повиноваться своему зову. Чонгук силится подавить его, но тот лишь сильнее скалится, рычанием из преисподней приказывая обернуться. Голова против воли поворачивается в сторону, и вот она — причина беспокойства зверя.       Чимин. Стоит спиной, что уже начинает раздражать.       Глубокий вдох, как перед погружением — всего лишь очередная жалкая попытка удержать себя в узде. Чонгук злится, но вовсе не из-за слухов. Альфа мог бы попытаться закрыть глаза на козни зефирного омеги. Как говорится, чем бы дитя не тешилось. Но тот факт, что из-за этого его чуть не избили, придаёт ситуации совершенно иной, гораздо более опасный оттенок. После драки, с пульсирующей болью в скуле, он в голове рисует, как его широкие ладони крепко смыкаются на тонкой шее омеги, всего одно движение… Взор сам собой скользит по плавному изгибу тела. Дерзкая линия, отчётливо выделяющаяся даже сквозь ткань, подчеркивающую каждое лёгкое покачивание бёдер при шаге. Как по сценарию. Как будто Чимин и не человек вовсе, а какое-то вызревшее искушение, двигающееся в замедленной съёмке. Всё это режет Чонгука по глазам, по нервам, по остаткам терпения. Злость внутри тлеет густой дымкой, что опутывает землю перед бурей, не даёт спокойно дышать. Но даже она не спасает от того, что взгляд липнет, как от пальцев мёд — вроде не хочешь, но уже не выбраться.       «Прекрати», — мысленно щёлкает себя.       Но нет. Чимин снова наклоняется, якобы разминаясь, и делает это слишком вызывающе — мягкий прогиб в спине, созданной, чтобы к ней тянуться; подаёт бёдра назад, выпячивая свой аппетитный зад. Словно чувствует, как за каждым его движением следит Церебер. И Чонгук, не выдержав, сгоряча почти рычит себе под нос, чувствуя себя запертым в клетке оголодавшим зверем, которого через решетку дразнят сочной вырезкой свежего мяса.       — Чон! — голос тренера звучит как гром среди ясного неба. Альфа резко оборачивается, скрывая лицо под маской безразличия. — Сюда. Сейчас.       Он подходит к остальным, шаг за шагом глуша в себе подступающее раздражение. Больше не оборачивается, не тратит ни малейшего внимания в сторону второй группы — и упускает из виду, как вслед за ним оборачивается и розововолосая макушка. Пак медленно проводит языком по нижней губе, слизывая клубничный блеск для губ и расплывается в улыбке с лисьей хитринкой.       — Сегодня меняем формат, — сообщает Грейсон, окинув студентов взглядом из-под кепки, нахлобученной так низко, что от его глаз почти ничего не остаётся, кроме тени. — Вместо пары совместная тренировка с футбольной командой. Готовимся к матчу с «Вепрями» из Национального. Побегаете, попотеете, кто не сдохнет — получит автомат.       И хлопает по мячу ладонью, запуская воображаемый таймер. По полю проносится лёгкий смешок, кто-то театрально стонет — то ли от ужаса, то ли от счастья. А Чонгук лишь хмыкает, ощущая внутри гудящее напряжение, знакомое до отвращения, как перед боем. Может, оно и к лучшему. Мяч — неплохая замена чужим рёбрам. Даже злость можно сжечь, если подать её под нужным углом.       — Раз все всё поняли, тогда… стоп. А где Марк? — тренер оглядывается, хмурясь. — Кто-нибудь видел капитана? — выкрикивает он, обращаясь к стоящей поодаль группе второкурсников.       — Он в травмпункте, — невозмутимо произносит Чонгук. Все взгляды поворачиваются к нему почти синхронно. — Кажется, поскользнулся в душе. Звук был… ну, характерный. Хрусткий.       Грейсон прищуривается, и в складке меж бровей появляется что-то между подозрением и усталостью.       — А ты вместе с ним падал? — кивает на ссадину на скуле.       Чон на мгновение затихает, а потом касается щеки и растекается в обворожительной улыбке — той самой белозубой, чуть хищной, с безупречной уверенностью в том, что за неё простят что угодно. Делает вид, что всё — от взъерошенных волос до свежей вмятины на лице — просто случайность. Прелестная невинность.       — А, это? Пропустил удар на вчерашней тренировке.       — И чем ты у нас, интересно, занимаешься?       — Бокс. Пятый год.       — Успехи?       — Ни одного поражения, — коротко, без тени хвастовства выдаёт Чонгук простой факт.       Тренер кивает, выпячивая нижнюю губу в знакомом жесте одобрения.       — Not bad, — бросает он с видом эксперта. — Ладно, Марк вылетел… Подождите, а где Рю и Кёнсу? Вы, часом, не всей четвёркой душ не делили? Ну, так, чисто случайно?       Толпа гудит. Кто-то давится смехом, кто-то толкает локтем соседа, а Грейсон, кажется, доволен собой — считает, что сорвал овации. Не догадывается, конечно, что реакцию вызвала не столько его шутка, а то, как близко он подобрался к расползающемуся по университету слуху.       Чонгук не реагирует. Лишь скула дрогнула, выдав напряжение.       — Да чтоб вас всех, — стонет тренер, закатывая глаза к небу, наивно полагая найти там остатки своего терпения. — У меня на носу игра, а высыпалось полкоманды. Ну, раз ты у нас такой всезнающий, Чон, иди надевай амуницию. На поле.       — Но, тренер, я же…       Ответом становится свисток — резкий, звенящий, как вспышка боли по барабанной перепонке. Чонгук морщится, будто ему лезвием полоснули по слуху.       — Не заставляй меня рассказывать, где я видел твоё «но, тренер». Марш.       — Трен…       Снова. Этот звук не просто раздражает — он рассекает пространство, как удар током в основание черепа, пробирающий до костей, и звучит не как команда — как приговор.       — Я…       Третий. Как удар в висок. Пульс откликается на него скупым, но тяжёлым толчком. Рядом кто-то злорадно усмехается, распаляя гнев волка сильнее.       — Не…       Четвёртый. И в нём уже слышится победа, почти издевательская. Каждый свист срывает с Чонгука по слою терпения. Смысла спорить уже нет, слова вязнут в горле, прежде чем успевают родиться. С тяжёлым вдохом альфа закрывает глаза, стискивая челюсть, а потом открывает и взгляд у него становится опасно спокойным. Он разворачивается и подчёркнуто не торопясь идёт в сторону раздевалки, вытирая вспотевшую ладонь о бедро, хотя сам Чон прекрасно знает, кого именно ему на самом деле хочется стереть с лица земли.       Наблюдавший прежде за всем со стороны Чимин вдруг напрягается, когда его враг покидает поле. Он, конечно, не ожидает, что альфа с порога кинется на него с обвинениями, но и отсутствие реакции не оставляет омегу удовлетворённым. Пак ещё не в курсе, что вьющийся за ним хвостом Марк облажался — сейчас альфа зализывает раны в травмпункте, пока ждёт своего водителя, чтобы после в больнице ему наложили гипс, констатировав закрытый перелом.       Чонгук оказывается довольно хорош в роли нападающего. Ловко уводит мяч у противников, прорывается сквозь оборону, и один за другим забивает голы. Его действия точны и безжалостны, будто каждый гол — просто ещё одна точка в его идеальной стратегии. Тренер ликует, уже строит в голове план вывести новичка в основной состав на ближайшую игру с «Вепрями», подмечая физическую форму и умение альфы быть в нужном месте в нужный момент. Чимин же сидит в стороне, изводясь и теряя терпение. Весь его организм напрягается, злясь, но взгляд от Чона оторвать не может. С какой-то непонятной жадностью впитывает каждое его движение, ощущая, как собственные губы распухают от напряжения. Так сильно он их закусывает, истязая зубами.       — С него как с гуся вода, — бормочет себе под нос, сам не зная, зачем.       — Ты что-то сказал? — находит его слова Тэхён, отлипая от телефона и поднимая взгляд.       — Забудь, — с раздражением фыркает Чимин, откидываясь спиной на трибуны и скрещивая руки на груди. В этом жесте есть скрытая агрессия, которой омега пытается убедить себя в своей невозмутимости, но взгляд предательски снова возвращается к игроку с номером девять на спине.       Звучит предупреждающий свисток. Последний тайм заставляет всех подобраться, в том числе и Пака, хоть тот и старается всячески изображать полное отсутствие интереса к происходящему. Но в отличие от него, омеги, сидящие рядом, не сдерживают восторга и переговариваются между собой. Их шёпот становится всё громче, а в голосах слышится восхищение. Кажется, все забыли о слухах, будто их и не было. Близится решающий этап игры, где теперь нет места сомнениям: Чонгук — это сила, которой не могут не восхищаться. Ещё немного, и вся трибуна утонет в бурном потоке фраз, явно сгущённых страстью, о том, как они мечтают оказаться с ним наедине, в раздевалке после матча. Чимин еле сдерживается, чтобы не потянуться и не схватить болтливых омег за волосы, пару раз не приложив их о металлическую перекладину. Каждое слово, что прорывается из их уст, с каждым разом всё глубже вонзается в его кожу. Он ощущает, как вены пульсируют, а дыхание становится чуть быстрее, и каждый момент — как на грани. Все его мышцы напрягаются, как струны, готовые рвануть в любой момент, чтобы нанести ответный удар, но он сжимает зубы, борясь с собой в попытке сдержаться.       Концентрируясь на внутренней ярости, омега пропускает момент, когда на поле раздаётся оглушительный крик — гол. Всё вокруг мгновенно превращается в бурю эмоций и адреналина. Даже несмотря на то, что это всего лишь тренировочная игра, реакция зрителей ничем не отличается от настоящего матча, выигранного за секунды до финального свистка.       Чимин отвлекается от своих чувств, дезориентировано крутя головой, пытаясь понять, кто же герой момента, чей удачный бросок вызвал шквал эмоций. Несколько секунд спустя встаёт и, пробираясь через людей, подходит к краю трибун. Глаза с трудом находят фокус на поле, и вот он видит — Чонгук. Альфа мчится по полю, словно за ним гонится ветер, его фигура на мгновение вырисовывается, когда он делает крутой разворот и, не сбавляя скорости, устремляется прямо к возвышениям, где расположились зрители.       Всего несколько секунд отделяют всех присутствующих от взрыва, который вероятно снесёт всё на расстоянии нескольких десятков, а может, и сотен километров. Но этот маховик уже не остановить.       Чонгук стремительно приближается к трибунам и запрыгивает на них, оказываясь лицом к лицу с Чимином. Лицо альфы озаряет улыбка с тенью насмешки. Одного мгновения оказывается достаточно, чтобы мир на долю секунды забыл, как вращаться, когда его губы накрывают чужие, запечатлев первый поцелуй их ненависти. Обжигающий, как спирт на свежей ране.       Толпа замирает. Всё внимание приковано к ним, и студенты, как по команде, охают, не в силах понять, что же именно происходит. Для большинства это — кульминация многолетней традиции, когда альфа посвящает финальный гол омеге. Но Чимин — не его омега. И Чонгук это прекрасно знает. Он отстраняется, медленно, с издёвкой выдыхая прямо в губы Чимина:       — Игра началась, бестия.       Месть — блюдо, которое подаётся холодным. Но вместо того, чтобы уничтожить своего очаровательного врага одним точным ударом, Чон решает принять условия омеги и сыграть с ним в так называемую войну. Первая битва — ничья.       Чимин не сразу осознаёт, что произошло, и пока его разум не успевает переработать случившееся, альфа уже прыгает обратно с трибун, растворяясь в толпе и принимая поздравления от тренера и команды. Ветер слегка треплет волосы, но омега этого не чувствует. В голове совершенная пустота. Стоит как громом поражённый, с всё ещё пылающими губами, на которых осталось фантомное эхо чужого поцелуя. Вокруг — овации, радость, смех. Для всех остальных это просто эффектное завершение тренировки. Но не для него. Пак отступает на шаг, не чувствуя земли под ногами, и хватается за перила, чтобы не потерять равновесие. Пальцы белеют от усилия и он моргает один раз, затем второй, третий. Тишина затопила уши, заглушив все звуки, как будто оказался под толщей воды. А потом ступор отпускает. Вспышка злости вспарывает грудную клетку, гнев разгорается стремительно, без остатка, как бензин, плеснутый на тлеющие угли. Чимин тут же разворачивается и почти сбегает вниз по ступеням, при этом ударяясь плечом о кого-то из однокурсников. Он исчезает из чужого поля зрения, даже не извинившись, и всё в нём кричит об одном: он это так не оставит.       — Ах ты, сучий сын… — сквозь зубы еле слышно, но с такой интонацией, что пространство вокруг почти сотрясается от его мощи.       В груди пульсирует одно-единственное чувство: ярость. Обиду он ещё сможет осмыслить позже, а пока только огонь, только необходимость отыграться. И омега клянётся себе:       «Я приду за ним, чтобы уничтожить — даже если сгорю вместе с ним».