Волчья ягода

      Мудрый Сунь Цзы в своей книге «Искусство войны» писал: «Тот, кто не знает ни себя, ни врага, потерпит поражение в каждом сражении». Он также упоминал, что скорость — суть войны. Но скорость без расчёта — путь к гибели. И в этом величайшая ошибка Пак Чимина. Омега думает, что изворотливости и хитрости окажется достаточно, чтобы сразить врага одним точным ударом. Однако излишняя самонадеянность не позволяет ему увидеть, как мнимая победа в первом сражении приводит к поражению в целой битве. Чон Чонгук не просто сумел переиграть омегу. Он оставил его «войска» обескровленными, а гордость обратил пылью под ногами тех, кто стал свидетелем падения великой Вавилонской башни их университета.       — Ненавижу! — дверь с оглушающим грохотом ударяется о стену. — Сволочь! — первой под руку попадается какая-то статуэтка, и в следующий миг её же головой пробивается стекло в дверце шкафа. — Гад! Подонок! — и ещё с десяток ругательств, после упоминания каждого из которых очередная вещь летит на пол, в мебель и голову чудом увернувшегося Тэхёна.       Чимин рвёт и мечет раненым зверем по кабинету в поисках того, что ещё мог бы разрушить, уничтожить, разбить к чёртовой матери, пока его не огорошивает внезапный всплеск холодной воды в лицо. Омега замирает на месте с плотно сомкнутыми веками и раскрытым ртом. Быстро дышит, как будто пробежал целый марафон, а потом медленно открывает глаза и видит перед собой Тэхёна, держащего в трясущейся руке бутылку с водой. Под свирепым взглядом друга тот вжимает голову в плечи и пятится назад. Чимин не двигается. Похожий на хищника в своей леопардовой спортивной форме, он смотрит исподлобья, готовый вот-вот кинуться. Но вместо ожидаемого нападения только лёгкий кивок, и несколько капель с кончиков волос падают омеге под ноги, тут же исчезая в щелях деревянных досок.       — Не будь ты моим другом, то стекло бы пробила твоя голова, а не статуэтки, — угроза звучит таким будничным тоном, что у Тэхёна по коже мурашки расползаются. Особенно от вида безмятежности на лице Чимина. Это выглядит и вправду пугающе.       — Ты мог пораниться, — виновато произносит он и осторожно закрывает бутылку. — А ещё, — осматривается, оценивая масштаб ущерба, и морщится, когда видит всё ещё торчащую золотую статуэтку из стеклянной дверцы шкафа, — нам лучше как можно скорее убраться отсюда, пока никто не увидел, что ты здесь натворил.       — Плевать, — отмахивается от него Чимин и хочет уже было плюхнуться на первую попавшуюся парту, но его подхватывают под локоть и настойчиво тянут к выходу. Омега фыркает, отталкивает чужую руку и самостоятельно выходит из кабинета.       Коридор встречает их давящей тишиной, что рассеивается, как только парни заворачивают за угол. На них тут же устремляются множество пар глаз. Каждый из студентов синхронно повторяет одно и то же движение: взгляд на телефон, затем на Чимина, снова на телефон и опять на Чимина. Тот не рассчитывает, что произошедшее так быстро забудется, но внезапное чувство тревоги сдавливает грудь до ощущения покалываний, как при защемлении нерва, а во рту пересыхает от дурного предчувствия. С каждым шагом взгляды становятся лишь настойчивее, кто-то даже позволяет себе хихикнуть в спину, но тут же замолкает, стоит Чимину обернуться. Он ускоряет шаг, желая побыстрее скрыться где-нибудь подальше от студентов, вдруг обратившихся в стервятников. Но его неожиданно окликают.       — Чимин, ты должен это увидеть.       Тэхён протягивает телефон с открытой страницей сайта местного «Сплетника». На первой полосе — злополучный поцелуй, привкус которого до сих пор мерещится на губах. А под фото — язвительная подпись:       «Кажется, у нас появился новый претендент на престол. Новичок по имени Чон Чонгук с первых дней покорил сердца всех омег, и даже Бестия пала перед его чарами. Какая неожиданность, правда? А может, на будущем осеннем балу будет коронован не один, а сразу два короля? Представляете, сколько драмы нас ждёт. Я буду внимательно следить за этими двумя — ради вас, конечно. Вы же знаете, что ничто и никто не ускользнёт от меня, особенно такие «скромные» интриганы. А пока предлагаю сделать ставки: что вы получите следующим: сводку из криминальной хроники или новые пикантные подробности?       Целую, ваш Сплетник».       Дочитав пост, Чимин сжимает телефон до почти осязаемого слухом скрипа кончиков ногтей по экрану. Резко вскидывает голову и сканирует одно лицо за другим, надеясь отыскать ту эмоцию, которая будет отличаться от прочих и выдаст Сплетника-недоноска.       Казалось, популярность этого сериала давно ушла вместе с подростковыми увлечениями и прочей наивностью. Но стоило начаться учебному году, как в университете объявился некий вдохновлённый подражатель. Кто-то не поленился: создал сайт, выстроил систему анонимности так, что даже отправители оставались инкогнито. Чимин сначала только усмехнулся: очередная глупая забава, попытка развлечься на волне ностальгии — вряд ли это всерьёз и надолго. Но прошло несколько недель, и вот уже страницы «Сплетника» пестрят именами альф и омег, мелькают лица даже его одногруппников. А теперь и фотография самого Чимина красуется на главной странице этого фаната школьных драм.       — Кто бы ни был этот придурок, он станет следующим трупом после Чон Чонгука, — бросает он, вдавливая телефон в грудь Тэхёна, после чего разворачивается и стремится как можно скорее ретироваться, спасаясь от липких прожигающих взглядов, сдирающих кожу до самых костей.       Но Вселенная, по всей видимости, решает, что Чимину ещё рано вздохнуть свободно. Он почти ускользает от неприятного чужого внимания, как новый удар поджидает его буквально за углом — в виде упругой груди Чон Чонгука, о которую тот врезается лбом. Омега отшатывается, дыхание сбивается, а в ноздри мгновенно врывается тяжёлый древесный феромон. Всё тело прошибает ознобом, внизу живота вдруг ощущается тяжесть, почти болезненная. Даже пошевелить пальцами становится трудно, а поднять взгляд невозможно.       — Чёртов доминант, — шипит он сквозь зубы.       — Что, прости? — с такой участливой мягкостью, что от неё становится физически нехорошо.       — Прекрати травить меня своими долбанными феромонами, животное, — отвечает Чимин уже более отчётливо, медленно поднимая голову, пробираясь сквозь невидимое сопротивление.       — Феромоны? — брови Чонгука взлетают вверх в неподдельном изумлении. Ну просто образец добродетели. — Кажется, ты бредишь, омега. Хотя, впрочем, неудивительно, — и та самая усмешка, скользящая по его губам, с лёгкостью разбивает иллюзию невинности.       А в глазах Чимина этот альфа уже не просто раздражение. Он — воплощённое искушение. Самый настоящий Дьявол. С тем самым выражением, за которое обычно прощают убийства, и мерзкой уверенностью в собственном превосходстве. И нет ясности, какое из чувств — отвращение или желание — при взгляде на него преобладает в силе, когда разум затуманивается под воздействием природного запаха. Чонгук волнует — это очевидно. Настолько, что Чимин теряет контроль, даёт волю эмоциям, чего раньше с ним не случалось.       — Доволен собой? — голос сочится ядом. — Поцелуй с омегой — и сразу на первых полосах Сплетника. Отличный старт для карьеры звезды кампуса. Только вот ты зря выбрал меня: я тебе не трамплин, и трон университета, милый, занят.       Губы напротив растягиваются в ухмылке, но уголки чуть подрагивают. Большим пальцем альфа поглаживает лямку сумки, висящей на его плече, как будто есть время — и желание — играть с огнём.       — О, поверь, если бы я и правда стремился к славе за счёт чужих губ, ты бы стал последним кандидатом. Среди всех омег университета ты в самом конце списка. Где-то между лабораторными тараканами и клубом шахматистов.       — Ах, — Чимин сцепляет руки за спиной, чтобы не впечатать кулак в самодовольную физиономию. — А я-то думал, ты выжидал момент: камеры, свет, толпа… — он отводит взгляд, глядя на руку, раскрытую веером, и проводит ею по воздуху. — Всё ради того, чтобы урвать кусок моего успеха, — затем театрально поворачивает голову и смотрит прямо в глаза. — Жаль, что харизма не передаётся через слюну.       Чонгук слегка склоняет голову вбок с видом человека слишком уставшего, чтобы по-настоящему раздражаться. Он откидывает волосы со лба, как в ответ на очередную реплику из дешёвой пьесы.       — Актёрское немного не дотягивает. Извини, если ты решил, что это было про чувства. Или, прости Господи, про тебя.       — Знаешь… — омега делает шаг ближе, настолько близко, что дыхание горячим облаком касается чужой щеки. Глаза сузились, голос опущен до шелеста. — Если бы у презрения был запах, ты бы пах им вместо своих жалких феромонов.       Он резко разворачивается, шаги сухо отбивают гнев по полу. Рука вздрагивает, когда задевает угол стены от слишком сильного напряжения в теле.       — Надеюсь, ты хорошо выглядишь на обложке. Это всё, что у тебя останется, — бросает через плечо, не оборачиваясь.       «Чтобы было что на надгробной плите высечь».       За ним тянется шлейф — парфюм и ненависть, густая, как утренний смог. А Чонгук остаётся стоять посреди коридора, медленно сжимая кулаки. Языком проводит по верхней губе, усмехаясь, словно пробует на вкус праведный гнев омеги. Терпкий. Ядовитый. Как волчья ягода, горчит и так же смертелен для тех, кто не знает меры.       В памяти всплывает упомянутый Сплетник. Что-то знакомое, мельком услышанное. Альфа равнодушно моргает: слишком далёк от всей этой молодёжной мишуры — сериалов, социальных драм, кликбейтных заголовков. Пустой трёп, не стоящий внимания.       Ровно через минуту в кармане ощущается вибрация. Чонгук достаёт телефон, и на экране вспыхивает короткое сообщение: время, место, сумма. Ни валюты, ни подписи — просто цифры. Для постороннего это был бы случайный набор, но не для Чона, на лице которого расплывается довольная улыбка. После сегодняшнего сумасшествия, в который Чимин превратил день альфы, ему не помешает выпустить пар по-настоящему, так, как он привык. А что может быть лучше, чем набить чью-то спесивую морду, ещё и денег за это получить?

* * *

      Приглушённый свет ласково очерчивает силуэт омеги, сидящего за туалетным столиком в гримёрной. Выразительно накрашенные глаза поблёскивают в свете встроенной подсветки, а маска, усыпанная стразами, разбрасывает солнечные зайчики по зеркальному стеклу. Осторожным движением указательного пальца он поправляет чёлку парика — короткое чёрное каре скрывает игривые розовые локоны, спрятанные под ним. Его образ доведён до безупречности, нет ничего, что выдавало бы изъяны души, которые он так тщательно пытается защитить. Вот только от других или от самого себя? В лучах софитов прячется нечто уродливое — то, что не разглядеть даже при свете солнца. Душа, изувеченная и потрёпанная. Он как актёр немого кино с повторяющимся сюжетом, и эту роль играет лишь когда на город опускается ночь.       На нём нечто странно прекрасное — не то костюм, не то вторая кожа: полупрозрачный топ с вышивкой в виде ломаных узоров, словно снятых с витража; тонкие перчатки в сетку до локтя; брюки из струящейся ткани, что обнимает бёдра, намекая, но не раскрывая. Всё в нём — баланс хрупкости и вызывающей уверенности.       Сокрытие личности — его нерушимое условие. Маска никогда не снимается, за кулисы никто не допускается. Приватные приглашения? Их просто не существует. Чимин сразу об этом предупредил: «Меня можно видеть, но не знать. Можно слышать, но не трогать». И заведение подчинилось без споров, ведь с первого же выхода на сцену стало ясно: он золото, пусть и в обёртке из теней.       Если бы только эта маска из страз была единственной, которую примеряет на себя…       Для публики омега превратился в легенду, почти миф. Такой желанный и таинственный, опьяняющий и доводящий до сердечных судорог. Для владельцев клуба — лучшая инвестиция. А для тех, кто пытается угадать, что скрыто под слоем грима и блеска, — наваждение. Как мираж, ускользающий прежде, чем ты осознаешь, что на него смотрел.       Чимин всегда любил танцевать. Танец для него не хобби — нечто бóльшее. Он живёт в ритме движений, растворяется в них, как в молитве. Стоит чему-то встать между ним и слиянием с музыкой, душа тут же отвечает резонансом — невыносимым, как удушье. Больше всего омега тяготеет к чувственным стилям — таким, с помощью которых можно выразить всё недосказанное, притаившиеся в глубинах сознания. Контемпорари — танец, где можно прожить целую историю, молча выкричать всё, что наболело. Рассказать о том, чего язык никогда не сумеет произнести вслух. Тело говорит за него: мягкие падения, точечные акценты, скользящие руки по бёдрам, плавный изгиб спины, как беззвучный крик о помощи, которую ни за что не осмелится просить ни у кого. Как признание, что даже его кажущийся стальным позвоночник не всегда в состоянии выдержать гнетущее давление действительности. Иногда в движениях проступает вог — резкий, дерзкий, с взмахами рук, отсекает всё лишнее, ставит границы, защищается. А в других — waacking, рваный, как осколки света, разлетающегося внутри него.       Его выступления напоминают исповедь, завёрнутую в неон и музыку. Чимин не просто танцует — он переживает на сцене что-то настолько личное, что публика ощущает себя нарушителем, подсматривающим за чем-то запретным. Это не номер — это соприкосновение с уязвимостью, пульсирующей под самой кожей. Он знает, где пройтись мягко, а где резко разорвать ритм. Знает, как обратить внимание не на обнажённую кожу, а на то, что прячется под ней, — дрожащую правду, не защищённую ничем. И в этом его сила. Он притягивает, но не даёт приблизиться. Танцует, но не принадлежит.       Потому что на самом деле не ищет внимания, а нуждается в укрытие. Танец становится спасением — единственным способом убежать от собственных мыслей, заглушить боль, от которой нет лекарства. Сцена дарит Чимину иллюзию контроля, подмену реальности, где он чего-то стоит, где им восхищаются, а не опасаются из-за дерзкого нрава и склочного характера. Обожание к нему самому, пусть и смешано с похотью, кажется настоящим. Здесь никто не знает, кто он на самом деле — и именно это позволяет забыться, хотя бы на несколько минут выкинуть из головы образ, не покидающий даже во сне. Лицо родного человека, твердящего, что Чимин — ублюдок, испоганивший ему жизнь своим появлением на свет.

* * *

      Громкие басы бьют по ушам, сотрясают бетонные стены, разгоняют кровь, как удар дефибриллятора. Ядовито-красный свет режет взгляд, оставляя в зрачках рябь, искажая реальность до тошноты — всё вокруг кажется перекошенным, кислотным, как ночной кошмар, из которого невозможно вырваться. Здесь, под землёй, всё иначе. Сюда так просто не попасть, если не знать, что за неприметной дверью в тату-салоне, помеченной табличкой «Служебное помещение», скрыт вход в самый настоящий сад Содома и Гоморры.       Полуголые тела в дыму и свете, где нет запретов, только деньги, кровь, алкоголь и химия. Желание — товар, боль — шоу, удовольствие — валюта. Один шаг внутрь — и назад дороги уже нет. Этот мир врастает под кожу, как татуировка, выбитая изнутри на черепной коробке. Однажды вошедший сюда никогда не уходит прежним.       Барная стойка как алтарь. Металлические прутья изгибаются вокруг неё, тянутся к потолку, откуда свисают конструкции, похожие на искривлённые пальцы химер, спущенных прямиком из преисподней. На обшарпанных стенах виднеются кривые надписи, призывающие к освобождению себя из оков и зовущие туда, по другую сторону, где мир объят тьмой. В ней пробуждаются самые потаённые желания, которые хочется воплотить вопреки здравому рассудку. Всё здесь дышит грехом.       Воздух насыщен жаром, потом и напряжением, как перед надвигающейся опасностью. Так пахнет неизбежное, когда до обрыва всего шаг и потерять себя так легко. Но Чонгук держится спокойно. В небольшой раздевалке разминает плечи, растягивает шею, прыжками на месте вбивает себя в нужный ритм. Привычная обстановка, уже приевшаяся за столько времени, не вызывает никаких чувств, кроме желания использовать свои десять минут на ринге, вновь блеснуть славой неукротимого бойца, а после покинуть этот рассадник блядства поскорее.       Альфа вовсе не гордится тем, как зарабатывает себе на жизнь. И отчасти ему, наверное, даже стыдно перед хёном. Юнги думает, что, тренируя младшего, готовит его к светлому будущему выдающегося спортсмена, а тот на самом деле прожигает все полученные знания и навыки, чтобы по-быстрому срубить денег. Конечно же, незаконно. Начиная с того момента, когда втянулся в это дерьмо ещё будучи несовершеннолетним, и заканчивая тем, что бои без правил не просто так называют подпольными. Если кто-то узнает, можно будет раз и навсегда забыть про карьеру профессионального боксёра. Не говоря уже о том, что есть риск получить срок. Чонгук снова задумывается об этом на считанные секунды, прежде чем его окликает владелец клуба и сообщает о пятиминутной готовности.       По ту сторону стены публика уже начинает разогреваться — дешёвый алкоголь льётся рекой, зрачки расширены до предела, у многих под носом свежие следы белого порошка. Их взгляды голодные, затянутые первобытной жаждой, как у зверей в предвкушении крови. Им плевать на имена. Им нужен бой, запах насилия, жёсткий выброс адреналина под рёв музыки. И Чонгук готов им это дать.       Гул в зале стихает не сразу: толпа продолжает греметь голосами, свистами, смехом, утомлённые ожиданиями. Но как только на подиум поднимается владелец клуба — массивный мужчина с гладковыбритой головой, покрытой множеством ирэдзуми, в кожаном жилете и с микрофоном, будто впаянным в горло, — тишина опускается на клуб, и зрители замолкают в предвкушении. Альфа внимательно осматривает всех присутствующих, напоминая своим грозным видом палача, поднявшегося на эшафот, где вот-вот на чью-то шею обрушится гильотина.       — Вы этого ждали, — голос у него, как у шкуродёра, обтянутого бархатом. — Хотели мяса? Получите. Сегодня на ринг выходит тот, чьё имя у одних вызывает дрожь, у других — влажные сны. Кто ни разу не проигрывал и не знал пощады. Кто не спрашивает, а рвёт.       Он делает паузу, тянет носом, упиваясь смешанными запахами собравшихся, отчётливо извлекает из всего сумасбродного аромата один явный — феромон возбуждения, а затем раскатом грома по помещению разносится:       — Ваш любимец. Ваш демон. Ваш… Цербер!       Прожектора выхватывают из темноты металлический входной коридор, облитый красным светом. Оттуда появляется он — Чонгук. Верх обнажён, руки в бинтах, спина будто вырезана из стали. Глаза — два шрама ярости. Альфа идёт медленно, точно хищник, знающий, что жертвы всё равно не сбегут. С каждой ступенью, с каждым шагом вибрация в зале нарастает, превращаясь в самое настоящее мракобесие. Точно бесы, взбунтовавшиеся в Аду, альфы и омеги заходятся поистине пугающим воем.       Цербер вышел. А значит, шоу начинается.

* * *

      Музыка течёт по венам, обволакивает кожу изнутри, заставляя тело Чимина двигаться в подчинении не ритму даже — чувству. Он танцует не для зрителей — для себя, для боли, что отзывается в изгибе позвоночника, для любви, спрятанной в плавном разлёте пальцев. Каждое движение рождается в глубине, где слова бессильны, где живёт только правда. Взмахи рук, как лёгкие взмахи крыльев небесного создания, шаги — шелест облаков у его ног, падение на колени — признание, в котором нет места ни защите, ни гордости. Каждый жест — исповедь. Каждый шаг — признание. Локоны прилипают к вискам, маска цепляется за свет, блестит, но глаза омеги всё равно сияют ярче. В них плещется нечто призрачное, похожее на хрупкую истину, неуловимую для простого зрителя, но такую значимую для него самого. Он весь — уязвимость, поставленная на пьедестал, и в этом неприличная, пронзительная красота.       Щелчок — тёплый свет интимно красного оттенка гаснет на долю секунды, загорается снова.       На другом конце города свет иной, более грубый, режущий глаза, отчего хочется закрыть их и никогда больше не открывать, иначе можно ослепнуть. Металл звенит, когда открывается створка и из мрака выходит Чонгук. Походка тяжёлая, но уверенная. Мускулы плавно перекатываются под смуглой кожей, и выбитый на его руке дракон оживает, приходит в движение, готовый сразиться с неизвестностью. Альфа не играет на публику, не несёт с собой огонь, что вопреки разгорается внутри зрителей. Жесты лишены изящности: только грубая сила и непоколебимая уверенность в себе. Он не отвечает на взгляды, не ищет одобрения. В нём — напряжённая сосредоточенность, выточенная временем, остро натянутая внутри, как тетива, с которой вот-вот сорвётся смертоносная стрела, чтобы вонзиться прямо в сердце противника. Чонгук не улыбается, а его взгляд остаётся холодным. В то время как второй боец во всю скалится, заигрывает с омегами у края ринга, подёргивая грудными мышцами. Подобное поведение вызывает нервную усмешку у Чонгука, и тот в последний раз разминает шею, звонко хрустнув позвонками.       Чимин делает выпад — бедро уходит в сторону, грудная клетка отзывается волной. Пальцы царапают невидимую преграду в воздухе, и в это же мгновение Чонгук выбрасывает кулак вперёд — точно так же, точно в ту же долю секунды. Удар соперника сносит с ног, а танец Чимина перерастает в падение — плавное, как сорвавшийся листок с дерева, грациозно опускается вниз.       Вспышки света, светотень. Стробоскоп над сценой. Вспышки боли, брызги крови. Прожектор над рингом.       Изящное тело порхает над сценой, едва касаясь кончиками пальцев пола под собой. Во время резких разворотов с его одежды и волос осыпаются блёстки и оседают на глянцевой поверхности, прямо как капли крови на потёртом белом ринге. Помещение с мягкими креслами, обтянутыми в красный бархат, и прозрачными столиками заполняет приятная музыка, на бэквокале слышатся приглушённые стоны вожделения, а где-то там, в затуманенном искусственным образом из хейзера подвале доносятся скрипучие стоны боли. Соблазнительное тело покрывается мурашками и совсем лёгкой испариной, пока по выточенному, словно древнегреческим скульптором, стекают капли пота, смешиваясь с чужой кровью на руках.       На сцене омега изгибается в финальной линии, уронив голову и обнажив шею, как раскрытую рану. Он проводит вытянутой ступнёй по полу, уводит её назад и плавно ложится на спину. Выгибается медленно, с упоением, приоткрывая чувственные губы под маской в полувдохе. А затем одним непрерывным движением падает, прижимаясь к полу всем телом.       Здесь, на ринге, в тот же миг, как тело Чимина касается холодной поверхности сцены, Чонгук наносит решающий удар, и противник валится с характерным глухим ударом, разбрызгивая скопившуюся во рту кровь, пачкая ею ноги Чонгука и стоящих слишком близко омег.       Бурные овации накрывают собой оба помещения.       Они не знают друг о друге. Не слышат. Не касаются. Но их движения совпадают до абсурда: выпад в танце — и удар кулаком; изгиб спины — и уход с линии атаки. Чимин будто молится. Чонгук будто наказывает. Один ищет очищения. Второй — разрядки. Но оба существуют в этот момент только в своих инстинктах. В свете, что падает сверху, ослепляя. И в темноте вокруг, где их не найдёт ни прошлое, ни имя.       Два мира, где один раскрывается до последнего вздоха, отдавая всего себя, а второй закрывается до хруста в костях, отнимая то самое дыхание. Между ними не пустота, а странная, не поддающаяся объяснению связь. Два тела, движущихся в разных пространствах, но живущих одним нутром. Один ритм. Две правды. Одно биение сердца, разделённое на противоположности.       Чимин выворачивает себя наружу, обнажает душу, но не тело — чтобы быть понятным.       Чонгук втискивает чувства в самую глубину, захлопывает замки, чтобы не ощущать вообще ничего.       Свет и тьма. Музыка и удар. Танец и бой.       Оба живые. Настоящие. Оба пугающе красивые в своей правде.       Они будто по разные стороны тусклого зеркала, покрытого испариной от дыхания. Чимин смотрит в него и видит не своё отражение, а чужую боль, загнанную глубоко. Чонгук избегает взгляда, но всё равно чувствует, как с другой стороны стекла кто-то наблюдает, желая забраться под кожу и заставить показать своё истинное лицо. Лицо проклятого Богом убийцы — волка с горящими гневом глазами.       Чимин вытирает пот со лба, пальцы дрожат. Он один в гримёрке, но его отражение — не он. Тот, кто в зеркале, дышит тяжелее, смотрит пристально, знает что-то, что омега не осмеливается проговорить. Чимин тянет руку к стеклу, но не касается, тут же отдёргивает, прижимая ладонь к груди. В поисках успокоения перебирает кулон на шее и отчего-то невольно вспоминает другой, в виде кольца, свисающего с массивной шеи ненавистного врага.       А на другом конце города Чонгук стоит у умывальника, опустив голову. Вода стекает с пальцев алой разбавленной жидкостью. Кровь не его. Но это уже давно не имеет значения. Он трёт руки до боли, пока кожа не начинает гореть, словно можно отскрести с себя чужое. Но отпечаток остаётся. Всегда остаётся. И в пустом зеркале над раковиной альфа видит не своё лицо — размытую тень с глазами, где остатки жизни выжжены и виднеется лишь то немногое, что от неё осталось. Внутренний зверь озлобленно скалится. Ему мало. Мало крови, мало страданий, он жаждет бóльшего, но Чон игнорирует его затравленный вой, посылая к чёрту проклятую сущность, и закрывает кран.       Публика давно ушла. Вокруг только звук капающей воды и отдалённый гул вентиляции. Ринг пуст. Сцена тоже. Всё закончилось, но что-то внутри всё ещё продолжает стучать, отдавая болезненным пульсом по барабанным перепонкам.       Два зала. Два одиночества. Две призрачные фигуры перед зеркалами.       И между ними связь, едва ощутимая, как пепел на пальцах. Стоит вдохнуть — и она рассыплется. Но непременно осядет в лёгких, будет напоминать о себе кашлем до хрипа, драть горло и не давать покоя. Как зараза, от которой не излечиться. Как чувство, которое никогда не удастся забыть.

* * *

      Запах ночных улиц отрезвляет, напоминая своим зловонием о том, что город этот полон падших. Но далеко не ангелов. Его населяют приземлённые и столь же примитивные существа, живущие ради короткой дозы веселья и дешёвых эндорфинов. Они не обременены житейскими проблемами; всё, что их может порадовать, находится вот в таких узких переулках. Грязными руками передают не менее грязные деньги, а потом теми же руками тянутся к лицу беззащитного омеги… На этом моменте Чонгук почему-то вдруг заостряет внимание и замедляет шаг. Он прищуривается, рассматривая лица в темноте, и от их противного каркающего смеха внутри всё отзывается раздражённым покалыванием. Кулаки сами собой сжимаются, когда альфа слышит визг омеги, умоляющего не трогать его. И тогда что-то в голове Чонгука щёлкает.       В несколько шагов он приближается и рывком выдёргивает незнакомца из кольца окруживших его шакалов. Один из них рванулся на рефлексе, но тут же получает удар в солнечное сплетение, отлетая в стену, пока Чонгук заводит омегу назад, пряча за своей широкой спиной.       — Ты чё, олень, совсем берега попутал? — сплюнув на землю, пытается подняться тот.       — Нет, всего лишь пару строк в тетради смерти освободилось, чтобы вас, ублюдков, туда записать.       — Тебе что, омег мало? Иди найди себе другого, их тут полно шатается ночью, — подступает второй, и Чонгук резко оборачивается к нему, скалясь.       — Этот омега мой, — вырывается из его глотки вместе с рычанием.       От давления ауры доминирующего альфы не выдерживает, кажется, даже электричество — уличный фонарь начинает мерцать, бросая ломаные тени ветвей прямо на лицо Чонгука. Он сжимает запястье парня, когда третий незнакомец осмеливается приблизиться. Атмосфера раскалена до предела, и с ней обостряется всё: запах, слух, движения — инстинкты вспыхивают, как оголённые нервы, задетые лезвием.       Незнакомец поднимает кулак, но Чонгук быстрее. Он перехватывает руку, и в тот же миг лампа гаснет. Его чёрные радужки наливаются кровью, проклятие выжигает из взгляда всё человеческое. Из тьмы на мужчин смотрит уже не Чонгук, а Каин, вырвавшийся сквозь брешь в самоконтроле.       — Что за чертовщина? — хором, когда на них обрушивается взгляд, пылающий алым огнём.       — Убирайтесь, — говорит голосом, который не принадлежит ему.       Трое мужчин срываются с места, бросаются прочь, выкрикивая что-то о нечистой силе и клянясь, что больше никогда ничего не будут употреблять. Когда ублюдки исчезают из виду, Чонгук уже хочет выдохнуть, но в голове вспыхивает истошный, до боли знакомый волчий вой. Он гремит в черепной коробке, как набат, заставляя альфу зажмуриться и по инерции сильнее сжать хрупкое запястье омеги.       — Ты… ты делаешь мне больно, — тонкий писк прорывается сквозь пелену и выдёргивает Чонгука из оцепенения.       Тот открывает глаза, вдыхает и на выдохе застывает. Еле уловимый ягодный запах проникает в лёгкие, вытесняя оттуда всё прочие и даже сам воздух. Чонгук знает, кому принадлежит этот сладкий и в то же время оседающий горечью на кончике языка феромон. Осознание ударяет по нему так же сильно, как и воздействие проклятой сущности, но, сквозь пелену ужаса, возвращает ясность ума. Огненное зарево гаснет, глаза снова приобретают привычный чёрный окрас. Временное замешательство ослабляет бдительность альфы, что позволяет омеге наконец-то выдернуть свою руку.       — Ты мне руку чуть не сломал, — возмущённо швыряет словами он в спину своего спасителя.       Этот надменный тон… ох, Чонгук узнает его из тысячи.       — Давно в Робин Гуды заделался, громила?       Альфа не может не усмехнуться, услышав гневную браваду. Ни малейших сомнений: в этом мире только один человек способен быть таким наглым и язвительным, даже когда его только что вытащили из беды.       Чимин. Пак, чёртова розовая заноза в заднице, Чимин.       — Простого «спасибо» было бы достаточно.       Чонгук оборачивается и видит перед собой того, кто при каждой встрече вырывает из него душу голыми руками, а потом швыряет обратно в лицо, как ненужную вещь. Раздражает до мелкой дрожи в пальцах, до нервного подёргивания глаз, но почему-то отвести взгляд от него каждый раз оказывается мучительно трудно — почти невозможно. Чонгук не уверен, что понимает вообще, откуда эта необъяснимая тяга. Его никогда не привлекали омеги с таким ужасным, невыносимым характером, но что-то в Пак Чимине цепляет, и дело вовсе не во внешности. Хотя отрицать природное очарование омеги будет самой безбожной ложью. Особенно, когда на нём ни грамма макияжа — что само по себе удивительно, учитывая, с какой одержимостью тот каждое утро наносит на себя тонны штукатурки, за которой порой не разглядеть настоящего лица. В тусклом свете ночного фонаря Чонгук замечает то, что обычно скрыто: веснушки на его коже и мимические морщинки в уголках глаз, появляющиеся, когда Чимин щурится, а ещё маленький, почти незаметный шрам на верхней губе. Милый. Чонгук и правда находит этого нахохлившегося воробушка милым. За что хочется врезать себе по роже. Потому что этот омега всё ещё неимоверно раздражает его своим высокомерием и этим извечным выражением лица с субтитрами, посылающим всех и вся далеко и надолго.       — Пф, — фыркает Чимин, убирая чёлку со лба. — И часто ты подобным занимаешься?       Слова благодарности? Нет, от него Чонгук точно не дождётся.       — Чем именно? — спрашивает тот, будто не понимая.       — Шатаешься по подворотням и строишь из себя благородного хрена с горы.       — Есть вопрос поинтереснее, — ухмыляется альфа и подходит ближе, от чего омега инстинктивно пятится назад. — Что Его Высочество забыл в этих самых подворотнях? Ты разве не знаешь, что омегам не стоит появляться в подобных местах одним, без сопровождения?       — Поэтому ты сказал, что я твой омега? — Чимин натурально кривится, вспоминая, как в тот момент предательски ёкнуло в груди и захотелось прижаться к крепкой спине, зная, что этот мужчина не причинит ему вреда. — Ты всем незнакомым омегам на улицах так говоришь? Или тебе вообще всё равно?       — Только красивым. А тебя, — взглядом демонстративно ведёт сверху вниз и с той же издевательской медлительностью поднимается обратно к глазам, — я просто не разглядел со спины. Знал бы, что это ты, назвал бы младшим братцем-уродцем.       — Козёл! — вспыхивает омега и, не успев опомниться, влепляет ему звонкую пощёчину. Через мгновение ошеломлённо прижимает ладонь ко рту.       Чонгук хмыкает, потирая пылающую щёку, а потом всё-таки снова усмехается.       Чимин замирает, уверенный, что только что окончательно пересёк черту — превысил все возможные лимиты терпения. Он почти ждёт, что его ударят в ответ. Но, вопреки тревожному ожиданию, Чонгук вдруг смотрит на него совершенно спокойно, без тени раздражения, и кивком указывает в сторону припаркованной машины.       — Поехали, — бросает он с некой небрежностью и так же безэмоционально отворачивается, направляясь к припаркованному чёрному Mercedes G-класса.       Омега моргает, сбитый с толку. То ли у него слуховые галлюцинации, то ли альфа, которому он только что влепил пощёчину, действительно предлагает отвезти его домой. Может, он переоценил силу удара, и у Чона что-то сместилось в голове? Например, мозг, наличие которого Чимин и раньше ставил под сомнение.       — Тебя на ручках понести, что ли, Ваше Высочество? — выкрикивает Чонгук, стоя у открытой водительской двери.       — Ты ездишь на этом? — Чимин с откровенным недоверием смотрит на машину. — Да я в жизни не сяду в твой катафалк.       — Ну и ходи тогда голодный.       Не говоря больше ни слова, Чонгук забирается в высокий джип и захлопывает дверь, заставляя поморщиться от силы хлопка. Ровно в следующую секунду фонарь над головой Чимина начинает тревожно мерцать, а затем вспыхивает — лампочка взрывается с сухим хлопком, и вниз сыплются искры. Омега вздрагивает, вскрикивает и бросается к машине, что, едва тронувшись с места, резко останавливается прямо перед ним. В свете фар он выглядит как испуганный оленёнок, выбежавший на дорогу. И Чонгук, конечно, не упускает возможности поддеть его, высовываясь из окна:       — Не самое удачное место для смерти выбрал — под колёсами моего катафалка. В морг бы тебя не повёз.       Чимин, скрипя зубами, всё же обходит машину, грубо дёргает дверцу пассажирского сиденья и забирается внутрь с видом человека, который делает одолжение. Садится и с шумом захлопывает дверь, чуть громче, чем нужно, не скрывая своего негодования. Словно Чонгук и правда виноват во всём, что только что произошло.       Салон пахнет чем-то тёплым и дорогим: кожей, парфюмом и еле уловимым ароматом самого Чона — чертовски раздражающим, но таким приятным. Омега усаживается, скрещивает руки на груди и смотрит строго вперёд, стараясь не встречаться с альфой взглядом. Чонгук в ответ на это криво усмехается, даже не скрывая насмешки. Барабанит по рулю пальцами, медлит с запуском двигателя, ожидая реакции, чем напоминает кота, играющего с маленькой мышкой, которую всё же удалось загнать в ловушку.       — Ну что, Ваше Высочество, с комфортом устроились? Может, пледик подать и подогрев сидений включить?       — Заткнись и поехали, — огрызается Чимин, не оборачиваясь.       Альфа приподнимает брови, намереваясь что-то сказать, но замолкает на полуслове. Взгляд цепляется за едва уловимую дрожь в пальцах Чимина, крепко впившихся в собственные локти, как будто только это удерживает его от распада. Он и правда сильно испугался. Впервые Чонгук видит его таким — без привычной колкости, без яда в голосе и ледяной маски на лице. Перед ним совершенно обезоруженный в своей естественной простоте омега, который тоже способен испытывать страх, быть уязвимым. И Чонгуку становится почти жаль. Изнутри поднимается странное желание протянуть руку, заключить в объятия и, гладя по голове, прошептать на ухо, что всё в порядке, что он в безопасности и никто его больше не тронет. Но вместо этого альфа просто молча поворачивает ключ зажигания. Мотор глухо урчит, и машина плавно трогается с места, скользя в темноту ночной улицы.       Огни ночного города постепенно редеют, яркие вывески остаются позади. Перед Чимином открывается вид на тихий, уже давно дремлющий город. Неожиданно в горле встаёт тугое, давящее ощущение. Он открывает окно и вытягивает руку наружу. Тёплый ветер приятно обдувает лицо, мягко треплет волосы, и на душе становится легко. Прежние тревоги утекают, как невидимые потоки воздуха сквозь пальцы. Омега кладёт голову на выставленную руку, прикрывает глаза, позволяя ветру и дальше гулять в его волосах. Плевать на укладку: она уже давно испорчена. Ночной воздух дышит свободой, такой необходимой и желанной. И Чимин ни за что не признается, что вдыхает так часто, только чтобы уловить в нём древесные ноты — то, что на самом деле дарит ему сейчас чувство покоя и умиротворения.       Чонгук наблюдает за ним искоса. Старается концентрировать внимание на дороге, но взгляд предательски тянется к сидящему рядом омеге. Чимин так и не назвал адрес, но не это беспокоит альфу. Ему всё не даёт покоя вопрос, который он, в конце концов, задаёт, когда останавливается на светофоре:       — Что ты там делал?       — М? — Чимин лениво поворачивает голову к источнику звука и смотрит из-под опущенных ресниц. У Чонгука от его вида дыхание спирает. Он рывком отворачивается, с силой вцепившись в руль.       — Ничего, забудь.       — Это тебя не касается. Ровно так же, как и меня — почему ты сам там оказался и откуда у тебя разбита скула, — его голос звучит немного сонно, но достаточно твёрдо. Всё это время он не спал — ощущал на себе пристальный взгляд, но не позволял себе ни малейшего движения, чтобы не выдать себя.       К счастью, в темноте салона не видно, как по шее расползлись красные пятна от жара, а на висках выступили маленькие капли пота. Он точно не болен — в этом нет сомнений. Только тело подаёт иные, неуловимо сбивчивые сигналы. Внизу живота снова начинает неприятно тянуть, как бывает в преддверии течки, которой у Чимина не может быть. Точно не сейчас, когда он на таблетках. Но в его запах всё же просачиваются кислые нотки зарождающегося беспокойства и чего-то ещё. Чего он сам пока не может назвать.       Чонгук улавливает перемены без слов, без взгляда — просто чувствует. Как если бы между ними была связь. Метка. Но её нет. Это невозможно.       — А ты хотел бы знать? — тихо спрашивает Чон, не глядя на него, и тут же осекается. Он не собирался это говорить. Просто подумал и не успел остановить мысль, прежде чем та сорвалась с языка. Чимину не может быть не всё равно. То, что он замечает ссадину, говорит лишь о наблюдательности, о возможном желании обезопасить себя. Но уж точно не о заботе. От кого? От Пак Чимина? Смешно.       — Нет, — отвечает Чимин сразу, не оставляя себе ни секунды на раздумья. В особо острых ситуациях его инстинкт самосохранения срабатывает молниеносно. А проявление эмоций — одна из главных опасностей в его жизни.       Ложь. Но Чонгуку об этом знать совсем не обязательно.       Они продолжают ехать в тишине — и эта тишина постепенно сводит с ума. В здравом уме ни один из них не согласился бы провести столько времени в замкнутом пространстве рядом с другим. Но вот они здесь. И, вопреки всем ожиданиям, земля не разверзлась под ногами, небеса не испустили огненных стрел. Хотя, возможно, другие — не видимые глазу, а сотканные из иной, чуждой материи — всё же нашли свои цели. Их источник, несомненно, где-то в Аду.       У Чонгука нет другого объяснения тому, почему его зверь так легко вырвался из клетки разума и с той же лёгкостью покорно склонил голову, стоило ему лишь услышать омегу. Даже не увидеть — услышать. Не любого, а именно этого: чужого, раздражающего, но пугающе притягательного. Того самого, кого он сейчас везёт в своей машине, не зная ни адреса, ни конечной точки этого странного пути. Сотни вопросов устроили вихрь из чистого Хаоса в голове альфы. Он не хочет знать на них ответов. Это тоже ложь.       Выходит, оба лгут не только друг другу, но и самим себе.       — Мы, конечно, можем кататься так до утра, — Чонгук наклоняется немного вперёд, рассматривая что-то на небе через лобовое стекло, — но, может, всё же скажешь, куда тебя отвезти?       Выученный наизусть адрес так и остаётся несказанным. Чимин с сомнением прикусывает нижнюю губу, не зная, как признаться, что не хочет ехать домой. Не хочет снова остаться один, запертый в четырёх стенах, где до самого утра не сможет уснуть — пока, в конце концов, не сдастся и не примет очередную дозу снотворного. Есть только одно место, куда омега готов поехать, где его всегда примут, несмотря на время суток и обстоятельства. Дом лучшего друга — именно его адрес в конечном итоге называет Чимин, а затем достаёт телефон и отправляет короткое сообщение.       Когда чёрный Mercedes подъезжает к дому, Тэхён уже стоит у низкого заборчика, дожидаясь. Со взлохмаченными волосами, больше напоминающими птичье гнездо, и в пижаме с Пикачу, он никак не ожидает увидеть за рулём Чонгука. Того самого альфу, которого Чимин терпеть не может и клялся стереть с лица земли — чего бы ему это ни стоило. Тэхён тянется к лицу, потирает глаза. Может, всё ещё спит? Нет, это определённо он.       Чон, мать его, Чонгук.       Сомнений не остаётся, когда тот выходит первым, обходит машину и с показной галантностью открывает дверь со стороны пассажира, протягивая руку. Чимин, разумеется, демонстративно её отталкивает и под усмешку альфы выпрыгивает из высокого джипа сам. Напоследок ещё и локтём пихает в живот, чтобы убрался с дороги.       И снова никаких слов благодарности. Будто Чонгук в самом деле его шофёр, что просто выполняет работу, за которую ему никто не платит.       — Надеюсь, у тебя есть ромашковый чай, Тэхён. Ну, или хотя бы пятьдесят грамм. А лучше и то, и другое. Чимину перед сном не помешает, он слишком перевозбуждён.       В ответ на язвительный комментарий альфа получает самый красноречивый жест из возможных — гордо выставленный средний палец. Чимин не теряет ни секунды: подхватывает до крайности ошарашенного лучшего друга и, не отпуская, тащит его в дом.       — Ничего не спрашивай, — цедит он сквозь зубы, одновременно пихая второго в спину и почти силком заталкивая его в дом, пока тот послушно пятится внутрь, оглядываясь в растерянности.       Тэхён зависает в прихожей, на секунду просто моргая, переваривая, что вообще происходит. Потом, пожимая плечами, плетётся следом за другом. Он стоически выдерживает паузу ожидания, пока Чимин принимается шарить по полкам, как у себя дома, вытаскивая старую пижаму с Бульбазавром — вторую из тех, что они когда-то покупали вместе ради прикола.       — Нет, ну это, конечно, охренеть не встать, — с чувством комментирует Тэхён, плюхаясь рядом на кровать. — Это ж как… вы двое… вместе… охренеть…       — Спасибо за столь полное и глубокомысленное описание ситуации. Давай на этом и закончим, — бурчит Чимин, заворачиваясь в одеяло и утыкаясь лицом в сгиб локтя, желая спрятаться от всего мира.       — Ты издеваешься? — омега почти возмущённо дёргается, приподнимается на локтях, потом вовсе садится и протягивает руку, чтобы стянуть ткань с чужого лица. — Я не усну, пока не узнаю, как, чёрт возьми, вышло, что Чонгук подвёз тебя. Вы что, встретились в клубе? Он тебя видел?       — Нет. И не вздумай ляпнуть об этом хоть кому-то, — Чимин вскакивает на месте, и они почти сталкиваются лбами.       Тэхён моргает от неожиданности, надувает губы, изображая глубочайшую обиду. Как тот вообще мог подумать, что лучший друг способен растрепать такое? Он-то, конечно, способен, но его надутая моська действует обезоруживающе, и второй омега заметно смягчается.       — Я ждал такси, но водитель отменил заказ. Пока вызывал другое, ко мне на улице прицепились какие-то отморозки. А этот… просто оказался рядом.       — О-ох, так он спас тебя от драконов? — томно вздыхает Тэхён, складывая ладони у щеки и глядя в потолок с преувеличенной мечтательностью. — Прям как настоящий принц.       — Разве что он сам дракон, — Чимин заваливается обратно и прячет лицо, отворачиваясь на бок, как будто это способно скрыть от чужого внимания тот факт, что одно только воспоминание стягивает всё внутри в тугой тревожный узел.       И это пугает его сильнее, чем недавняя стычка на улице. Даже сильнее, чем предстоящая встреча лицом к лицу в университете. Судьба уже не раз давала понять: у неё на эту пару особые планы. И плевать, хочет ли кто-то из них в этом участвовать. Неизбежное всё равно рано или поздно настигнет.       — Мин-а, — подаёт голос Тэхён спустя несколько минут тишины.       Чимин закатывает глаза и тяжело вздыхает.       — Начинается…       — А может, это судьба? — наивно продолжает тот, делая вид, что не услышал.       — Не неси чушь.       — Нет, ты только послушай! — Тэхён без стеснения заползает поближе, закидывая на друга ногу, а руку — под голову, устраиваясь на плече, как на подушке. — Я тут поспрашивал… и оказалось, что мой альфа знаком с твоим Чонгуком.       Фраза звучит как пощечина. Чимин резко оборачивается, и Тэхёну приходится вцепиться в одеяло, чтобы не сползти с кровати.       — Так, слушай сюда, влюблённый ты идиот, — шипит он. — Этот альфа — не твой. А если ещё раз назовёшь того неандертальца моим — я… — выискивает глазами что-нибудь потяжелее, взгляд останавливается на полке с заветной коллекцией Marvel-фигурок. Уголки губ медленно, но очень выразительно изгибаются в сторону. — Продам все твои фигурки. Или вообще отдам бесплатно на первой попавшейся барахолке.       — У тебя нет сердца! — возмущённо взвизгивает Ким и с размаху шлёпает друга по груди.       — Зато у тебя вместо мозга — один сплошной розовый фильтр из сердечек, — ворчит Пак, дёргая плечом, чтобы стряхнуть с себя навалившегося омегу. — Всё, хорош, спать давай.       Он снова поворачивается на бок, кутается в одеяло и устраивается, поджав колени. Но даже с закрытыми глазами ощущает всё, что происходит за спиной. Ким Тэхён слишком очевиден. Годы дружбы научили Чимина чувствовать всё, что связано с этим взбалмошным омегой, почти на уровне инстинктов.       — Можешь хоть всю ночь факи мне тыкать, — Тэхён, конечно, тут же демонстративно прячет руку под одеяло, — но я запрещаю тебе даже думать об этом альфе. Если он знаком с Чоном, значит, такой же придурок. А придурки нам не нужны.       — Вот влюбишься…       — Ага, — зевая, — Земля сойдёт с орбиты и весь мир перевернётся на моих глазах. Спи уже, романтик с разбитых дорог.