Февраль-март. "Заброшки"

       — Мардж Эванс… — Глаза Дженкинса потускнели, и лицо враз состарилось. — Переехала сюда из Филадельфии. Маленькая, быстрая. — Сделал пальцами смешное движение. — Черные кудри штопором, зеленые лисьи глазки; вечно смеющийся болтливый рот. Родинка на виске… ее, кстати, я ненавидел больше всего. Почти, как и нежелание впадать в экстаз при виде меня, что с удовольствием делали другие — за последний школьный год «завязанных узелков» накопилось немало. Мардж изводила вконец лишь одним своим присутствием. Да так, что редкий день обходился без перебранки. «Что с губами, Эванс? Опять математику отсасывала?», — было привычно шутить таким образом — бабы для меня были чем-то ничтожным, рожденным доставлять удовольствие. Только я всегда упускал одно — это Мардж. И она всегда сверху: «Извини, Дженкинс, пришлось нарушить очередность. Два следующих раза он только твой». Все ржут. Ей — плевать. Знай себе крутит на пальце локон. А я… Хорошо, что общих уроков у нас в тот день было мало. Иначе прибил бы. Или еще что… Правда, до разборок в тот раз так и не дошло. «Влюбился в меня, Дженкинс? — саданула словами, сбив с ног. — Глаза у тебя… детские, что ли. Не лгут». Потом весь вечер пялился в зеркало, разглядывая свои глаза. И совсем они были не детские, обычные, как всегда. Но, хрен знает, стоило вспомнить ненавистную родинку, и в них что-то неуловимо менялось. Да, я любил ее.       Дженкинс вздохнул глубоко и принялся чересчур сосредоточенно нарезать омлет на кусочки. Ловко орудуя приборами, в огромных лапах особенно хрупкими. — Но ей так и не сказал. Ни тогда, когда перестал менять девчонок. Ни тогда, когда улетал к заливу, не зная вернусь ли… Так что не очень-то затягивай, признавайся сразу. — Что люблю? — впервые озвучиваю вслух реальное чувство. — И вас ничуть это не смущает? — То, что парни любят друг друга? — Снова ухмылка, и у глаз собрались частые морщинки. — Ни капли. Брат Мардж, Стивен, был геем. И парня тверже я в жизни не видел. Джас такой же. Настоящий мужик. — Почему «был»? Сменил вкусы? — промахиваюсь с окурком и гашу прямо об стол. Спохватившись, начинаю спешно смахивать пепел, но твердая рука приказывает: оставь. — Не успел катапультироваться…       Притих, вспоминая. Негромко прочистил горло и продолжил: — Уже потом, после всего, меня нашел его сослуживец. Передал кое-какие вещи, оставшиеся на базе: крокодиловый бумажник с фоткой молоденького улыбчивого паренька в форме выпускника летной школы в Майами и игральные кости. Такие, знаешь, цепляют в машинах. — Знаю. Драгрейсеры любят подобную хрень. — Вот в последний свой вылет Стивен забыл эту чертову игрушку. А она у летчиков как талисман. Правда это или нет, но Стива больше нет. Он навсегда остался там, в песках… — А вы из них, как выбрались? — Ранение при взятии Эль-Бусайи, двадцать пятого февраля девяносто первого. А спустя три дня вся эта свистопляска, мать ее, была кончена. Но хрен я выбрался… Вернулся, вроде, все пошло на лад. Дом, жена. Любовь. Ребенок должен был родиться. Но кто-то опять бросил кости не глядя: Мардж умерла в родах, и маленький Стивен… вместе с ней. Вот только тогда и началась настоящая война. Пил так, что не помнил ничего неделями. Если бы не Аннабель — подох бы. — Аннабель? — имя невидимой мисс подействовало расслабляюще, смягчая груз тяжелой исповеди. — Знаком с ней?       Качаю отрицательно головой. — Фантастическая женщина. Нашла меня в местном баре пьяного вдрызг. Встрепенула как следует. Притащила к себе. Отмыла-откормила. Потом сюда привела, к мистеру Моррису. Уговорила взять садовником. «Ландшафтный дизайнер», издевается малыш. Чудный пацан. Когда познакомились, ему лет девять было. Вот ради него я и держался. Он — мой Стивен.