Волчья ягода

      Чонгук больше не собирается играть в эти игры разума и обманывать собственное сердце: оно уже сделало свой выбор, упрямо и безоговорочно потянувшись к ягодному омеге. Нет смысла противиться, даже если разум твердит, что всё это безрассудно и глупо.              Он был готов сорваться с места посреди ночи, сесть в машину и ехать искать Чимина по всему огромному городу, не зная ни адреса, ни названия района, где тот живёт. Но примчавшийся той же ночью в особняк Юнги сумел убедить брата не совершать эту безумную выходку, хотя бы до тех пор, пока не улягутся страсти вокруг нападения на близнецов.              Когда раздался звонок от Тэхёна, Чонгук сидел рядом с Юнги и слышал каждое слово. Ему не составило труда догадаться, кто на самом деле стоял за всем. Уж явно не сам Тэхён, вдруг распереживавшийся за судьбу Чона, с которым едва знаком. Маленький фитилёк надежды, зажёгшийся в груди альфы, дал ему сил вытерпеть несколько дней добровольно-принудительного «домашнего ареста», и в день Осеннего бала он, окрылённый новым для себя чувством, нёсся на своём гелентвагене к месту, арендованному под мероприятие.       

* * *

      Коттедж, выбранный для бала, утопает в тёплом свете, разлитом по всем окнам, словно внутри зажгли всё, что только можно зажечь. Вдоль каменной дорожки, по которой к крыльцу тянутся гирлянды из оранжевых огней, гостей встречают тыквы с вырезанными на них кривыми улыбками. Осенний бал в университете всегда устраивают с размахом — дорогая аренда, фуршет, живая музыка, — но в этом году организаторы превзошли самих себя и позвали струнный квартет, что для студенческого мероприятия неслыханная роскошь.              Чонгук паркуется и на мгновение задерживает взгляд на фасаде: высокие стрельчатые окна, увитые плющом; каминный дым, вьющийся над трубой тонкой серой струйкой, — так уютно, по-осеннему. И где-то там, среди шума голосов и звона бокалов, среди этого праздничного света и смеха, — Чимин.              Осенний бал, как слышал Чонгук со слов старшекурсников, проводили ещё с самого основания университета в далёком 1889 году. Тогда это был строгий, почти церемониальный вечер: фраки, белые перчатки, вальсы до полуночи и никаких вольностей, никаких отступлений от этикета. За целое столетие традиции обросли пылью, но не сломались. Бал всё ещё оставался консервативным событием, где каждый знал своё место и соблюдал негласный кодекс приличий. Однако время брало своё, постепенно смягчая строгие линии, формальности понемногу уступали место лёгкой небрежности, так что теперь на балу можно было встретить не только классические костюмы, но и более смелые наряды. Некоторые по-прежнему цеплялись за старые порядки, предпочитая проверенную элегантность.              Чимин не входит в их число.              И он действительно безоговорочно привлекает к себе внимание — сделал бы это даже в самой скромной одежде, но сегодня явно намерен испытывать пределы дозволенного, играя с огнём. Его образ продуман до мельчайших деталей. Волосы, отросшие до плеч и окрашенные тонирующей краской в глубокий, чернильно-синий оттенок, зачёсаны назад гладкой волной, открывая высокий лоб. Чонгук никогда не видел его таким, без привычной чёлки, ниспадающей на глаза, и от этой неожиданной красоты у альфы перехватывает дыхание. Свет люстры скользит по синим прядям, зажигая в них холодные искры, делая облик потусторонним, словно Чимин сошёл со старинной гравюры, где изображены морозные духи зимних лесов. На омеге чёрный, безупречно скроенный костюм, облегающий каждую линию тела с той неприличной точностью, не оставляющей места воображению, если бы не широкий пояс с длинным шлейфом, расшитым серебряными узорами. Поверх костюма накинута струящаяся мантия до пола, закреплённая на ключицах изящным переплетением тонких цепей, каждая из которых мягко позвякивает при каждом шаге, добавляя движениям Чимина едва уловимый гипнотический ритм. На веках лежат дымчатые тени, переливающиеся от глубокого индиго у ресниц до угольной черноты у бровей, отчего взгляд становится ещё более манящим, чуть дерзким, а длинные ресницы отбрасывают лёгкие трепетные тени на острые скулы. На нижней губе блестит прозрачный блеск, и когда Чимин чуть прикусывает её, задумавшись над чьими-то словами, Чонгук чувствует, как по телу разливается горячая волна, а бёдра сами собой сжимаются от этого зрелища.              Он застывает у самого входа, забывая, как дышать, а все остальные звуки: музыка, голоса, звон бокалов — отступают куда-то далеко, превращаясь в белый шум. Существует только Чимин — его идеальная осанка, гордый профиль, то, как он склоняет голову, слушая кого-то из сокурсников, и как цепочка на ключицах мягко переливается в огнях люстры, отражая каждый блик.              Чонгук не сразу замечает, что сделал шаг вперёд, а затем ещё один. Словно истинный Цербер тянется к Аиду, чуть ли не скулит от досады, что хозяин не обращает внимания на своего цепного пса. Сердце неистово грохочет в груди, пальцы сводит от желания коснуться, ощутить подушечками ткань чёрной мантии, убедиться, что образ желанного омеги реален и он не исчезнет, если моргнуть.              «Боже, что же ты со мной делаешь».              Чимин оборачивается, будто почувствовав на себе этот жадный, неотрывный взгляд, и на мгновение в его тёмных, подведённых дымкой глазах мелькает что-то живое, искреннее, чего не было ни в одном его взгляде, брошенном на собеседника за всё время беседы. Чонгук не знает, что именно отражается в этот миг на его собственном лице: восторг, отчаяние, немое умоляющее «не исчезай», но он готов стоять так вечно, лишь бы Чимин продолжал смотреть на него. Каждая клетка его тела кричит о том, чтобы украсть этого омегу, спрятать от чужаков, что так отчаянно стремятся заполучить хотя бы крохи его внимания. Но Чонгук не может себе этого позволить: не имеет права. Всё, что ему остаётся, — стоять в стороне, подперев плечом одну из высоких греческих колонн, скрестить руки на груди и наблюдать, терпеливо и молча, зная, что Чимин не станет подходить к нему первым, не снизойдёт на глазах у челяди. Поэтому альфа ждёт, и нужный момент наступает лишь спустя час, который, по ощущениям, тянется целую вечность. Время в аду, как известно, течёт медленнее, и Чонгук, находясь в тени, ощущает это на собственной шкуре.              Наконец, отбившись от двух назойливых альф из футбольной команды, Чимин выскальзывает в коридор. Дверь за ним закрывается, отрезая удушающую смесь чужих феромонов и громкой музыки. Он облегчённо выдыхает, прислоняясь спиной к прохладной стене и прикрывая глаза, но следующий вдох обжигает лёгкие. В воздухе, смешиваясь с запахом старого дерева и воска, появляется уже ставший до боли родным аромат сандала.              — Давно не виделись, — раздаётся низкий голос почти над самым ухом. Чонгук нависает так близко, что тепло его тела просачивается сквозь ткань костюма.              Чимин вскидывает голову, запрокидывая её до предела: контраст их роста всегда пьянил его, заставляя чувствовать себя маленьким и защищённым рядом с мощным альфой. Улыбка рвётся наружу, готовая выдать радость, но Чимин превращает её в привычную язвительную усмешку и выдаёт колкость:              — Да? Я думал, ты сдох.              — Я тоже тебя рад видеть, бестия, — смеётся Чонгук с искренним облегчением. Как же он скучал по этому невыносимому созданию, что сейчас стоит перед ним в полумраке и снова показывает острые зубки.              — Не могу сказать того же. Что ты вообще о себе думаешь, исчезая на неделю и…              Чонгук не даёт ему договорить — наклоняется и касается его губ почти невесомо, будто просит разрешения. Чимин замирает на полуфразе, чувствуя, как тёплое дыхание опаляет кожу. Мгновение на отказ — и Чонгук вжимает его в стену, не оставляя шанса отступить. Целует медленно, впитывая сладкий, с тонкой кислинкой вкус омеги — это сочетание сводит с ума, заставляет хотеть ещё. Чонгук берёт его за подбородок, чуть наклоняя голову, а Чимин упирается ладонями в грудь альфы, но не толкает, наоборот, притягивает ближе за ворот пиджака, чтобы не потерять равновесие от напора.              Тогда Чонгук решается на большее — кончиком языка проводит по стыку губ, прося впустить. Чимин тихо мычит и размыкает их, и альфа ныряет в этот сладкий омут, крепче сжимает талию, ощущая под пальцами дрожь и слыша чужой сдавленный стон.              Он отрывается на мгновение, чтобы судорожно вдохнуть, и упирается лбом в лоб Чимина. Их губы всё ещё касаются друг друга.              — Я скучал, — шепчет хрипло. — Ты даже не представляешь, как.              — И решил, что засунуть язык мне в рот — отличная идея? — слова выходят с трудом, сквозь сбитое дыхание.              — Я не хочу сегодня ссориться, — Чонгук опускает ладонь с затылка на шею, поглаживая большим пальцем кожу за ухом. — Мы всегда ссоримся, когда пытаемся говорить. Так что да, если понадобится, я буду делать это каждый раз, как ты откроешь рот для очередной гадости.              — Смотри не надор…              Чимин не успевает договорить. Его нагло затыкают поцелуем, так грубо и властно, что он забывает вообще обо всём на свете. Из горла вырывается сдавленный звук, и Чонгук пользуется моментом. Настойчиво скользит языком по губам, проникая внутрь, а руки уже сжимают бёдра Чимина, притягивая вплотную, не оставляя миллиметра между ними.              Чонгук убил бы любого, кто посмел им помешать. И когда в конце коридора раздаются шаги и чей-то пьяный смех, он не контролирует рычание, рвущееся из груди — по-звериному, первобытно, словно Каин вскрыл ему череп изнутри, и волчья сущность подавила человека. Но мягкое касание к груди возвращает его в реальность: Чимин жалобно скулит от прикушенной губы, просит отпустить. Чонгук отстраняется, перехватывает тонкое запястье и тащит за собой в первый попавшийся проём. Дверь поддаётся легко, впуская их в маленькую туалетную комнату, где пахнет дорогим мылом и маслами, а единственный свет — тусклая лампа над старым зеркалом в тяжёлой раме.              Дверь захлопывается, с тихим металлическим щелчком поворачивается замок — и мир снаружи, со всеми его голосами, музыкой и возможными последствиями, перестаёт существовать. Подцепив широкий пояс, Чонгук рывком притягивает Чимина к себе и усаживает на мраморную столешницу. Чимин всхлипывает — то ли от холода камня, то ли от того, как сильно и безрассудно его хотят. Корзинка с флаконами, стоявшая на краю, с глухим грохотом падает на пол, рассыпая пузырьки с маслами и кремами. Они слышат этот звук лишь краем уха — им всё равно.              Чонгук оказывается между разведённых ног Чимина, ладонь ложится на затылок, притягивая в очередной поцелуй, а вторая рука придерживает за бедро, чтобы омега не соскользнул. Чимина сотрясает мелкая дрожь, и Чонгук чувствует, как она перетекает от пальцев к губам, пульсирует под кожей, просачивается сквозь ткань костюма, делая воздух между ними тягучим и горячим. Он тонет в этом ощущении, теряя счёт времени, переставая слышать что-либо, кроме своего дыхания и тихих вдохов Чимина, что отдаются в груди эхом.              Но тишина длится недолго — в дверь барабанят. Сначала неуверенно, затем настойчивее, громче, кто-то дёргает ручку.              — Занято! — рявкает Чонгук, упираясь руками в умывальники по обе стороны от Чимина, загораживая его собой, будто защищая от всего мира.              Голоса затихают, затем раздаётся недовольное бормотание, кто-то громко спрашивает, где туалет, и альфа понимает: эта комната единственная на этаже. Долго им не продержаться.              — Ты мне доверяешь? — тихо спрашивает он, упираясь лбом в лоб Чимина, глядя в его расширенные зрачки.              — Конечно, нет, — отвечает слишком резко, чтобы быть убедительным; пальцы мёртвой хваткой вцепляются в чужие плечи, умоляя не оставлять одного, что бы это ни значило.              Но Чонгук отпускает Чимина, отступает и подходит к узкому стрельчатому окну. Рывок — старая створка со скрипом подаётся, впуская свежий осенний воздух, пахнущий мокрой листвой и землёй. Альфа забирается на подоконник, нависая над тёмным пространством снаружи. Окно расположено на высоте чуть выше человеческого роста, приземляться неудобно, но он уже оценил траекторию, в голове чёткая картина. За его спиной слышится шорох и испуганный шёпот Чимина:              — Что ты творишь?              — А ты хочешь, чтобы весь университет узнал, что мы трахались в туалете на балу?              — Мы не трахались! — голос Чимина взлетает на полтона, в нём слышится оскорблённая гордость и лёгкая паника. Он свешивает ноги с мраморной столешницы, поправляет полы мантии, но так и не решается сдвинуться с места.              — Но собирались, — Чонгук смотрит на него через плечо и усмехается.              Омега открывает рот, чтобы осадить наглого альфу, но дверь снова сотрясается от ударов, и он дёргается от резкого звука. Обернувшись, видит, что подоконник пуст — Чонгук уже исчез в ночной темноте, а его голос доносится снизу:              — Не бойся, я тебя поймаю.              Чимин колеблется секунду, стискивает зубы, всё же подходит к окну, перекидывает длинные полы мантии через плечо и, ухватившись за раму, забирается наверх. Ветер путает синие волосы, шлейф пояса цепляется за ручку, но он не останавливается, зная, что Чонгук уже внизу, готовый подхватить.              Руки альфы встречают его — касаются щиколоток, помогая найти опору, скользят выше по ногам и останавливаются на бёдрах, когда омега оказывается прижатым к тёплому, сильному телу. Чонгук притягивает ближе, не давая отстраниться, и делает осторожный шаг вперёд, к стене под карнизом балкона, где их не достанет свет из окон.              — Так на чём мы остановились? — он всё ещё держит омегу, обвившего ногами его торс, на весу. И не собирается отпускать, даже если мир рухнет.              От этой силы пополам с нежностью у Чимина перехватывает дыхание. Привычной злости нет, колючей защиты — тоже. Все выдуманные крепости рухнули где-то между первым поцелуем и этим безумным падением в ночь.              — Ненормальный.              Чонгук улыбается широкой, искренней улыбкой — это слово согревает его больше, чем любое «я тебя тоже» или «я скучал». Он снова припадает к припухшим губам Чимина, вырывая стон, который тот больше не сдерживает.              Напряжение между ними растёт, превращая томительное ожидание в почти болезненное. Они оба на грани, и, кажется, ничто не способно их остановить. Но Чимин, даже сквозь туман возбуждения, когда пульс уже стучит в висках, а внизу живота всё сжимается в тугой узел, всё ещё хочет, чтобы их первый раз не был таким грубым и поспешным, прямо у стены, под открытым небом, с риском быть застигнутыми кем угодно. Поэтому он прикладывает усилие, заставляя себя оторваться от Чонгука.              — Где твоя машина?              Чонгук не слушает, тянется за поцелуем, но Чимин отворачивается, и тот скользит губами по его скуле, оставляя влажный след на разгорячённой коже.              — Чонгук, — с нажимом произносит он. — Мы не будем делать этого здесь. Нас могут увидеть. Или услышать.              Альфа издаёт низкий гортанный звук — не то рык разочарования, не то стон отчаяния — и утыкается лбом в плечо Чимина, силясь побороть желание наплевать на всё и сделать по-своему. Его пальцы судорожно сжимаются на бёдрах омеги — наверняка останутся синяки, — но он заставляет себя поднять голову, оглядывает ряды машин и находит свой гелентваген у края парковки, возле старого дуба. Игнорируя слабый писк протеста и даже не думая отпускать, Чонгук бесшумно, как хищник, привыкший оставаться незамеченным, крадётся вдоль стены коттеджа, держась в тени, где низко свисают ветки плюща и свет из окон почти не проникает.              Оказавшись возле машины, прислоняет Чимина спиной к водительской двери, заставляя ощутить себя загнанным в угол: маленький кролик, на чьей шее сомкнулась волчья пасть.              — Достань ключи из моего нагрудного кармана.              Чимин смотрит на него, как на сумасшедшего.              — Ты серьёзно? — упираясь в твёрдую грудь. — Отпусти меня и сам открой свой долбаный катафалк.              — Не буду, — отвечает Чонгук так невозмутимо, что Чимин готов его придушить. — У меня руки заняты, а у тебя свободные. Так что давай, не тяни.              С проклятием, сорвавшимся с губ, Чимин запускает руку в карман пиджака, натыкается на ключи, сжимает и вытаскивает.              — Надеюсь, ты доволен, — цедит, демонстративно поднимая ключи на уровне глаз.              Чонгук усмехается и подаётся вперёд.              — Безумно, — шепчет он, касаясь губами уголка губ, прежде чем Чимин нажимает на кнопку брелока.              Замки щёлкают, фары моргают во тьме. Чонгук медленно открывает заднюю дверь и осторожно укладывает свою ношу на сиденье, сам нависая сверху, опираясь одной рукой о дверной проём, другой — о подголовник. В салоне пахнет кожей, дорогим деревом и всё тем же сандалом, от которого у Чимина уже кружится голова. Синие волосы разметались по чёрной обивке; мантия приоткрылась, обнажая ключицы, что так и манят коснуться их губами, и Чонгук больше не намерен сдерживать свои желания. Он забирается внутрь, дверь с мягким хлопком закрывается за ними, отрезая внешний мир, и в полумраке салона остаются только звуки их дыхания. Касается губами тонкой кожи, проводит по ней языком, и тело под ним вздрагивает, выгибаясь навстречу. Чимин притягивает его за волосы ближе, не давая отстраниться, а второй рукой уже нащупывает пуговицы пиджака и начинает нетерпеливо расстёгивать их одну за другой. Чонгук помогает, стягивая пиджак и бросая куда-то на переднее сиденье, следом летит жилет, и вот уже руки Чимина добираются до рубашки. Расстёгивают её наощупь, но когда доходят до последней пуговицы, та с сухим треском отрывается и, звякнув, укатывается куда-то под сиденье. Чимин на секунду замирает, глядя на затуманенные возбуждением глаза Чонгука, но альфа не замечает этой мелочи. Его внимание целиком сосредоточено на застёжках мантии — на тех изящных цепях, что так красиво переплетаются на ключицах. Он возится с ними, путается в тонких звеньях, рычит, раздражённо дёргая металл с такой силой, что Чимин опасается, как бы он не порвал дорогую ткань. Пальцы Чонгука скользкие от пота, и он злится на собственную неуклюжесть, на то, как сильно дрожат руки.              — Дай сюда, я сам, — и одним лёгким движением расстёгивает замок.              Цепочки с тихим звоном падают на пол, а мантия распахивается, открывая чёрный облегающий костюм, который сидит на омеге как вторая кожа, обрисовывая каждый изгиб. Чонгук проводит ладонью по животу и спускается до самого паха, где ткань натягивается, выдавая сильное возбуждение, и где отчётливо ощущается влажное пятно, проступившее на промежности. С поясом он разбирается уже куда быстрее — перекручивает, чтобы шлейф оказался сбоку, но натыкается на очередное препятствие: костюм цельный, сшитый плотно, и снять его без посторонней помощи будет непросто.              — Блять, — ругается себе под нос, и в голосе звучит такое отчаяние, что Чимин едва сдерживает смех. — Мы потратим целую вечность, пока я тебя раздену.              В тот вечер, когда выбирал наряд на бал, он никак не мог представить, что однажды этот самый костюм станет причиной того, что даже такой неукротимый альфа, как Чонгук, окажется в тупике. Если бы не собственное желание, давящее на мозги, омега мог бы вечность наблюдать за его озадаченным выражением лица и потешаться.              — Тебе повезло, что у тебя есть я, — он привстаёт на колени, оказываясь немного выше, и тогда Чонгук замечает длинную молнию-невидимку от середины живота до самого копчика. Чимин запросто нащупывает бегунок, медленно, дразняще, тянет его вниз. Ткань расходится, и под ней ни единой линии белья — он абсолютно гол под этим проклятым костюмом.              Твою ж мать.              Чонгук нервно сглатывает, буквально проталкивает вставший поперёк горла ком, пока ведёт руками по открывшейся коже, проводит по головке члена, размазывая выступившую смазку. Чимин вздрагивает, и на его губах появляется довольная улыбка.              — Я специально купил этот костюм на прошлой неделе, — мурлычет он на ухо, горячим дыханием касается кожи и кусает, втягивая мочку в горячий рот.              Чонгук издаёт низкий смешок, спускается в ложбинку между ягодиц — тело Чимина мгновенно откликается на прикосновение, подаётся навстречу, требуя продолжения. Он безбожно течёт, чуть ли не скулит, когда в него проникают сразу два пальца почти на всю длину. Голова откидывается назад, ударяясь о подголовник, а рука соскальзывает по стеклу, оставляя мокрый след, и находит опору на плече Чонгука.              — У… у тебя есть презервативы? — выдыхает он, срываясь на сиплый полустон, когда пальцы внутри него сгибаются, нащупывая ту самую точку, от которой темнеет в глазах.              — В бардачке, — отвечает Чонгук, не прекращая стимуляции. — Но можем и без.              — Оставь свои влажные мечты ощенить меня при себе, — фыркает Чимин, отталкиваясь от его плеч, и разворачивается. Упирается ладонью на подлокотник и тянется вперёд, пролезая в узкий проём между сиденьями. Ткань костюма натягивается на бёдрах, сковывает движения, и он слышит, как Чонгук довольно выдыхает ему в спину — явно наслаждается зрелищем. И не просто смотрит, а сминает мягкие половинки, разводя в стороны, любуется, как какой-то чокнутый фетишист. Чимин застывает, обернувшись через плечо с горящим взглядом.              — И чем ты мне помогаешь, держа за задницу? — шипит он, но срывается на выдохе, потому что Чонгук снова проникает внутрь, растягивая его, дразня.              — Думаю, я отлично помогаю, — усмехается тот, добавляя третий палец. — Сосредоточься на деле.              Чимин закусывает нижнюю губу, сдерживая крик, и выдыхает сквозь стиснутые зубы. Через лобовое стекло видит, как вдалеке мелькают фигуры студентов, пока он тут пытается держать лицо, когда с ним вытворяют подобные вещи.              Бардачок не поддаётся с первого раза, заедает. Чимин дёргает ручку с такой злостью, что пластик скрипит. Внутри — куча хлама: бумажки, какие-то фантики, зажигалки, и он уже готов зарычать от раздражения, когда наконец натыкается на коробочку.              — Нашёл? — голос Чонгука звучит прямо у его поясницы, слишком довольный.              — Отвали, ах!              Чонгук намеренно резко вгоняет пальцы по самые косточки в отместку за дерзость, и Чимина выгибает. Он наотмашь бьёт альфу по руке, пытаясь развернуться обратно, но в тесном салоне это оказывается целым квестом: локти упираются в подголовники, колени елозят по коже сиденья, а смазка на бёдрах начинает остывать, становясь липкой и неприятной. Наконец вывернувшись, Чимин садится на чужие колени, впивается взглядом в улыбающегося альфу, который даже не думает убирать руки с его талии.              — Ты невыносим.              — А ты прекрасен, когда злишься.              Чимин лишь закатывает глаза, хватает зубами кончик блистера, рвёт упаковку. Сам натягивает презерватив на член Чонгука — тот уже полностью твёрдый, пульсирующий под его ладонью, — и направляет головку ко входу. Медленно опускается вниз, до самого основания. Ощущение заполненности накрывает его — немного больно, но он даёт себе время привыкнуть к тому, как растягиваются стенки.              — Такой самостоятельный, мне нравится.              — Просто заткнись и поцелуй уже меня, — Чимин выплёвывает эти слова почти с вызовом, и Чонгук резко притягивает к себе за затылок, пальцы вплетаются в синие волосы, натягивают их так сильно, что Чимин вскрикивает в его рот. И в этом поцелуе всё нетерпение и пугающая одержимость этим омегой.              Чимин плавно раскачивается, выпуская член наполовину и снова опускаясь до упора, но Чонгук быстро теряет терпение. Придерживая за бёдра, задаёт быстрый ритм, срываясь на грубые, рваные толчки, вбиваясь так глубоко, что Чимин больно кусает его за нижнюю губу — на языке появляется металлический привкус крови. Звуки шлепков кожи о кожу разносятся по салону, каждое новое проникновение отдаётся горячей волной, пронизывает до костей, неумолимо приближая к черте. Контроль ускользает, движения становятся отрывистыми, дыхание сбивается к чёрту, а от запаха их смешанных феромонов можно запросто задохнуться. Чонгук и сам на пределе, тело натянуто, как струна, пульсирует в такт их бешеному ритму, но он внезапно замедляется, на что Чимин недовольно хмурит брови.              — Если ты сейчас не остановишься, я не смогу контролировать узел, — выдыхает он, прижавшись лбом к виску омеги, сжимающегося на нём. — Ты будешь моим надолго. На час, может, больше. Ты готов к этому?              Облизав пересохшие губы, Чимин коротко кивает, в глазах плещется что-то дикое, необузданное. Не давая Чонгуку ни секунды на раздумья, он опускается самостоятельно, позволяя члену входить в себя не спеша, по сантиметру, ощущая, как мышцы раскрываются, принимают горячую плоть, как она заполняет его до краёв. У входа уже начинает набухать узел — от этого распирающего, почти болезненного давления из груди Чимина вырывается стон, не просто громкий, а какой-то сорванный, истеричный, будто он одновременно умирает и рождается заново. Губы Чонгука находят его, Чимин зажмуривается до побелевших пятен перед глазами, чтобы заглушить собственную панику, не дать себе передумать, испугавшись всепоглощающего желания.              Ещё один толчок — и узел входит полностью, запирая их вместе. Чимин всхлипывает в поцелуй и на несколько секунд выпадает из реальности. Приходит в себя уже прижатым к тёплой груди, уткнувшись носом в изгиб шеи. Вдыхает запах, который теперь будет преследовать его везде, и не хочет поднимать голову. Знает, что если встретится с Чонгуком взглядом, то уже не сможет сделать вид, что это был обычный секс. Завтра он будет ненавидеть себя за слабость. За то, как легко позволил себя сломать. Но Чонгук… Чонгука он уже не сможет ненавидеть. И когда тот открывает рот, чтобы что-то сказать, Чимин прикладывает палец к его губам.              — Не порти момент.              Потому что боится услышать то, что разрушит его окончательно. Молчание — единственная роскошь, которую он может сейчас себе позволить. Чонгук обнимает его, нежно целует в макушку. Чимину больно от мысли, что это всё окажется иллюзией, что утром он проснётся один в своей постели и всё, что у него останется — воспоминания и запах сандала, который выветрится с заходом солнца. Но в этом и кроется самое страшное: даже если Чонгук исчезнет, Чимин уже не сможет вытравить его из своей головы. Обратной дороги нет…       

      … когда жизнь разделилась на «до» и «после».

      

* * *

             В коттедж они возвращаются по отдельности. Чимин задерживается в той самой туалетной комнате, куда они ворвались несколькими часами ранее. Стоит перед зеркалом, поправляет влажные волосы, заправляя выбившиеся пряди за уши, стирает размазавшуюся тушь с нижнего века влажной салфеткой. Он смотрит на отражение и не узнаёт себя — растерянного, сбитого с толку, с горящими щеками и припухшими, прикушенными губами, на которых ещё теплится след от поцелуев. Ему требуется больше времени, чтобы собраться, прежде чем он натягивает маску привычного равнодушия, пряча под ней всё, что произошло в тёмном салоне. Выходит в коридор, оставляя позади последние часы и свои спутанные, ещё не остывшие чувства.              В главном зале музыка уже звучит иначе — медленнее, торжественнее, свет приглушён, а все взгляды устремлены на сцену, куда в этот момент поднимается Чонгук. Чёрт возьми, как же ему идёт костюм. Вся та небрежная, дикая красота, которую Чимин привык видеть в нём, теперь обрамлена безупречным кроем, и от этого альфа кажется ещё более притягательным. Широкие плечи, обтянутые тканью пиджака, линия челюсти, подсвеченная софитами, — по телу Чимина разливается новая волна возбуждения, совершенно неуместная сейчас, но от этого не менее острая. Он заворожённо смотрит, как Чонгук поднимается по ступеням, как свет падает на его лицо, и перестаёт замечать всё вокруг.              Но затем до него доходит смысл происходящего. Ведущий объявляет имя короля осеннего бала, и сердце Чимина на мгновение останавливается, чтобы тут же забиться с удвоенной силой. Корону — золотую, переливающуюся в свете софитов, — надевают на голову Чонгука. Мир под ногами Чимина начинает рушиться, внутри него всё трещит по швам, ломается, а в груди разрастается что-то холодное, липкое, омерзительное. Предательство? Неужели это был план? Трахнуть его, а затем унизить при всех? Показать, что он — всего лишь игрушка, которую можно использовать и выбросить, как ненужную вещь? Глаза тут же застилает пелена, Чимин сжимает кулаки так сильно, что ногти впиваются в ладони, оставляя болезненные полумесяцы.              На сцене Чонгук берёт микрофон, и его голос разносится по залу, но Чимин настолько поглощён своей внутренней бурей, что не разбирает слов, пока они не достигают его сознания, прорезаясь сквозь гул крови в ушах.              — Пусть остальные отдали свои голоса за меня, — Чонгук обводит взглядом зал, — но мой собственный голос принадлежит одному особенному омеге.              Он замолкает, оглядываясь по сторонам, глаза мечутся в поисках синих волос, чёрной мантии, того единственного лица, которое он хочет видеть. Но не находит. Пауза затягивается на томительные секунды, и Чонгук усмехается непринуждённо, словно это часть его номера, хотя на лице мелькает тень разочарования.              — Похоже, тот, кому я хотел её отдать, решил не дожидаться финала, — он поворачивается к преподавателю английского — тому самому омеге, который минуту назад возложил на его голову корону. — В таком случае, я отдаю свой голос и этот букет вам. Спасибо, что украсили этот вечер, — протягивает цветы с улыбкой.              Зал взрывается смехом и аплодисментами, а Чимин стоит, вцепившись в край ближайшего столика, и всё, что он пережил за эти часы — близость, доверие, ту странную, хрупкую нежность, что свернулась в его груди, — в одно мгновение превращается в пепел. Каждое слово Чонгука со сцены режет изнутри острее ножа. Он не может больше оставаться здесь — ни секунды. Не отдавая себе отчёта, куда идёт, резко разворачивается и направляется к бару, хватает первую попавшуюся бутылку — джин, — сжимает её горлышко с такой силой, что костяшки пальцев белеют, а в ушах шумит. За спиной раздаётся встревоженный оклик Тэхёна, но Чимин игнорирует его, растворяясь в полумраке, где нет этого чёртова бала и улыбающегося Чонгука в короне. Только ветер и голоса из распахнутых окон, доносящиеся откуда-то издалека. Едва переступив порог парадного входа, запрокидывает голову и делает глоток прямо из горлышка — джин обжигает горло, но не заглушает то, что разрывает изнутри. Ещё один, и ещё — алкоголь растекается по телу, смешиваясь с лекарством, которое он принял перед балом. Врач предупреждал: нельзя мешать препарат со спиртным. Чимину всё равно. Единственное, чего он хочет сейчас, — забыться, хотя бы на несколько минут. Голова тяжелеет, очертания расплываются, и он почти не чувствует холода, прислонившись плечом к шершавой стене.              Чонгук находит его спустя полчаса на заднем дворе у чёрного входа, зажатым в угол каким-то старшекурсником. С наглой ухмылкой парень склонился над ним, касается губами шеи, нашептывая что-то грязное. Чимин не сопротивляется, смотрит мимо него и кажется совершенно отстранённым. Волк реагирует быстрее самого Чонгука: радужки вспыхивают красным, ревность смешивается с животной злостью. Альфа отлетает в сторону, не успев опомниться, а Чонгук уже заслонил собой Чимина, глухо рыча и скалясь на чужака. Испугавшись нечеловеческого рычания, незнакомец быстро ретируется, не желая связываться с разъярённым «королём» бала. Тогда Чонгук хватает Чимина за плечи, встряхивает, пытаясь привести в чувство, но никакой реакции не следует. Сжав зубы, чтобы не сорваться, заворачивает омегу в его же мантию, как в кокон, и подхватывает на руки. Чимин обмякает в чужих объятиях, закрывает глаза, не издав ни звука, и это пугает Чонгука сильнее, чем если бы омега стал кричать и вырываться. Опоздай он хоть на пять минут, тот альфа… даже представлять не хочет.              Недалеко от входа Чимина выворачивает наизнанку прямо в клумбу. Чонгук придерживает, гладит по спине круговыми движениями, приподнимает полы мантии, чтобы те не мешались. Чимин хрипит между спазмами, вцепившись в бортик, тело содрогается от каждого толчка. Когда рвота стихает, Чонгук не двигается ещё несколько секунд, давая перевести дух, наблюдает, как поднимается и опускается спина. Затем осторожно подхватывает безвольное тело, перекидывает руку Чимина себе на шею и ведёт к машине, останавливаясь через каждые три шага и поправляя сползающую мантию, попутно заглядывая в лицо, проверяя, не отключился ли. Уложив на заднее сиденье, придерживает голову, чтобы та не стукнулась о дверной проём, и уже хочет выдохнуть, но Чимин вдруг бормочет про сумочку. Чонгук зажмуривается, выругивается вполголоса, захлопывает дверь и идёт искать Тэхёна. Внутри гудит музыка, мелькают пьяные лица, кто-то задевает плечом — Чонгук проталкивается сквозь толпу, оглядывается, но Тэхёна нигде нет. К моменту возвращения Чимин уже спит, провалившись в беспамятство, лицо бледное, ресницы слиплись от слёз и пота. Чонгук стоит у приоткрытой двери, рассматривает его, потом тихо прикрывает, садится за руль и ногой нащупывает под сиденьем сумочку, подняв которую, замечает выпавший блистер с таблетками. Сжав руль одной рукой, он смотрит в зеркало заднего вида на спящего Чимина и, не выдержав, замахивается сумочкой, но в итоге отшвыривает на соседнее сидение.              — Как можно быть таким безрассудным? — шипит в тишину салона, не ожидая ответа. Заводит двигатель и увозит их прочь от этого вечера, что начался так хорошо, а превратился в настоящий кошмар.              Дома, едва переступив порог, он снова помогает Чимину опорожнить желудок, а затем сразу заводит его в душ — прямо в одежде, под холодную воду. Прижимаясь лбом к кафелю, Чимин тяжело дышит; бессильно скользит по мокрой плитке, тщетно пытаясь за что-то ухватиться. Чонгук выжидает, пока тот немного придёт в себя, и только потом стягивает с него промокший боди с глухим чавкающим звуком. Чимин не сопротивляется, позволяя обращаться с собой как с куклой: стоит неподвижно, пока Чонгук, уже сам в насквозь промокших штанах и рубашке, намыливает ему голову. Пальцы путаются в волосах, мягко массируют затылок, и сквозь шум воды пробивается низкое урчание, похожее на мурлыканье. Прикрыв глаза, Чимин чувствует, как уголки губ чуть заметно дёргаются; он и сам не понимает, почему ему хорошо, хотя всё вокруг — вода, холод, усталость, мокрая одежда на полу — говорит об обратном. Таким податливым, ласковым, почти ручным Чонгук видит омегу впервые — у него лицо вот-вот треснет от умиления. Но синяя краска с волос течёт по шее, по плечам, растекается по ключицам и груди причудливыми узорами, и Чонгук запрокидывает голову со смехом, потому что в этом абсурде, в этом мокром разноцветном хаосе, есть что-то настоящее.              То, что Чонгук чувствует к Чимину, и есть то самое — по-настоящему.              — Ты сейчас похож на аватара, — говорит он, подавая полотенце.              Взглянув на себя в зеркало, Чимин даже в своём состоянии находит силы для язвительного: «Очень смешно», — и кутается в махровую ткань. Чонгук протягивает ему свою одежду: мягкие спортивные штаны и старую футболку, слишком большую для Чимина, но тёплую, с запахом сандала. Ткань мягкая, приятно облегает тело, пока омега незаметно вдыхает успокаивающий феромон альфы, и тепло медленно возвращается в онемевшее тело. Пошатываясь, он выходит из ванной, падает на кровать, и едва голова касается подушки — сон приходит мгновенно, забирая в чёрную пустоту без сновидений.              Чонгук ложится рядом, обнимает. Чимин интуитивно прижимается ближе, уткнувшись носом в в ложбинку под челюстью.              — Мой опальный король, — целует в лоб и закрывает глаза, усыпая под мерное дыхание маленького бесёнка в своих объятиях.              Рассвет разгорается за окном, пробивается сквозь шторы, ложась бледной полосой на смятую простыню, на спутанные синие волосы, на приоткрытые губы, всё ещё припухшие от поцелуев. Чонгук смотрит на лицо Чимина, беззащитное в спокойствии, чужое и одновременно самое родное из всего, что он знал, — и понимает: эта ночь не была ошибкой. Она была неизбежностью. Тем, что должно было случиться, чтобы они оба перестали бежать.              Неизвестно, что их ждёт дальше, но сейчас, прижимая к себе Чимина, Чонгук позволяет себе верить, что они справятся. И когда Чимин, всё ещё во сне, едва заметно улыбается и неосознанно кладёт ладонь на левую грудь Чонгука, альфа улыбается в ответ, оставляя ещё один невесомый поцелуй на макушке своего омеги.       

* * *

             Утром Чимин выбирается из спальни, кривясь от жуткой головной боли и потирая глаза, безуспешно пытаясь вспомнить, где он находится. Сонный, взлохмаченный, в чужой футболке, которая болтается на нем, как платье, он выходит в коридор и тут же натыкается на Юнги. Тот стоит на пороге кухни с чашкой кофе — судя по всему, налил себе сам, — и смотрит так, будто перед ним привидение. Чимин испуганно взвизгивает и пулей скрывается в ванной, с грохотом захлопывая дверь.              Чонгук, услышав шум, выходит из спальни потягиваясь и встречается с хитрой усмешкой брата, устроившегося на его кухне как у себя дома.              — Ну и кто это у нас тут шляется по твоей квартире? — Юнги отпивает кофе, не сводя с Чонгука насмешливого взгляда. — Я, конечно, не осуждаю, но трахать Смурфа в собственном доме — это новый уровень твоего безумия.              — Не называй его так, — Чонгук забирает у него чашку и ставит на стол. — И какого чёрта ты вламываешься без предупреждения?              — Ой, да ладно, — отмахивается, игнорируя угрозу. — Я просто хотел убедиться, что ты жив. Но, вижу, зря переживал. Что, от ненависти до любви один узел? — он кивает на блеклые следы засосов у Чонгука на ключицах.              — Вали уже, — младший подталкивает брата к выходу.              — Ну-ну, — Юнги усмехается, но позволяет себя выпроводить. — Только не забудь про баскетбол сегодня. Дай знать, когда можно будет зайти без риска застать нечто травмирующее.              — Я сменю пароль на замке! — бросает Чонгук уже в закрывающуюся дверь.              С лестничной площадки слышится приглушённый смех Юнги, затем звук удаляющихся шагов. Чонгук выдыхает, поворачивается к ванной и стучит костяшками:              — Всё, он ушёл. Можешь выходить.              Дверь приоткрывается на щелочку, Чимин выглядывает, настороженно оглядывая пространство. Убедившись, что Юнги действительно нет, он выходит — и Чонгук, едва взглянув на него, не сдерживает смеха. На шее всё ещё остались синие разводы от краски, которая потекла под душем. Они тянутся вдоль ключиц, исчезая за воротом футболки, оставляя за собой причудливые, похожие на акварельные мазки следы.              — Прекрати ржать, мудак, — Чимин замахивается, но Чонгук, перехватывая его руки, прижимая так, что Чимин оказывается запертым в его объятиях.              — Всё-всё, — смеётся, целуя омегу в нос. — Пойдём, я приготовлю тебе завтрак, Ваше синее Величество.              Чимин что-то недовольно бурчит в ответ, но не предпринимает попыток вырваться. За прошедшие сутки он уже уяснил, что с этим здоровяком ему не справиться никогда в жизни — ни криками, ни угрозами физической расправы. Чонгук отпускает его, и они проходят на кухню, где альфа начинает возиться с плитой, пока Чимин садится за стол, кутаясь в его футболку. Утро проходит в лёгкой бытовой суете: шипение яичницы на сковороде, стук кружек, молчание, которое не тяготит. Оно кажется естественным продолжением той близости, что случилась ночью. Никто из них не решается заговорить о том, что было в машине и как это изменило всё. Чонгук знает: разговор неизбежен, но откладывает его, наслаждаясь этим странным спокойствием.              Он наливает себе кофе, садится напротив, собираясь начать, но Чимин, до этого бесцельно листавший телефон, внезапно меняется в лице. Брови сходятся, губы сжимаются, и он откладывает телефон на стол так, будто тот обжёг пальцы.              — Что там? — Чонгук наклоняется, заглядывая в экран.              Сплетник, мать его.              «Вот и закончилось правление нашего «короля» прошлого года. На его место пришёл более достойный. Как иронично, что тот, кого он пытался очернить, в итоге отнял у него всё».              Внизу — прикреплённое фото с осеннего бала: Чонгук в короне, улыбающийся, и преподаватель английского рядом. Комментариев уже сотни, и тон большинства из них не оставляет сомнений: Чимина снова публично втаптывают в грязь.              — Я могу помочь заткнуть им рты, — твёрдо произносит Чонгук, глядя на него в упор.              Чимин поднимает на альфу усталый взгляд, в котором читается откровенный скепсис по отношению к сказанному.              — И как же?              — Будем встречаться.              — Ты что, когда с кровати вставал, головой об тумбочку приложился? Мы буквально друг друга ненавидели, — сам не замечает, как говорит уже в прошедшем времени. — Ты специально бесил меня на каждом шагу. Я желал тебе сдохнуть, и ты это знаешь. А теперь предлагаешь мне… что?              — Фальшивые отношения, — Чонгук пожимает плечами. — Ты притворяешься, что я тебе не безразличен, я делаю вид, что ты — свет в моём окне. Выкладываем пару фото, целуемся на камеру, и Сплетник захлебнётся от собственной желчи.              — Зачем тебе это? — Чимин прищуривается.              — Считай, что я благородный…              — Олень?              — Я хотел сказать «принц», — усмехается Чонгук. — Но твой вариант тоже подходит. Просто… — он замолкает на мгновение. — Ты не заслуживаешь всего этого. Даже если ты меня бесишь.              Чимин с подозрением изучает его лицо.              — Если это снова очередная игра…              — Нет, — коротко, но достаточно убедительно, чтобы отсечь последующие возражения.              Он поднимается из-за стола, находит на краю дивана корону, которую даже не помнит, как и зачем прихватил с собой прошлой ночью. Золотая, переливающаяся, она выглядит так нелепо в свете утреннего солнца. Повертев её в руке, Чонгук поворачивается к Чимину и протягивает руку ладонью вверх, подзывая к себе. Тот не спешит сдвинуться с места, по лицу видно, что нет в нём и капли доверия к происходящему. В итоге Чонгук подходит сам, осторожно надевает корону на его голову — та чуть велика, сползает на лоб, касаясь синих прядей. Затем он отходит к дивану, садится, откидываясь на спинку, а Чимин так и стоит, не зная, что делать дальше.              — Иди сюда, — зовёт его Чонгук.              Когда омега всё же подходит и садится рядом, не спрашивая, альфа тянет его на себя, усаживая верхом на бёдра, лицом к себе.              — С этого ракурса будет лучше, — говорит он с хитрой ухмылкой, держа Чимина за талию, чтобы не сполз. — И намного интереснее.              Некоторое время они просто смотрят друг на друга — Чимин сверху вниз, Чонгук снизу вверх, — и в этом взгляде столько всего, что они оба не готовы произнести вслух. Чимин первым отводит глаза, берёт телефон, поднимает, наводит фокус. Но в тот миг, когда его палец касается кнопки по центру, Чонгук подаётся вперёд и касается губами его шеи. Чимин замирает, рот приоткрывается, глаза чуть расширяются — в кадре теперь не натянутая улыбка, а живое лицо: смесь удивления, тепла и той хрупкой беззащитности, которую он ни за что не показал бы камере. Щелчок запечатлевает этот миг, и он совсем не похож на все те идеальные картинки парочек из Pinterest. В нём нет ни капли наигранности, а лишь искренние эмоции.              — Мог бы предупредить, — выдавливает из себя внезапно осипшим голосом Чимин, поспешно слезая с чужих колен.              — Тогда бы не получилось так естественно, — Чонгук забирает телефон и открывает снимок. Увидев собственное выражение, Чимин вспыхивает так, что даже кончики ушей становятся красными, а щёки предательски покрываются румянцем.              Очевидно довольный реакцией, Чонгук заходит в Instagram. Сперва в настройках приватности меняет статус профиля на публичный, следом загружает фото с лаконичной подписью «король моего сердца» и отправляет, не давая себе времени передумать.              Чимин с интересом наблюдает за действиями альфы, и на лице появляется едва заметная улыбка.              — Ничего себе, в твоей пещере провели интернет? Кто научил неандертальца пользоваться соцсетями?              Чонгук усмехается, пряча телефон в карман домашних шорт, и снова смотрит на Чимина в упор, от чего тот заметно смущается, отворачиваясь.              — Считай, что я эволюционировал. Ради тебя, между прочим. Оцени усилия.              — Эволюционировал, значит, — фыркает. — Прямо дарвиновский отбор в действии.              Ничего не говоря, Чонгук протягивает руку, поправляет корону, съехавшую набок, кончиками пальцев задевая волосы. Чимин напрягается от внезапного прикосновения, но не отстраняется.              — Пойдём, — Чонгук убирает руку от лица и переплетает их пальцы, поднимаясь и утягивая омегу за собой. — Я всё ещё должен тебе завтрак.              Они проходят на кухню, и Чимин садится за стол. Футболка Чонгука болтается на нём, сползает с плеча, и он поправляет её, не переставая тайно наслаждаться тем, как запах сандала окутывает его, дразнит рецепторы, заставляя вдыхать беспрестанно. Корона тихо звякает, коснувшись края стола. Взгляд задерживается на бесполезном куске металла, покрашенного под золото, и к горлу поднимается очередной приступ тошноты. Ещё вчера Чимин готов был пойти по головам ради короны — доказать всем, что он король, убедить себя, что он чего-то стоит. А теперь смотрит на неё и чувствует только раздражение от напоминания о том, как глупо бежал за тем, что на самом деле ничего не значило. Он отворачивается, берёт в руки кружку с соком и делает глоток. Вкус такой же, как всегда, но теперь тёрпкость апельсина кажется более выразительной. Чимин с усилием проглатывает, будто это поможет затолкать обратно все его чувства, пока Чонгуку возится у плиты — спиной к нему, в простой футболке, с растрёпанными волосами. Такой домашний что сводит конечности от желания подойти, обнять, прижаться всем телом к широкой спине. Как по щелчку в голове всплывают моменты в душе, когда альфа заботился о нём, касался ласково, без намёка на похоть, что от одних лишь воспоминаний хочется завыть вслух. Неужели это и есть настоящий Чонгук?              Фальшивые отношения. Чимин только сейчас постепенно начинает осознавать масштаб катастрофы, которой непременно обернётся их притворство с недоотношениями. Сначала недопарни, потом недобывшие. Ещё и так легко согласился. Вместо того, чтобы послать Чонгука в самое далёкое из возможных интимных пеших путешествий, сидит на его кухне, в его футболке, пьёт этот долбаный сок из его кружки и уговаривает самого себя, что это просто неудачная шутка.              Да нет, не просто, Пак Чимин. Ты крупно вляпался.       

* * *

             В понедельник утром Чонгук приезжает за ним к дому. Адрес он узнал у Тэхёна, и тот сдал его с удивительной лёгкостью, за что Чимин потом ещё долго будет отчитывать лучшего друга. Машина стоит у тротуара, двигатель тихо урчит, из выхлопной трубы валит пар на холодном утреннем воздухе. Чимин выходит из подъезда, кутаясь в пальто, и замедляет шаг насколько это возможно.              Прошло два дня с осеннего бала. Все выходные он откровенно игнорировал альфу, отвечал односложными предложениями раз в три часа, создавая бурную видимость собственной занятости, хотя на самом деле тупо наматывал круги по квартире-студии в футболке Чонгука, которую не хотелось снимать. Он не понимает, как ему теперь себя вести, и Чонгук ничуть не облегчал задачу со своим навязчивым, раздражающим вниманием. Таким уж оно было обременительным, что стоило альфе исчезнуть вчера на весь оставшийся вечер, Чимин нервно проверял телефон каждые пять минут на предмет уведомлений от «Бесячего неандертальца».              Маленький лицемер деланно сводит брови, плюхаясь на сиденье не слишком элегантно — ветер успевает растрепать волосы, а салон встречает его теплом и запахом кофе, любезно протянутым Чонгуком.              — Я мог бы и сам добраться, — ворчит, принимая стаканчик с выражением надмерной снисходительности. Малость переигрывает.              — Мы теперь встречаемся. Будет странно, что мой омега ездит в университет на такси.              Мой омега. Всего лишь игра слов, но внутри всё сжимается от того, как легко эта фраза сорвалась с губ Чонгука. Словно он вообще ни на секунду не задумался, прежде чем произнести её.              «Возьми себя в руки, чёрт тебя подери, Пак Чимин!»              У ворот университета Чимин выпрыгивает из машины едва ли не на ходу, надеясь оторваться от «своего парня», но тот берёт его за руку, переплетает пальцы так естественно, будто делал это тысячу раз. Утренний воздух пахнет прелой листвой и сыростью, где-то рядом громко смеются студенты. Чонгук не обращает на них внимания. Касается порозовевшей щеки, наклоняется и нежно целует Чимина, придерживая за талию.              — Если ты будешь стоять столбом, пока твой альфа целует тебя, никто не поверит в наш спектакль, — шепчет у самых губ. Со стороны они выглядят как воркующая парочка.              А у Чимина в момент поцелуя целые вселенные взрываются в сознании, разрушая хрупкое равновесие, которое он держал ценой нечеловеческих усилий. На мгновение всё и вправду кажется настоящим. От того, как Чонгук, отстранившись, улыбается, очерчивая пальцем линию по скуле, в груди щемит, ведь никто и никогда не смотрел на Чимина так… с любовью? В Чонгуке точно пропадает талант гениального актёра…       

      … или всё это не игра?