Глава VIII/I
10 июля 2026 г., 19:59
Если гореть, то вместе?
Сейчас он был бы рад оказаться под шквалом искромётных фраз одного строптивого создания. Но вместо этого сидит в баре, пьёт третий виски подряд и не получает никакого удовольствия, пока остальная часть команды отмечает с размахом. Из-за их столика доносится гогот, затем звук удара — будто что-то тяжёлое грохнулось. Чонгук оборачивается — видит распластавшегося на полу квотербека, ржущего с того, как феерично он наебнулся со стула. Окинув взглядом всю компанию полудурков, альфа фыркает и отворачивается, тут же опрокидывая в себя остатки виски. Кривится от того, как обжигает горло, язык сводит от крепости — и всё. Он больше ничего не чувствует. Никакой эйфории от ударившего в голову алкоголя — одно лишь раздражение. — Я даже напиться не могу, — пустой стакан с громким стуком опускается на стойку. — Повтори. Бармен подскакивает, едва не роняя бокал, который последние пять минут натирал с особым усердием, наблюдая за хмурым альфой. Чонгук даже не смотрит в его сторону, выуживает сигареты и закуривает прямо здесь. Омега за баром морщится от едкого запаха, но молча повторяет заказ и оставляет новую порцию виски перед посетителем. Сделав глубокую затяжку, Чонгук подпирает голову рукой с сигаретой, а второй хватает стакан — уже хочет залпом выпить, но в последний момент останавливается. Смотрит на янтарную жидкость несколько секунд, усмехается самому себе и опускает обратно. Какой смысл, если чёртова регенерация работает так, что организм мигом перерабатывает алкоголь с никотином, не давая ни эффекта, ни удовольствия? Люди курят, потому что кому-то нравится; кто-то потакает своей зависимости; а Чонгуку просто время от времени надо чем-то занять руки и рот, чтобы не поехать крышей со скуки. Проклятая сущность отравляет человеческую жизнь даже в таких пустяках. Единственный, кому бы альфа простил подобное, находится далеко. Интересно, чем занят сейчас несносный омега? Наверняка лежит на своих шёлковых простынях и придумывает очередной план мести. Чонгук уже не понимает, за что они вообще «воюют», кому что хотят доказать, но от одной мысли о бестии в груди разливается странное тепло, а губы растягиваются в мягкой улыбке. Пепел тлеющей сигареты падает на стойку, рука так и остаётся прижатой к виску, а за спиной продолжают горланить сокомандники. Чонгук кривится. Он бы и секунды не думал, кого выбрать: эту орущую толпу или один вечер с бесёнком, ради которого вырвал победу из лап «Вепрей». Чимин исчез почти сразу же, а номера его телефона нет. Как-то не представилось возможности обменяться контактами, пока они обменивались кое-чем поважнее — ядом. Обижаться не в характере Чонгука, но тот случай в больнице задел его сильно. Впервые за всё время возникло желание уколоть в ответ. Не просто огрызнуться, а сделать больно — по-настоящему. Жалости к Чимину он не испытывал: болезненный вид омеги оставлял равнодушным — так Чонгук твердил себе, разыгрывая спектакль. Для этого выбрал один из самых примитивных ходов: демонстративно приударить за другим омегой. Лиам ничего не подозревал, стоял рядом, чуть ли не стелился у чужих ног, а Чонгук специально наклонился ближе, чем требовалось. Рассчитывать на ревность было глупо — откуда ей взяться? Чимин не влюблён, всем своим видом показывает, как неприятен ему альфа. И всё же в момент, когда увидел своего врага в объятиях другого, во взгляде промелькнула уязвимость. Осознание всей никчёмности затеи пришло в тот миг, когда Чонгук сорвался с места, готовый голыми руками вырвать язык каждому, кто посмел сказать что-то плохое о Чимине. Этот розововолосый демон — его, никому другому не позволит трогать. Только Чонгук имеет право бесить до трясучки и тут же бросаться на амбразуру, забыв о гордости. Потому что когда этот колючий комочек жался к груди, ища поддержки, альфа был готов на всё ради одного его взгляда. Их тянет друг к другу со страшной силой, и это уже нет смысла отрицать. Не хочется верить, что всему причина запертая внутри сущность. Чонгук думает о Чимине даже тогда, когда Каин молчит, а все попытки вести себя холодно и не замечать его обращаются полным провалом. Наивно полагать, что так он накажет заносчивого омегу: лишит внимания, раз уж в открытой войне победить не удаётся. В итоге страдает сам. Тишина в коридорах давит, в голове прокручиваются их дурацкие перебранки. Скучает? Не признался бы даже под пыткой. Но когда Чимин в очередной раз проходит мимо с каменным лицом, внутри что-то ноет. Даже сейчас, сидя на дряхлом стуле в убитом баре, снова ловит себя на мысли: всё, что ему нужно — то самое строптивое создание под боком. Чтобы фырчало, бросалось колкими словами — да хоть на голове стояло или по потолку ползало, как настоящее исчадие ада. Лишь бы рядом. Сигарета дотлевает, и Чонгук резко дёргается, ощутив жжение на коже пальцев. Обугленный фильтр падает в стакан, остаётся плавать на поверхности виски. — Да плевать, — фыркает, провожая окурок безразличным взглядом. Всё равно не собирался допивать. Несколько брошенных купюр — и он уже на улице. Рю пихает брата в бок, привлекая внимание. Кивком указывает на скрывшуюся за стеклянной дверью фигуру Чона. Кёнсу без слов понимает намёк, и оба альфы покидают бар следом. Никто не замечает их внезапное исчезновение, отдаваясь телом, душой и печенью пьяному угару на радостях. Вечерняя прохлада окутывает тело. Зябко. Внезапно разбушевавшийся ветер поднимает с земли опавшую листву и всякий мусор, маленький вихрь взмывает вверх, проносясь мимо. Чонгук жмурится, тихо матерясь, когда песчинка попадает в глаз, но не успевает потянуться рукой к лицу, как ощущает сильный толчок в спину. Отшатнувшись, разворачивается — и тут же чужой кулак бьёт по скуле, а второй попадает точно в солнечное сплетение. Хрип вырывается из груди, и Рю пользуется моментом дезориентированности противника — с размаху ударяет коленом по подбородку. Не успев сгруппироваться, Чонгук заваливается назад, ударяясь головой о мусорный бак. Острая боль простреливает в ушах, режет по нервам сильнее, чем все предыдущие удары. Руки обхватывают голову, он сгибается, пальцами тянет себя за волосы, будто это поможет унять высокочастотный писк. Не разобрать, что говорит ему Кёнсу: всё внимание сосредоточено на пульсации внутри черепной коробки. Становится так невыносимо, что, кажется, голова сейчас взорвётся и кровь хлынет из ушей — прямо как в тот раз в машине. Чонгук прислушивается, пытается уловить присутствие Каина, но понимает, что проклятый здесь не при чём. Тот сам притаился в самом отдалённом уголке сознания, жалобно скуля. Снова удар — губа лопается, рвётся в уголке, заливая рот кровью. Грубым рывком тело Чонгука валят на землю, очередной пинок приходится по рёбрам. Мерзкий писк усиливается, барабанные перепонки ноют, требуя пощады. Сердце сходит с ума, пульс взлетает, затем резко падает, становится нитевидным. Слабость разливается по телу, мышцы отказываются подчиняться. Та же сила, что мгновение назад скрутила его самого, обрушивается на братьев. Рю и Кёнсу чуть ли не выворачивает наизнанку: изо рта хлещет пена, глаза закатываются, и они оба синхронно валятся на землю рядом. Чонгук, ещё не до конца потерявший сознание, переводит взгляд в конец переулка. Смотрит на того, кто застыл под погасшим фонарём, неподвижно наблюдая, и одними окровавленными губами шепчет: — Отец. Тьма сгущается с каждым шагом Намджуна, наваливается неподъёмной тяжестью, выжимая остатки энергии. Не в силах больше сопротивляться, Чонгук закрывает глаза. Под опущенными веками вспыхивает яркое свечение древней руны. Тела двух парней без сознания вскоре обнаруживает омега, работающий в баре. Выбежав на улицу покурить, он натыкается на них, застывает на секунду, а потом, срываясь, зовёт на помощь. Кто-то из посетителей уже вызвал скорую — машина приезжает на удивление быстро. Рю и Кёнсу сразу же везут в реанимацию. Врачи подключают аппараты, ставят капельницы, проверяют рефлексы. Медбрат возится с катетером, пальцы не слушаются, а игла никак не попадает в вену. Состояние альф тяжёлое: зрачки не реагируют на свет, пульс едва уловим, давление на нуле, но жизненные показатели стабильны — настолько, что это пугает ещё больше. Такое ощущение, что их тела просто заснули, а разум находится где-то далеко. Анализы показывают лёгкую степень опьянения: пара бокалов пива, не больше. Ничего, что могло бы объяснить кому. Токсикологическая панель в остальном чиста: ни следов наркотиков, ни отравления угарным газом. МРТ не выявляет никаких повреждений мозга: активность замедлена до минимума, но патологий нет. Как и чем вызвано подобное состояние у двух абсолютно здоровых парней, да ещё и одновременно, не понимает никто. Родители уже в коридоре. Отец близнецов, Мёнсу, не находит себе места, ходит от стены к стене, каждый раз останавливаясь напротив двери реанимации, и сверлит взглядом матовое стекло. Его омега, Ёнджун, уставившись в одну точку, перебирает чётки — обычную деревяшку, которую крутит, когда нервничает. Он читает про себя молитву, постоянно сбивается из-за мельтешений мужа и начинает заново. В какой-то момент Ёнджун не выдерживает, хватает того за рукав и тянет вниз, заставляя опуститься на стул. Альфа подчиняется без сопротивления, замирая под размеренным движением ладони омеги по спине. Мёнсу — человек строгих порядков, которому раньше казались чужды страх и тревога, но сейчас, когда собственные дети балансируют на грани жизни и смерти, он горбится, роняя голову на грудь. Что-то в нём ломается, подавляет сильного альфу, оставляя после себя лишь тень былого величия. Дверь реанимации тихо отъезжает в сторону, и Мёнсу поднимает голову, возвращаясь в реальность. Хирурги выходят к ним, один сжимает в руке край маски, не зная, то ли снять, то ли оставить. — Состояние стабилизировано, — главный врач упирается взглядом в стену за спинами родителей. — Вашим сыновьям ничего не угрожает. Ёнджун выдыхает с облегчением — первый раз с момента злосчастного звонка из больницы, а вот Мёнсу наоборот, сереет ещё больше. Врач видит это и добавляет уже мягче: — Анализы чистые. Нейрохирург ничего не нашёл. Мы делаем всё возможное, но сейчас я не могу давать точных прогнозов. Организм молодой, крепкий. Будем надеяться, что парни придут в себя в ближайшие сутки. Слова звучат обнадёживающе, как и полагается в таких случаях. Но за этой выверенной интонацией — пустота. Врачу не хватает духу признаться: он понятия не имеет, из-за чего тела Рю и Кёнсу погрузились в этот противоестественный сон, лишь отдалённо напоминающий кому. Объяснения нет. Ни у анализов, ни у МРТ, ни у него самого. Впервые за долгие годы хирург, на счету которого около сотни операций, сталкивается с тем, что не укладывается в медицинскую логику, и это оставляет неприятный осадок. В карте появляется запись: «Энцефалопатия неясного генеза». Остаётся только ждать. И молиться. Но есть и тот, кто к молитвам остаётся слепо-глухим веками. Люди продолжают наивно верить, что вся их жизнь — с благословения небожителя, а не причинно-следственная связь их собственных решений. Не понимают, что глупость и самонадеянность — прямой путь к падению, если неверно оценить расстановку сил. Дело не в том, что Чонгук самостоятельно не справился бы с двумя задирами, отправив в травмпункт вслед за их предводителем стаи полоумных. Рю и Кёнсу не могли знать о существовании того, что выходит за рамки понимания простых смертных. В этом и заключалась их роковая ошибка. Незнание не освобождает от ответственности. Присутствия их у границы миров Намджун не ощущает — значит, и жалеть ведьмаку не о чем. Он не убивал, не переступал запрет. Всего лишь отразил удар, пусть и ценой бессознательного состояния двух альф. Даже если бы довёл начатое до конца, ему было бы всё равно, что сделает Всевышний. Нарушать законы равновесия не ново для маятника. Он и так существует, балансируя на грани бытия и забвения. Ни живой и ни мёртвый, Намджун — лишь сгусток энергии, паразитирующий в телах невинных, отнимающий у них не только «я», но и всё, чем они дорожили. Никогда ведьмак не понимал, почему люди так цепляются за свои примитивные человеческие чувства. И это непонимание длилось веками — пока в его жизни не появился маленький волчонок с запертой в хрупком теле душой самого проклятого Каина, из-за которого Бог и создал ведьмаков. Кто бы мог представить, что однажды один из них будет благодарить первого убийцу за то, что тот сделал его человечным. Отцом. Защитником.* * *
Намджун сидит в низком кожаном кресле в своей спальне, сгорбившись, локти на коленях, пальцы переплетены в замок. И в этой напряжённой позе нет ни капли от той надменной потусторонней сущности, лишь усталый, встревоженный родитель, который боится даже дышать громче, чтобы не потревожить покой ребёнка. В просторной комнате тихо, только потрескивают дрова в камине. На широкой кровати под тонким одеялом спит Чонгук. Ссадины на скулах и костяшках альфы уже побледнели, кровоподтёки почти сошли. Но Намджуна сейчас волнует не скорость заживления. Он смотрит на ровное дыхание Чонгука, на спокойное лицо, на то, как тот спит без сновидений, и впервые за долгое время признаётся: он боится. Боится не за баланс миров, не за нарушенные законы, а за этого одного-единственного волчонка, научившего ведьмака чувствовать. — Такой красивый, — раздаётся в его голове чужой голос. — Похож на отца. Намджун съёживается от колючих мурашек, пробежавших по позвоночнику. Переводит взгляд, наконец замечая у кровати полупрозрачную серую фигуру, склонившуюся над его сыном. Та проводит пальцами по бледному лицу Чонгука — прядки волос шевелятся, альфа хмурит брови от холодного мёртвого прикосновения. — Тебе пора возвращаться, — Намджун поднимается с кресла и протягивает руку. — Таков был уговор, — слова звучат безжалостно, и омега вздрагивает, как от удара. — Я и так позволил тебе задержаться слишком надолго в мире живых. Тебе здесь не место. «Не место рядом с моим сыном», — не договаривает он. Красивое лицо молодого мужчины искажает болезненная гримаса. Он бросает последний тоскливый взгляд на Чонгука и повинуется, крепко обхватывая запястье маятника. — Обещай, что позаботишься о нём, ведьмак. Следом очертания призрака тают вместе со слабым свечением, и Намджуна швыряет в сторону, когда душа омеги проходит сквозь него. Сколько раз он уже переживал это, а ощущение всё такое же мерзкое, как в первый. Люди называют предчувствие чего-то неминуемого шестым чувством, для маятника же это дар и проклятие в одном флаконе. Привратник в мир мёртвых безошибочно чует приближение смерти, заранее знает, какую душу нужно будет провести через границу, ещё до того, как она окажется рядом с ним. То же чувство охватило всё нутро Намджуна прошлым вечером. Сердце сжалось в одно мгновение, но не так, как обычно. Иначе. Каждый раз, когда Чонгук не отвечал на звонок, тревога усиливалась. Намджуну ничего не оставалось, кроме как прибегнуть к крайним мерам. Магия крови одна из самых сложных, а привязка к рунам делает ведьмака одновременно самым могущественным и уязвимым. Но выбора, как и времени на раздумья у него не было. Магия крови потребовала платы, и Намджун отдал её без сожаления: полоснул по ладони, давая каплям упасть на пыльный пол гостевой спальни. Воздух тут же раскололся надвое. Разрез в реальности не был дверью — он пульсировал, как свежая рана, из него тянуло могильным холодом и сыростью. Царство мёртвых встретило его тишиной, но не той, что бывает в горах на рассвете или в библиотеке, а гнетущей. Неба там не было. Вместо него — бесконечная серая взвесь, похожая на потолок, который давил на плечи, сковывал движения, заставлял сутулиться. Земля под ногами хлюпала чем-то вязким, каждое движение давалось с трудом, а звук всасывался обратно, не успевая отскочить эхом. Воздух казался густым, спрессованным — его приходилось буквально проталкивать в лёгкие, и каждый вдох отдавал горечью и пеплом. Вдали брели фигуры — безликие, серые, одинаковые души, забывшие, кем были при жизни. Они не шли — они плыли, подчиняясь невидимому течению, и ни одна из них не поднимала головы. Намджун никогда не привык бы к этому зрелищу. Каждый раз оно заставляло его сомневаться: зачем он вообще делает то, что делает? Зачем помогает живым, если в конце их всё равно ждёт подобная участь? Если они превращаются в однородную массу, бредущую в никуда, потому что даже смерть не даёт им покоя? Он отогнал мысль. Не время. Пробираясь сквозь дремучий лес Неприкаянных, Намджун шёл, ориентируясь на слабый отблеск души папы Чонгука. Нашлась она на холме, которого не было на картах царства. Отсюда открывался вид на бесконечные поля Отчаяния. Омега стоял к нему спиной, но обернулся, словно почувствовал. Лицо бледное, глаза прозрачные, сливающиеся с серостью вокруг, но в них — та самая искра, что не дала ему кануть в забвение, подобно другим. — Я знал, что ты придёшь, ведьмак, — доносится тихим шепотом, похожим на шелест сухих листьев. — Я ждал. Намджун замер. Этот голос не должен был звучать так спокойно. Там, где надежда умирает быстрее тела, где даже время застыло в агонии, нет места покою. — Ты не мог знать, — сказал он глухо. — Я сам не знал, пока не… — Пока Чонгук не нашёл своего истинного, — закончил за него омега. — Я почувствовал, ведьмак. Эта связь… она сильнее смерти. Сильнее этого места, — он обвёл рукой мрачный горизонт. — Я ждал не тебя. Я ждал этой новости. Намджуну ничего не оставалось, кроме как кивнуть. Впервые за долгие годы он не мог подобрать слов. Ведьмак, страж границы, существо, пережившее века, стоял перед призраком и чувствовал себя немощным перед роком судьбы. Потому что омега знал то, что Намджун старался избегать всё это время: связь Каина с истинным не приносит счастья — она всегда заканчивается смертью омеги, как только метка оказывается на его шее. И от этой участи не спасти ни заклинаниями, ни жертвами. — Я должен найти его, — выдавил ведьмак. Омега не спросил кого, не уточнил зачем — просто сделал шаг вперёд. Намджун на секунду задержал взгляд на его лице: черты заострились, кожа на скулах натянулась, как на старой восковой фигуре. Но в этом холодном, обескровленном облике всё ещё угадывался тот, кто когда-то держал на руках маленького Чонгука. Тот, кто отдал свою жизнь, даже не успев понять, за что. Намджун расстегнул рубашку, обнажая грудь, где под левой ключицей тускло светились руны — тонкая вязь, которую он нанёс на собственную плоть много лет назад. Коснулся их кончиками пальцев, шепча слова, что не должен слышать ни один живой. Руны вспыхнули алым, и в тот же миг воздух вокруг задрожал, истончаясь. Откуда-то из центра образовавшейся воронки хлынул серебристый свет, затягивая пространство в тугую спираль. — Возьми меня за руку, — крикнул ведьмак, когда шум ветра из мира живых оглушающим грохотом обрушился на гробовую тишину этого места. Омега доверчиво коснулся запястья Намджуна, и вместе они шагнули в мерцающий разрыв. Царство мёртвых сомкнулось за их спинами. После исчезновения призрака, в спальню возвращается та же давящая тишина, что стояла по ту сторону. Намджун выдыхает, опускаясь в кресло. Он получил ответы, которые не хотел знать. И что теперь с ними делать? Лёгкое шуршание на кровати привлекает внимание. Намджун поворачивает голову и видит, как Чонгук мечется в полусне, пальцами судорожно сжимает край простыни, дыхание учащается. Альфа приходит в себя постепенно, словно продирается сквозь густую чёрную жижу. Первым возвращается обоняние, и оно же наносит удар, стоит вдохнуть зловоние трав, от которых внутренности скручивает спазмом. Рябина. Чонгук знает этот запах — терпкий, горький, с мёртвенной сладостью. Для обычного человека он безобиден, даже целебен, но для него — отрава. Каждый вдох отдаётся жжением, в груди разгорается пожар, лёгкие сжимаются, отказываясь принимать яд. Веки тяжелеют, но он заставляет себя разлепить их. Сознание проясняется рывками, выныривая из тягучего марева. В голове пульсирует тупая боль, каждый удар сердца отдаётся в висках. Чонгук не понимает, как оказался здесь, хотя спальню отца узнаёт сразу. После тяжёлых гонов Намджун забирал его сюда, чтобы восстановить силы. Тогда тоже пахло рябиной, но сейчас гона нет, и это вызывает беспокойство. Намджун никогда прежде не использовал на нём магию, если дело не касалось Каина, и Чонгук отчётливо помнит, что в баре не ощущал никаких поползновений со стороны проклятого. А ещё он помнит безжизненные тела Рю и Кёнсу. — Зачем ты это сделал? — сглатывая вязкую слюну, спрашивает он. — Чтобы спасти тебя. — Убив других? — поворачивает голову к отцу, смотрит долго, будто видит впервые. Намджун способен на многое — Чонгук всегда это понимал. Но никогда не думал, что тот переступит черту, которую сам для себя очертил: не трогать живых, не вмешиваться, если дело не касается грани миров. А теперь перед глазами два парня без сознания, и альфе с трудом удаётся совладать с тем, как привычное понимание отцовских правил рассыпается в прах. — Они живы. Пока что, — ведьмак мрачнеет. — Но ты и сам знаешь, почему я пришёл за тобой. Губы сжимаются в тонкую линию. Чонгук отворачивается к потолку — резной дуб, тёмные трещины, и в них застревают мысли, не давая дышать. В голове всплывает образ рововолосого омеги, прильнувшего к груди под трибунами, с запахом цветочных духов, смешанным с чем-то кисло-сладким, своим. Чимин уткнулся носом ему в шею, и в тот момент не было ни ненависти, ни войны, ни Каина. Был только этот колючий, растерянный, невыносимо родной омега, которого Чонгук боялся отпустить сильнее всего на свете. — Рано или поздно Каин возьмёт своё, — продолжает Намджун, и его голос становится жёстче. — Встреча истинного с проклятой душой не сулит ничего хорошего. Ни ему. Ни тебе. Чонгук молчит, переваривая услышанное. В груди холодеет от осознания, но он заставляет себя говорить ровно: — Ты хочешь сказать, что мне нужно держаться от него подальше. — Это не просто омега, Чонгук. Он его истинная пара. Каин почует его, если уже не учуял, и тогда этот ирод не успокоится, пока не добьётся своего — не пометит омегу, — делает паузу, давая словам осесть, в надежде достучаться. — Но ты и сам знаешь, что произойдёт после того, как он, то есть ты, укусишь омегу. Рябина всё ещё гуляет в крови, ослабляет, не даёт сосредоточиться. Но мысли о Чимине пробиваются сквозь этот туман, обжигают, заставляют сердце биться чаще, вопреки всему. — Я справлюсь, — тихо говорит Чонгук. — Нет, — Намджун резко поднимается из кресла, в несколько шагов оказывается у кровати и останавливается, нависая над сыном. В его лице ни тени сомнения. — Ты меня не понял. Я не собираюсь сидеть сложа руки и наблюдать, как эта проклятая блядь разрушает твою жизнь. Мы уедем. Завтра же. — Нет, это ты меня не понял, отец, — Чонгук медленно, с усилием выпрямляется на постели, вскидывает голову, встречая отцовский взгляд с вызовом. — Я не собираюсь сбегать и запирать себя в четырёх стенах из-за Каина. Это моя жизнь, и я никому не позволю её у меня отнять. — Ты не знаешь, о чём говоришь. — Тогда что? Что ты сделаешь, чтобы остановить меня? Закуёшь магией в кандалы? Будешь и дальше травить рябиной, лишь бы я от тебя никуда не делся? Намджун так и застывает на месте, не произнося больше ни слова. Взгляд тяжёлый, лишён прежней жёсткости, но и гнева в нём тоже нет. Только тихая горечь, от которой у Чонгука все внутренности прошивает острыми иглами сожаления. Ведьмак медлит, а затем тянется трясущейся рукой к пучкам рябины над кроватью, срывает один, разрывая нить, бросает на пол. Второй. Третий. Руки дрожат, но он не останавливается, пока последний пучок не падает вниз. — Поступай, как считаешь нужным, — говорит он, прежде чем развернуться и уйти. Чонгук никогда не видел отца таким растерянным, почти сломленным. Словно каждое сказанное сыном слово врезалось в него, оставляя кровоточащие раны, которые не затянуть ни магией, ни временем. У самого в груди саднит от понимания, что на эмоциях ранил близкого человека, не подумав, не придержав язык. Хотел защититься, показать, что он уже не ребенок, а взрослый, способный отвечать за свою жизнь. Но после того, как Намджун уходит, Чонгук понимает: слова — это не просто звуки. Иные из них способны разрушить даже то, что казалось вечным. Отец всегда был рядом, всегда защищал, пусть даже методами, которые Чонгук не принимал. Сейчас же он остался совсем один, трёт лицо ладонями, пытаясь справиться с тем, что разъедает изнутри. Паршиво. Как никогда. Тело ещё ослаблено, каждый вдох отдаётся болью, но Чонгук заставляет себя подняться. Он просто не может оставаться в этой комнате, где стены помнят его собственную глупость. Слова застревают в горле — как сказать, чтобы не сделать ещё больнее? Хватит ли смелости посмотреть отцу в глаза? Коридор тянется бесконечной чередой дверей, Чонгук по наитию находит ту, что ведёт в библиотеку. Намджун всегда выбирает это место, когда ему нужно побыть одному. Пальцы смыкаются на бронзовой ручке, ладонь мгновенно обжигает, будто схватился за раскалённое железо. Альфа отдёргивает руку, шипя от боли, и замечает тусклое мерцание рун на дереве. Красноватые линии переплетаются в замысловатый узор, оплетая дверную раму и ручку. Намджун не хочет его видеть. Поделом. Чонгук больше не касается ручки, лишь прислоняется лбом к холодному косяку и закрывает глаза. — Отец… — выходит у него с хрипом из-за кашля. — Я не хотел тебя ранить. Правда. Слова даются тяжело, едва различимо сквозь толщу дерева, но Намджун всё равно прислушивается. Откладывает старинный свиток, оборачивается к запертой двери. — Я взбесился от бессилия. Из-за того, что ты снова решаешь за меня, не спрашивая. Но это не оправдание. Прости, — переводит дыхание, сильнее вжимаясь лбом в косяк. — Дело не только в этом разговоре. Я устал быть пешкой. Хочу сам решать, кому доверять, кого защищать, ради кого сражаться. И этот омега… — Чонгук сглатывает, проводит языком по сухим губам. — Он важен для меня. Не потому что в его душе осколок истинной пары проклятого, поверь. Поэтому я останусь и буду бороться. С Каином, да хоть с самим Всевышним. Я не откажусь от Чимина. Надеюсь, однажды ты поймешь меня. Пока он говорит, в голове крутится только одна мысль: лишь бы отец не наложил на дверь ничего серьёзнее запирающего заклинания. Лишь бы не оглушающего, не того, что плавит кости и веру: между ними осталось место для примирения, а не только для глухой стены, на которой тускло мерцают руны. «Я не откажусь от Чимина». Намджун знал, что рано или поздно это случится, ещё когда впервые увидел, как маленький волчонок сжимает кулаки и смотрит исподлобья, отказываясь уступать даже в мелочах. Тогда ведьмак утешал себя мыслью, что это просто детское упрямство, что оно пройдёт, Чонгук научится быть гибким, осторожным, дальновидным. Не научился. И вот теперь он стоит за закрытой дверью, весь натянутый, как струна, и требует права на собственную жизнь. Намджун сжимает переносицу пальцами, трёт усталые глаза. Можно было бы удержать Чонгука силой — заклинаниями, рунами, рябиной, всем, чем угодно, — но какой в этом толк? Запереть сына в клетке, чтобы тот ненавидел отца каждый день, пока проклятие не возьмёт своё? Намджун слишком стар и много повидал, чтобы верить в тюрьмы, которые лечат, — они лишь откладывают неизбежное. Вздохнув, он не спеша подходит к двери и проводит ладонью по знакам, отчего те вспыхивают в последний раз и гаснут, оставляя на коже приятное тепло. Когда дверь открывается, коридор уже пуст. Запах Чонгука всё ещё витает в воздухе — горьковатый от рябины, с примесью металла и чего-то живого, неистребимого, что никакая магия не сможет подавить. Упёртостью ребёнок пошёл в него — даже если в жилах того течёт чужая кровь. Оба не умеют уступать, но Намджун хотя бы научился ждать. И сейчас он будет ждать — у этой двери, открытой настежь, чтобы сын знал: дорога назад есть всегда, пусть она и ведёт сквозь самый настоящий ад.* * *
Слухи о нападении у бара разносятся по университету стремительно — нет ни одного уголка, где бы не перешёптывались о том, что произошло. Директор и преподаватели изо всех сил стараются не предавать этому огласки, но их усилия летят в тартарары, когда на пороге деканата появляются люди в строгой форме, а главный из них, представляется детективом Форсби. — Это немыслимо! — господин Такен возмущённо пыхтит, раздуваясь от негодования, и его голос срывается на визг в попытке возразить. — Нельзя же допрашивать детей среди белого дня! Это… — договорить ему не дают, ткнув ордер прямо в его раскрасневшееся лицо. Директор, внезапно почувствовав, как сердце сжимается в груди, оседает в кресле и устало отмахивается, мол, делайте что хотите, только оставьте меня в покое. И они начинают. За первый день детектив со своими помощниками успевает опросить всю футбольную команду, группу черлидеров, всех, кто так или иначе пересекался с потерпевшими Рю и Кёнсу за последний месяц. Даже Тэхён, который видел братьев мельком в коридорах да изредка на трибунах во время матчей и никогда не обменивался с ними ни единым словом, получает повестку в кабинет. Бедный омега дрожит как осиновый лист, при одной только мысли, что кто-то мог заподозрить его в причастности. Конечно же, это не так, но необъяснимый страх перед допросом оказывается сильнее логики. — У тебя же отец полицейский, чего ты так трясёшься? — Чимин мягко поглаживает плечи друга, стараясь передать ему своё спокойствие, но Тэхён лишь качает головой. — Я никогда не видел его в деле. Дома он просто мой отец, без формы и без этого дурацкого значка. — Тебе не о чем переживать, — обнимает, притягивая к себе, и Тэхён чуть заметно выдыхает, расслабляясь в кольце чужих рук. — Это был просто разговор, обычный разговор, — добавляет Чимин, намеренно избегая слова «допрос», потому что знает: для Тэхёна это слово звучит как приговор. — Пак Чимин, вы следующий. Резкий, как удар хлыста, голос полицейского-альфы заставляет обоих омег вздрогнуть и отстраниться друг от друга. Прежде чем подняться, Чимин ещё на мгновение сжимает ладони Тэхёна — крепко, ободряюще, — а затем встаёт и направляется к кабинету, где за дверью его уже ждёт детектив Форсби. Помещение деканата, ещё вчера такое привычное, теперь выглядит почти неузнаваемо: пустой стол, ни единой бумаги, ни привычных кофейных чашек с характерными пятнами на дне — только два стула, поставленные друг напротив друга, диктофон с красным, как глаз циклопа, огоньком и тонкая папка с документами. Детектив Форсби сидит за столом, лицом к двери, руки сложены в замок на столешнице, а взгляд — холодный, ничего не выражающий, — скользит по вошедшему Чимину без тени интереса или приветливости. Он не встаёт, не здоровается — просто кивает на стул, сохраняя каменное выражение лица. Неудивительно, что после встречи с этим элементалем в погонах Тэхёна до сих потряхивает. Чимин садится, стараясь держать спину ровно, но ладони, спрятанные под столом, сами собой впиваются в бёдра, оставляя на ткани брюк мокрые следы от пота. Омега заставляет себя встретиться с детективом глазами, хотя внутри всё сжимается в тугой ком, а по позвоночнику пробегает волна озноба. Держится, не отводит взгляда, потому что знает: если сейчас покажет слабость, Форсби это прочитает и использует против него. А тот не торопится: медленно перелистывает бумаги, будто проверяет выдержку студента, и тишина затягивается ровно настолько, чтобы Чимин успел почувствовать себя нашкодившим школьником, которого вызвали на ковёр к директору. Вопросы начинаются с общего: знает ли Чимин Рю и Кёнсу, в каких они состоят отношениях. Чимин отвечает спокойно, перечисляя очевидные факты: учатся в одном университете, близнецы играют в футбольной команде, а он — капитан черлидеров, их пути пересекаются только в те дни, когда стадион гудит от криков болельщиков. За пределами игр они никогда не общались, у них нет общих друзей, и Чимин, если честно, никогда не интересовался их жизнью, потому что братья Ли всегда оставались для него просто лицами — частью университетского пейзажа. Такими же привычными, как скамейки в парке или старая ива у входа, не более того. Затем Форсби переходит к более конкретным деталям: где был в вечер нападения, во сколько уехал с матча, был ли кто-то с ним. Чимин без запинки описывает всё по порядку: сразу после матча он уехал домой, сел в своей комнате и до поздней ночи не выходил оттуда, пересматривая старые дорамы. На уточняющий вопрос, может ли кто-то подтвердить это, он протягивает детективу телефон с открытым заказом из службы доставки — там есть точное время, адрес и даже имя курьера. Пробежавшись по экрану беглым взглядом, Форсби вынужден признать, что алиби звучит более чем убедительно. Однако, когда Чимина спрашивают не замечал ли он за близнецами странного поведения, ссор с кем-то из окружения или угроз в свой адрес в последние дни перед случившимся, — в голове омеги всплывает лицо Чонгука. Того самого, кто исчез в тот же вечер, не оставив ни сообщения, ни объяснения. Но Чимин не произносит имени альфы, не выдаёт ни единым жестом, что у него есть хоть какая-то зацепка, — он просто качает головой, повторяя с той же ровной интонацией: не замечал, не в курсе. И всё же внутри него шевелится сомнение: зачем полиции искать врагов Рю и Кёнсу, если весь университет знает, что близнецы сами постоянно лезут в драки и наживают врагов на ровном месте? Вдруг на них вообще напал кто-то не из студентов? Мало ли отморозков шатается ночами по улицам. И почему в этом деле так много бумаг, будто речь идёт не о простом разбойном нападении, а о чём-то гораздо более серьёзном и мрачном? Форсби закрывает папку, откидывается на спинку стула, и в его голосе, когда он произносит, что вопросы закончены, проскальзывает едва уловимая настороженность. Детектив предупреждает Чимина, что если тому станет что-то известно о драке, о том, кто мог навредить близнецам или кто был с ними в тот вечер, то лучше сообщить сразу, потому что скрывать информацию — значит подставлять себя под удар. Чимин кивает, поднимаясь на негнущиеся ноги со стула и уходит. До самой двери он чувствует тяжёлый взгляд детектива на себе. Выходя из кабинета, ловит себя на мысли, что не солгал ни в одном слове, ни разу не исказил правду, лишь кое-что утаил, и сделал это не ради себя, а ради того, кого даже не может назвать своим другом. Он понятия не имеет, причастен ли Чонгук к тому, что случилось с Рю и Кёнсу, не знает, был ли альфа в том переулке или это просто совпадение, но зачем-то, вопреки здравому смыслу, не хочет даже косвенно наводить на Чона подозрения. — Они что-нибудь упоминали о Чонгуке? — спрашивает Чимин уже сидя в кафе после пар. Он рассеянно помешивает ложечкой подтаявшие кубики льда в своём айс-латте, следя за тем, как они кружатся в мутной жидкости. Тэхён, занятый тем, что слизывает взбитые сливки с верхушки своего фраппучино, от неожиданности чуть ли не давится и кашляет, прикрывая рот ладонью. — Нет, — отвечает он, отдышавшись. — А должны были? Чимин пожимает плечами и отворачивается к окну, за которым серое осеннее небо мерцает редкими вспышками молний. Есть что-то зловещее и символичное в том, как стремительно портится погода: вот-вот должен пойти дождь. — Хочешь, я позвоню Юнги и узнаю? — предлагает Тэхён, уже доставая телефон и открывая список контактов, больше не в силах вот так сидеть, сложа руки, и молча наблюдать, как друг места себе не находит после встречи с детективом, хотя сам же ещё утром уверял, что переживать не о чем. Чимин и правда хочет отказаться — вновь пустить пыль в глаза с показным безразличием, но затравленный взгляд выдаёт его с головой. Злость и обида на Чонгука, исчезнувшего после того поцелуя на глазах у всех, вдруг отступают. Что, если он не имел возможности связаться? Не потому что не хотел, а потому что физически не мог: лежал где-то в палате без сознания, или у него телефон отобрали, или случилось что-то ещё, о чём Чимин боится даже думать. Но тогда бы детектив упомянул третьего пострадавшего, разве нет? Или не счёл нужным? Чимин погружается в свои мысли так глубоко, что перестаёт слышать голос Тэхёна, реальность перестаёт для него существовать: не хочется возвращаться, ведь там, на поверхности, придётся столкнуться с пугающей правдой. На несколько бесконечных секунд он теряется в этой пустоте, пока где-то на периферии сознания не пробивается голос друга — сначала далёкий, как эхо, а затем всё более отчётливый. — …так что с ним всё в порядке. Словно пробуждаясь от долгого сна, Чимин моргает, постепенно фокусируясь на лице Тэхёна. Тот уже убрал телефон и теперь доедает остатки взбитых сливок, опуская ложку в пену с какой-то детской беззаботностью. — Он тоже уже был в участке, дал показания. Через пару дней вернётся на учёбу. Юнги сказал, что с ним всё хорошо, возникли какие-то семейные дела, типа того. Чимин делает глубокий вдох и медленно выдыхает, чувствуя, как с души сваливается камень, который давил на грудь все эти минуты. Пальцы разжимаются, и он только сейчас замечает, как сильно впивался ногтями в ладонь, оставив на коже полумесяцы следов. — Вот и славно, — старается, чтобы голос звучал безразлично, но всё равно выходит хрипло, сдавленно, будто он только что откашлялся. Тэхён смотрит на него с выражением, в котором читается желание что-то добавить, но не решается, вместо этого тянется к своей кружке и делает глоток, давая Чимину время переварить новость. Теперь, когда он знает, что Чонгук цел и беспокоиться не о чём, он может вернуться к своему привычному состоянию и делать вид, будто его не трогает тот факт, что этот невыносимый грубый альфа снова заставил его что-то почувствовать. Осталось только убедить замолчать глупое сердце, твердящее: Тебе не всё равно.
