Февраль-март. "Заброшки"

             Но так и сидим, не двигаясь, в каком-то странном замешательстве. Хотя могли бы рвать друг на друге шмотки уже минуты две как.       Правда, не совсем бездействуем: Тэйлор смотрит прямо перед собой и тихо краснеет.       Я же сдерживаюсь, чтоб снова не схватить его за шею и не зашептать в маленькое малиновое ухо вожделенное: «хочешь, отсосу тебе прямо здесь?»       Только медсестры далеко, на утренней Фуллер зрителями не особо разживешься… Остается одно — ждать, пока Тэйлор отомрет и согласится отработать без оваций. Впрочем, моя, стоячая, ему гарантирована незамедлительно.       И тут он резко, уловив, видимо, нужный момент, приходит в себя и жестко командует: — Идем!       Сплетать патлы, пускать в ход зефирный «томагавк»?..       Или топот племени оголодавших расслышал?       «Сперва надо ухо к земле приложить», — адски тянет подъебнуть, настолько он сейчас решителен.       Молчу — неимоверных усилий стоит ему эта решимость — бирюза во взгляде потемнела, еще сильнее заполыхали щеки, затрепетали тонкие ноздри от частого дыхания…       Пока он не передумал и от страха снова не нажал на газ, спешно выбираюсь из пахнущего табаком автомобильного нутра. Он следом. И, синхронно хлопнув дверцами, торопливо направляемся к дому. Все еще сохраняя между собой небольшое расстояние.       На входе нетерпеливо набираю код, и когда дверь чуть слышно клацает, бросаю, нарочно грубо: — Давай, Перси, шевели булками — Фельдман, блядь, заждался!       Шлепнуть бы еще по этой «сдобе», прикрытой щегольским пиджачком. Чисто для ясности момента.       Не осмеливаюсь. Просто пропускаю вперед, и Тэйлор ловко, будто тысячи раз так делал, ныряет под решетку подъемника.       Но подойти ближе не решается. Забивается в угол и продолжает краснеть, нервно поглядывая сквозь рваную челку.       Поехали…       В сравнении со стеклянно-никелированной легкостью госпитального лифта древний, заебаный еще со времен депрессии «ящик», еле тащится, надсадно скрипя плохо смазанным блоком. Зато сия мучительная медлительность дает фору в целых полминуты. Прежде, чем тяжелая сталь оглушительно шарахнет у нас за спинами, возвращая в прошлое.       Нет, в будущее. — А что если там… — то ли рассуждает, то ли спрашивает Тэйлор. — Воры? Марсиане? Любопытные дамочки в цветном?. — Мы… — Поднимает пылающее лицо с испуганными детскими глазами. — Так и остались… с той ночи.       Не бойся, не остались. Я же выгнал тебя тогда. Дурак… От страха, не иначе… — Повезет — сообразим на четверых, — стараюсь звучать весело, а сам хриплю: горло вдруг иссохло. — И кого выберешь? — В посветлевшем взгляде мимолетно промелькнул прежний шал, и невозможность касаться становится почти невыносимой.       Многозначительно пожимаю плечами, и он, догадавшись, слепит чистейшим жемчугом: — Тогда мне… Целых два Кинни достанется. Представляешь? — Еще бы…       И тут уж исполняю давно задуманное: дергаю на себя, цепко ухватив за шею, и прижимаю к груди пылающее огнем лицо. Отчего бесконечно густая волна неизбывного счастья вязко вскипает где-то меж ребер. И уже ничего не хочется, только чувствовать кожей этот восхитительный жар… — Ты, помнится, страшно спешил к Фельдману… — прерывает мои сладостные мечтания неромантично настроенный Тэйлор, весьма ощутимо кусая за подбородок. — Ауч!       Очухался-таки, команч белобрысый. Черти пляшут в хитрющих зенках.       Или это смелость отчаяния? Когда муки неизвестности принуждают к немедленным действиям. Лишь бы поскорее все разрешилось.

***

      Потому снова, как утром, послушно отдаю ему ключ.       Берет, секунду помедлив. Взвешивает в ладони.       Делает глубокий вдох и проворно вгоняет в скважину его худое длинное тело…

***

      Дверь грузно отъезжает, и Тэйлор медленно переступает порог. Сделав нескольких несмелых шагов, не останавливается в восторженной растерянности, а двигает дальше, изучать пространство, равномерно залитое янтарным солнцем.       Неистово-страстных заявлений вроде, «как же я, блядь, мечтал сюда вернуться!», ожидать не стоит. Тэйлор непременно выдаст что-нибудь свое. И чтоб не мешать ему вырабатывать мнение, ретируюсь к бару. Где залпом — плевать, что утро, ситуация требует — выдуваю не меньше двух унций. А подумав, добавляю еще. — Знаешь, я как-то все иначе запомнил… — Тэйлор подает голос из обеденной зоны.       Перед этим пощупал орхидеи на столе, рассмотрел фотки на комоде, проверил задницей упругость барселонского кресла. — …мягкий кобальтовый сумрак. Эдакая уютная бархатная западня… А сейчас…       Доходит до кухни и там зависает, очарованный переливами солнечного света на нержавеющей стали. — …а сейчас день. Другое освещение, другой валёр… — Разочарован? — Наоборот. Настоящий дом бога — столько воздуха… — Вскидывает руки, готовый взлететь. — Кстати, — голос враз посерьезнел, но глаза смеются, — экскурсии устраивать не пробовал? По сотне можешь брать за посещение. И это одной только спальни… — заканчивает осмотр, уткнувшись взглядом меж перегородок, где во всем своем королевском величии виднеется кровать, туго затянутая синим. — С каких хуев такие расценки? Там же Линкольн не спал… — Один он только и не спал… — подпрыгнули светлые брови.       Можно, конечно, развить тему полного непринятия геронтофилии, начать убеждать в совершенно противоположных наклонностях. Увязнуть по самые яйца в словесной эквилибристике…       Не хочу.       И Тэйлор не станет: уже сбросил пиджак, стянул футболку, вернул на место, съехавший набок жетон.       Теперь ждет, пока доделаю то же самое, сваливая шмотки неопрятной кучей.       Да вот поправлять мне нечего. Разве только стояк, неудобно натянувший ткань штанов.       Но Тэйлор опережает: подходит в притык и, пристально глядя в глаза, спускает с меня все слои разом, ловко справившись с застежкой. Затем, встает на колени, не отсосать — разуть и снять носки.       И понеслась по спине щекотная волна. От быстрых движений настойчивых пальцев. И неожиданного осознания: презерватив выбирать ему… — Здесь? — спрашивает шепотом, кивая на диван.       Отвечаю еле заметным кивком в сторону спальни.       Отчего боевой раскрас на его щеках становится еще ярче.